Утром седьмого числа я разделил силы за завтраком.

— Мы с Варей и Семой идем в городской архив. Поднимем все, что за тридцать лет писали про Шершня: города, музеи, приметы. Хочу знать этого человека лучше, чем его знает стража.

— А мы? — спросила Ася.

— А вы с Виктором должны пойти выяснить, где живет Шершень. — Я посмотрел на Виктора. — Думаю, у тебя есть такая возможность?

Виктор ровно кивнул.

— Есть. Мой знакомый из Новограда не общался с Шершнем напрямую, он передал мое послание через одного посредника. Я подсмотрел его адрес, так что знаю, откуда начать.

— Не думаю, что ты имел право так делать, — вздохнул я, уже не особо удивляясь. — Посредники по идее должны быть неприкасаемы.

— Я перестраховался и подглядел. — Он пожал плечами. — Привычка.

— Скверная привычка.

— Возможно. Но сегодня она нам пригодится.

Крыть было нечем. Я вздохнул и отдал Асе последние распоряжения: в квартиру не лезть, разговаривать через дверь, по возможности не жечь дом.

— По возможности, — согласилась Ася.

* * *

Городской архив Москова занимал бывший таможенный склад: потолки в два этажа, стеллажи до самого верха, запах пыли и клея. Варе эта работа была явно очень интересна. Она за четверть часа выяснила у служителя, где лежат подшивки уголовной хроники, заказала сразу двенадцать годовых томов и расставила нас по местам: Сема таскал и открывал, я читал и выписывал, она сверяла годы и города.

— Ищем осу, — сказала она. — Про кражи писали по-разному, по крайней мере пока не придумали ему псевдоним, но осу, думаю, поминали всегда. Это его подпись, по ней и пойдем.

Дело двигалось. К полудню на моем листе стояли пометки о девяти кражах за первые десять лет: два музея, три частных собрания, ювелирный дом, банковское хранилище и две выставки. Пока что только в Российской Империи. Везде одно и то же: замки открыты, а не сломаны, охрана ничего не слышала, на месте пропажи сухая оса.

— А зачем оса? — спросил Сема, заглядывая через мое плечо. — Это же улика.

— Это не улика, — сказала Варя, не поднимая головы от подшивки. — Это подпись. Что-то вроде вызова: «Это сделал я, и вы меня все равно не найдете». Художники так метят работы.

— Воры, — поправил Сема.

— Для него это, боюсь, одно и то же.

[Милый. Они пришли.]

Я замер и стал слушать.

Лавка вела мне рассказ через Асин маячок, вполголоса, как читают вслух у постели. Доходный дом на Мещанской, четвертый этаж, дверь, обитая клеенкой. Виктор постучал. За дверью долго шаркали, потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щели появилось лицо.

[Морда криминальная, милый. Лицом я бы это не назвала. Смотрит на них, будто они ему должны.]

Дальше я повторял про себя то, что узнавал от Лады. И представлял в голове картину.

«Чего надо?» — спросила морда.

«Поговорить о человеке по прозвищу Шершень», — сказал Виктор.

«Не знаю таких. — Пауза, взгляд сверху вниз, сквозь щель это было особенно удивительно. — А вот кто вы такие, я выясню к вечеру. У меня, чтоб вы понимали, знакомства. Я людям поставляю, вам такие люди во сне не снились. Одно мое слово, и вас в этом городе будут собирать по частям. Барышню может быть на день попозже», — он ухмыльнулся.

«Мы заплатим за сведения», — ровно сказал Виктор.

«Я не против продать, но вы не выглядите, как те, кому это по карману. Идите, у кого попроще спрашивайте».

[Ася молчит. Виктор улыбается. Честно скажу, мне чуть-чуть нравится, как он улыбается.]

«Хорошо, — сказал Виктор. — Тогда я передам Мостовому, что вы заняты».

Тишина в щели продержалась секунды две. Потом дверь захлопнулась, и за ней загрохотало: связной бежал к окну.

Цепочку Ася сожгла, не прикасаясь к двери. Дверь распахнулась от толчка, и поперек комнаты, между связным и окном, встала стена огня, от пола до потолка, ровная, как занавес. Ни одна занавеска не занялась. Пламя стояло и ждало.

