С площади мы ушли уже часа в четыре. Пошли просто так, без цели, вдоль набережной и дальше, куда выведет улица. Я держал Виктора рядом с собой, а не позади всех, и первые кварталы разговор тянул сам.

— Что здесь стоит смотреть тому, кто приехал на неделю? — интересовался я.

— Смотря на что вы готовы тратить деньги. — Виктор кивнул на ряд лавок с расписными ставнями. — Вот сюда не заходите. Приезжему тут накинут вдвое, и еще спасибо скажите, что не втрое. За углом, у мостика, то же самое продают по честной цене. Из настоящего в городе хороши купеческие ряды за рекой.

— А куда приличный человек идет есть? — спросил Сема.

— В трактир «Медведь» на Ордынке. Половину столичных ресторанов держат люди, которые сами едят в «Медведе».

— А калачи там есть?

— Калачи я не ем, не в курсе. Я лично когда тут бываю, беру открытые пироги у бабки на углу Пятницкой, она печет с фермерским сыром.

Сема посмотрел на меня.

— А с ним все в порядке? — сообщил он вполголоса. — Он мне так нормально ответил…

— Я всегда отвечаю нормально и честно, когда мне это ничего не стоит, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Это самая дешевая из моих привычек.

На повороте к церкви Варя остановилась перед фасадом со старой скульптурой в нише и спросила, знает ли он, чья работа.

— Школа Ратмира, но не сам Ратмир. Ученик. Складки сделаны правильно, но руки не его: у Ратмира пальцы короче, чем положено анатомически, он этим грешил всю жизнь.

— Ратмир не грешил. Это его манера.

— Манера, которую он не мог исправить и сам это всегда говорил, называется грехом, Варвара Дмитриевна. Иначе у каждого сапожника манера.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на нишу еще раз, внимательно, на руки.

— Пальцы и правда короче, — сказала она наконец, очень недовольным голосом.

— Я не сказал, что ученик хуже, — уточнил Виктор.

Спорили они еще два квартала, и к чайной на углу Варя уже смотрела на Виктора чуть другими глазами.

Ася держалась дольше. За чаем она сказала ему всего несколько фраз, и каждая была проверкой. Виктор отвечал все также предельно честно, с вызовом и отчасти даже с наглостью, но при этом с огромным знанием и искренним интересом к множеству тем. Стоило признать, для его возраста он был поразительно эрудирован.

К ночи он заговорил первым, чего я от него не ждал вовсе. Мы шли по узкой улице за рынком, и он сказал, что десять лет назад здесь стояли одни скобяные ряды, а теперь сплошь ювелирные вывески.

— И что это значит? — спросил Сема.

— Что город богатеет, — сказала Варя.

— Что город перестает делать вещи, — сказал Виктор. — Скобяные ряды кормили тех, кто работает руками. Ювелирные кормят тех, кто уже все заработал.

— В Грозове, — сказала Ася, — за десять лет скобяных рядов стало больше, хотя там рост экономики тоже на лицо. Дело не в городе, а в том, кто в нем сидит наверху.

Виктор повернулся к ней.

— Вот это уже разговор, — сказал он.

Договорить они не успели: Сема увидел лоток с горячими пирогами и повел всех туда, и спор остался незаконченным.

У лотка Сема с Виктором застряли, заспорив из-за начинки. Варя придержала меня за рукав, и мы отстали на шаг вместе с Асей.

— Он невыносимый, — сказала Варя тихо. — Но что-то в нем изменилось по сравнению со вчера.

— Он считает, что во всем прав, и беда в том, что почти всегда так и есть, — сказала Ася, фыркнув. — Я бы предпочла, чтобы он ошибался почаще.

Варя помолчала.

— Петь, а он правда думает, что мы после Грозова его простим?

— Он ни о чем таком не думает, — сказал я. — Ему нужна Лена. Все остальное он терпит, и нас в том числе.

Сема принес всем по пирогу. Виктор от своего откусил и сказал, что с капустой все-таки вчерашние.

Уже в десятом часу, у витрины с часами, где я застрял, Ася вдруг сказала себе под нос:

— А фрак-то я так и не подпалила.

— Какой фрак? — переспросил Виктор.

— Не важно, — сказала Ася и махнула рукой.

К полуночи мы вернулись на Большую площадь. Она была уже не та, что днем. Толпа стояла плотно, от края до края, гул шел ровный и густой, а над ним, метров на двадцать вверх, горела ель. Но Сема шел первым, и толпа раздавалась перед ним сама.

У лотка под башней разливали горячее вино в деревянные стаканы. Стаканы были толстые, шершавые, с обугленным ободком от чужих губ, и вино в них не остывало долго. Варя взяла свой обеими руками.

Часы на башне пробили без четверти. Сема раздал стаканы, себе взял последний и тут же чуть не выронил, когда сзади в него уперлась чья-то спина.

— Держи крепче, — сказала Ася.

— Да я держу, держу…

В последние минуты гул на площади просел, и стало слышно, как потрескивают фонарики на ели. Первый удар курантов пришел сверху, с башни, и толпа вздрогнула. Мы сдвинули стаканы. Варя поцеловала меня на четвертом ударе, Сема на шестом попытался обнять всех разом и почти сумел.

— С Новым годом, Виктор, — сказала Ася на десятом.

— С Новым годом, Ефросинья, — сказал он, и стакан его коснулся ее стакана.

Двенадцатый удар растаял над площадью, и площадь взорвалась гулом оваций и воплями.