Связной сел на пол там, где его застало пламя

— Господа. Господа, я же не знал! Я же не со зла. Спрашивайте что хотите!

[Они его пальцем не тронули, милый. Он сам все. Виктор спрашивает, Ася огонь подводит на полшага, когда тот мнется. Работают, будто всю жизнь вдвоем людей допрашивали.]

Я записывал за Лавкой на обратной стороне своего листа. Как выходят на Шершня, где старик бывает, как расплачивает и так далее. И главное: где Шершень живет. Рождественская улица, дом семь, второй этаж, квартира окнами на улицу.

«Только не говорите ему, что от меня были проблемы! Умоляю. Он же не человек. Он же…»

[Он заплакал, милый. Виктор попрощался. Ася погасила стену и сказала, что даже жалко, что не пришлось никого поджигать.]

— Уверен, она для сохранения образа.

Я отложил карандаш и посмотрел на свои руки. Итак, наглец, который грозил собрать нас по частям, сломался от одной фамилии. Про новоградского знакомого Виктора я не знал ничего, но, очевидно, это был не просто делец с деньгами.

— Петр Алексеевич, — Сема поставил передо мной очередной том, — я нашел про Шершня еще. Тут двадцать лет назад про него целый разворот.

Мы читали до вечера. Варя нашла заметку о том, как в Генуе Шершень унес камею прямо с выставки, открытой для публики, и никто не увидел момента. Сема нашел портрет: полицейская гравюра, молодое узкое лицо, ничего общего с нынешним стариком, кроме спокойных глаз.

Служитель уже гремел ключами и гасил лампы над дальними стеллажами, когда я перевернул страницу тридцатипятилетней давности, повел пальцем по строчкам и остановился.

— Нашел!

* * *

Утром восьмого января Виктор поднялся раньше всех, выпил кофе стоя и надел пальто.

— Вернусь к вечеру, как договаривались.

Сема остался при Варе, а мы с Асей отправились на Рождественскую.

Дом семь оказался крепким четырехэтажным домом со швейцаром в подъезде и чистым двором: не богатство, но достаток. Мы прошли мимо по другой стороне, и я на ходу потянулся перстнем ко второму этажу.

И уперся в глухоту. Не в пустоту, а именно в глухоту: квартира не читалась вовсе, будто вместо нее в доме стоял кусок скалы.

— Экран, — сказал я. — Квартира закрыта от магии.

Ася на ходу сняла варежку, повела пальцами и спрятала руку обратно.

— И от колдовства тоже. Такое стоит очень дорого и ставится не за один день.

— Он, похоже, ждал мести. И закрылся заранее, еще до проникновения к нам.

Ставни на втором этаже были закрыты все до одной. Дома он, нет ли, понять было нельзя, и свои трофеи такой человек дома держать не станет. Но другой ниточки у нас не было. Оставалось ждать.

Идеальное место для поста нашлось напротив: дом чуть выше, с покатой крышей и чердачной дверью с последнего пролета лестницы. Замок на дверце зарос ржавчиной так, что дужка прикипела к корпусу: сюда явно не поднимались годами, и беспокоить нас было некому. Я открыл его телекинезом и мы поднялись.

С крыши подъезд дома семь лежал как на ладони. Мы устроились за парапетом, на старых досках, и приготовились ждать.

Через час я перестал чувствовать пальцы на ногах. Ася раскрыла ладонь, и над ней встал лепесток огня. Она двигала его между нами, как двигают лампу, и огонь шел за ее рукой без единого рывка. После тетрадей Аглаи ее пламя стало другим, куда более послушным.

Но лепестка на двоих не хватало, а больше использовать не стоило, могли заметить с улицы. Я спустился и в двух кварталах нашел скобяную лавку. Походная печка стояла в углу, на ней спал кот.

— Труба в комплекте, — сказал хозяин, снимая кота. — Дрова можно взять у соседа.

— Возьму печку, а еще котелок и несколько мисок и ложек.

— На рыбалку собрались? — Он покосился в замерзшее окно.

— Вроде того.

— Ну, клева вам.

Протащить все это на крышу через небольшую дверцу не получилось бы, так что я со двора поднял печку на крышу телекинезом, медленно, вдоль глухой стены, пока Ася следила за улицей. Вязанки поехали следом, одна за другой.

— Со стороны это выглядит очень странно, — сообщила Ася, принимая печку через парапет. — Хорошо, что двор глухой.

Через полчаса печка гудела, снег вокруг нее подтаял кольцом, и жизнь сделалась переносимой. Но день шел, в дом Шершня входили и выходили люди, которых, чтобы не заглядывать через парапет и не обнаруживать себя, я ловил перстнем, а его самого так и не было.

В шестом часу зажглись фонари. Кухарки несли корзины. К дому семь подъехал возчик с дровами. Ставни на втором этаже не шевельнулись ни разу.

— Может, его и нет дома, — сказала Ася к ужину.

— Может.

Шершня мы увидели где-то в девятом часу. Он шел по своей стороне улицы, я сразу узнал его походку. Мы осторожно подобрались к краю крыши и выглянули. К сожалению, хотя с такой дистанции я и мог примерно определить образ человека: его рост, вес, походку и все такое, более тонкое сканирование было невозможно, слишком маленькая была цель, по сравнению, например, с той же квартирой.

— На нем амулеты, — тихо сказала Ася. Она смотрела на него поверх парапета, не мигая. — Много, и все дорогие. Такие глушат и тонкую работу, мое внимание он даже не заметит, и прямую. Огонь они будут есть, пока сами не рассыплются пеплом.

— То есть он подготовил не только квартиру.

— Ага.

Шершень скрылся в подъезде. Мы остались ждать: если выйдет, пойдем за ним. Он не вышел. Улица опустела, печка съела все свои дрова, и к одиннадцати мы окоченели так, что Ася прятала руки в рукава по локоть, а я разучился шевелить лицом. Я уже решил снимать пост до утра, когда у подъезда появился человек.

Мы снова выглянули, вглядываясь в него под фонарем у входа. В дом семь, к швейцару и чистому двору, шел оборванец. Пальто на нем было рваное по подолу, шапка чужая, размера на два больше, штаны дырявые. Вся эта одежда не могла греть даже в оттепель, не то что в такой мороз.

— Это не жилец, — сказал я. — И не гость жильцов. Это гость Шершня, почти наверняка.

Оборванец пробыл внутри двадцать минут. Потом дверь выпустила его, и он заспешил прочь, засунув руки под мышки.

Мы накрыли печку рогожей и спустились следом.

Гость не петлял и не проверялся, вряд ли был профи. Он просто шел, быстро и прямо, через ночной город, и город менялся у него под ногами: фонари становились реже, потом кончились совсем, мостовая перешла в накат, накат в колеи.

Мы держались в сотне метров. Ася вполсилы вела невнимание на него и редких встречных: припозднившийся мастеровой скользнул по нам глазами и не увидел, двое у кабака не повернули голов.

Один раз оборванец остановился, и мы вросли в забор, но он всего лишь перематывал тряпку на сапоге. Через час с лишним он привел нас на дальний край трущоб, туда, где дома были уже не общими и каменными, а частными и деревянными. Хотя это и домами-то назвать язык не поворачивался.

Он вошел в маленький домик в один этаж. Мы встали за сараем напротив и стали ждать света в окнах. Света не было. Две минуты, пять. Окна оставались черными. И наружу он явно никак не выбирался.

— Пойдем внутрь, — сказал я.

Дверь оказалась не заперта. Внутри была одна комната: печь, топчан, стол, ни одной личной и обжитой вещи. И ни одного человека. Окна закрыты изнутри, щеколды в инее, их не открывали с осени.

Я прошел комнату перстнем: пусто. Ни мерцания, ни контура.

Пол был из широкой доски, серый от времени. Я посветил вдоль него фонарем, низко, от стены, и в двух шагах от печи увидел то, что искал: четыре доски были чуть другого оттенка. Я прошел по ним, аккуратно топнул: звук тот же, что везде, никакой пустоты под ногой. Тот, кто это делал, знал, что пол могут простукивать.

— Здесь.

Ася встала рядом и раскрыла ладонь.

— Взорвать?

— Рано. Дай просто пламя. И держи его плотным.

Она свела огонь в шар размером с яблоко. Я взял его телекинезом, и это оказалось трудней всего, что я делал за последнее время: огонь не имеет края, его нельзя ухватить, его можно только сжимать со всех сторон сразу.

Первая игла расплылась, не дойдя до пола. Вторая ушла в доску на палец левее, чем надо, и оставила черную борозду.

— Плотнее, — попросил я сквозь зубы.

— Куда уж плотнее… Держу.

С третьего раза игла легла куда надо: тонкая, не толще спицы, белая на острие. Я повел ее вдоль стыка, туда, где по моей прикидке сидели петли. Дерево зашипело, потянуло горелым, и под доской коротко хрустнул металл. Потом второй раз, дальше по стыку.

Люк поднялся за край, тяжелый, на прожженных петлях. Под ним открылась лестница, и она уходила куда глубже, чем положено погребу: я насчитал двадцать ступеней, прежде чем фонарь уперся в поворот.

Мы спускались тихо. За поворотом было еще столько же ступеней, и снизу впервые донесся звук: возня, стук дерева о дерево и глухая ругань вполголоса. Внизу показалась дверь, и человек за ней был в двух шагах.

Я показал Асе: ты огонь, я руки. Она кивнула. Я толкнул дверь.

Помещение было маленькое, в четыре шага, с земляным полом. Посередине стоял раскрытый длинный ящик, рядом холщовый мешок, и оборванец, стоя на коленях, перекладывал из ящика в мешок оружие.

Я успел увидеть два пистолета, винтовку с коротким стволом и серые пластины бронежилетов, а потом между ним и дверью встал огонь. Руки я телекинезом прижал к бокам так, что мешок упал.

Вязали его его же веревками, моток лежал тут же, на крышке ящика. Он не сопротивлялся: обвис и мелко дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу.

Я присел у ящика. Пистолеты были армейского образца, ухоженные, винтовка новее пистолетов, жилеты тоже очень качественные. Значит, вот каким должен был быть следующий ход.

Тридцать лет без единого силового дела, и вдруг ящик оружия. Похоже, Шершень увидел в музее, на что способны Сема и Ася, и приготовился к настоящей битве.

Дело было явно не в лиарите. Скорее в том, что у него из-под носа впервые в жизни увели добычу. Это было личное.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— И… Илья.

Надо же. Я мысленно попросил прощения у нашего Ильи.

— Рассказывай, Илья. Все и по порядку.

Ася повела ладонью, и пламя у двери качнулось так выразительно, что Илья заговорил и уже не останавливался.

— Я курьер! Я только курьер, вот честное слово! Мне сказали: сходи по адресу, получи указания, забери мешок с этим всем, оставь где велено. Все! Я даже не знал, что тут будет, мне самому страшно до чертиков стало, когда я эти пушки увидел! Я в жизни ни в кого не стрелял!

— Указания, — сказал я. — Слово в слово. Что тебе сказали? Куда доставить оружие?

Мешок Илья должен был не отдать кому-то на руки, а оставить в условленном месте, в заброшенном почтовом ящике на углу Костомаровского переулка, этой же ночью. Мешок заберут в пять утра.

— Кто заберет?

— Не знаю. Мне велели оставить и уйти. Я и собирался…

— Верю. В пять утра, говоришь.

— Ну, до пяти в смысле.

Ася наклонилась к нему, и Илья вжался в ящик.

— А если бы тебя попросили стрелять из оружия, что ты тащил? — спросила она. — За хорошие деньги.

— Я… — Он сглотнул. — Я бы не стал. Наверное. Барышня, я дров наколоть могу, я грузчиком могу, я…

— Сиди уж, грузчик, — сказала Ася и выпрямилась.

Мы оставили его в подполе, связанного, спиной к ящику. Я проверил узлы дважды, ослабил тот, что пережимал запястье, и поставил рядом ковш с водой.

— За тобой придут, — сказал я. — Не завтра, но придут. Сиди тихо, и все у тебя кончится лучше, чем могло.

— А… а кто придет?

— Кому надо, тот и придет.

Он закивал так, будто ему пообещали помилование. Люк мы опустили на место; без петель он лег криво.

Почтовый ящик на Костомаровском был старый, жестяной, с дверцей на ключе и прорезью, забитой снегом. Ася открыла дверцу по-своему, без ключа. Внутрь, на ржавое дно, я положил две вещи. Асин маячок, теплый кругляш, который она сняла с шеи и подержала напоследок в кулаке. И записку на листке из блокнота:

«Ты хотел украсть наше, мы украли твое».