Гуляли еще часа два. Сема где-то в толпе выменял свою шапку на пряничного медведя размером с Хоню и ходил с непокрытой головой, держа медведя под мышкой.

— Ты его есть будешь? — спросила Варя.

— Я его маме повезу.

— Он до Новограда не доедет.

— Доедет. Я его в корзину, в самый низ.

— В корзине к утру ничего не останется, — сказала Ася. — Я тебя знаю.

— Тогда съем сейчас, — решил Сема, признавая ее правоту и укусил медведя за голову.

Виктор к тому времени купил себе третье сахарное яблоко и ел его, глядя на ель.

Извозчика мы взяли у края площади. Варя уснула у меня на плече, едва сани тронулись, и до Замоскворечья не проснулась. В комнаты я внес ее на руках, а Сема нес ее ботинки.

Дом уснул быстро. Я погасил лампу, лег и сказал в темноту:

«Спокойной ночи, родная».

[Спокойной ночи, милый. Знаешь, что я хотела сказать тебе весь день? Я так рада, что хозяином стал именно ты.]

Я ничего не ответил. Положил часы на тумбочку, перевернулся, обнял Варю и тоже очень быстро заснул.

Отъезд мы решили отложить. Это предложила Варя за завтраком второго числа, глядя не на меня, а в чашку: раз уж все успокоилось, глупо было уехать, не посмотрев города. Виктор сказал, что ему в любом случае нужна неделя на здешние дела. Я не возражал.

Порядок установился сам собой. Виктор с утра уходил с папкой бумаг в банк или по делам и возвращался к ужину. Девушки уходили в город гулять. А мы с Семой обходили лавки.

Поставщиков нужно было искать, поскольку Навский и Устюгов сильно попортили мне цепь поставок, и Москов для этого подходил лучше любого другого города империи: здесь торговали всем, что можно было положить в ящик и отправить санями. Сема нес мой портфель с деловыми бумагами.

Заводить новые знакомства и наводить мосты оказалось довольно просто. Возможность вести дела с Грозовым мало кого отталкивала. Однако вскоре стало понятно, что все далеко не так просто.

Лавка инструментов на Пятницкой была сорок какой-то по счету, что мы посетили за эти дни. Хозяин, немолодой, с лупой на шнурке, показал мне резцы восточного стиля, о которых в Грозове я мог только мечтать, и мы уже перешли к ценам, когда он спросил, куда отправлять.

— В Грозов. Воронову, на набережную Тихого канала.

Он опустил лупу.

— Воронову, — повторил он. — Из Грозова?

— Именно.

— Вы — Петр Воронов?

— Я.

— Прошу простить, Петр Алексеевич. — Он отодвинул резцы к себе. — Отправить не смогу. Вы, как я слышал, перешли дорогу столичным господам, довольно влиятельным и обидчивым. Я человек маленький. Поймите правильно.

Я вздохнул, разводя руками.

— Понимаю, право, разумеется, ваше. Резцы у вас в любом случае превосходные.

— Спасибо. — Он помолчал. — Через год, может быть.

Я не спорил.

[Милый, это уже третий. Не верится, что эта парочка портит тебе дела даже в другом городе.]

«Ничего не поделаешь. Пойдем дальше».

Дальше была лавка реактивов в подвале на Ордынке, и хозяин ее, рыжий и веселый, по фамилии Клюев, о Воронове из Грозова не слышал вовсе. Он взвесил мне пробные брусочки флюса, показал шлифовальную пасту двух сортов и, когда я назвал адрес, только переспросил, как пишется, «Тихий канал» или «Тихого канала».

— Первый заказ на пробу, — сказал я. — Флюс, пасты обоих сортов, кварцевая проволока, по описи. С доставкой в Грозов.

Он посчитал на бумажке.

— Четыре тысячи двести с доставкой. Если пойдет, дальше дам скидку на объем.

— Договорились.

Мы ударили по рукам, и я заплатил вперед.

По дороге домой Сема спросил, не боюсь ли я, что и этот, узнав побольше, откажется.

— Даже если из десяти таких девять откажутся, — сказал я. — Останется один. С ним уже можно будет работать.

Остальное время, что не бродил по городу, я сидел у окна над расчетами. Лиарит в оправе на столе и блокнот с кальками; за три дня у меня набралось четыре схемы, которые не рассыпались при первой же проверке.

На третью ночь Варя подошла сзади и поставила рядом с блокнотом чашку. Чай был горячий, а часы на тумбочке показывали второй час.

— Ася велела передать, что Ладушка все видит.

— Ладушка все видит и без Аси.

— Тогда я скажу от себя. — Она положила ладони мне на плечи. — Ты обещал не сидеть ночами.

— Я обещал не сидеть напролет. Еще даже двух нет.

— Это было бы справедливо для человека, который спит один. Если собираешься трудиться и дальше, то в спальню сегодня не приходи.

Я повернулся к ней. Было видно, что она не по-настоящему злится, и недовольство было очевидно.

[Милый, я бы на твоем месте сдалась. Она права, и я права, а ты нет. Двое против одного.]

Я закрыл блокнот. Лиарит убрал в карман, кальки сложил в портфель. Спустя пятнадцать минут я уже лежал в кровати. Варя дождалась, пока я лягу, и погасила лампу, подбираясь мне под бок.

* * *

Об ограблении музея газеты по-прежнему молчали, и в четвертый вечер Ася, читая «Московские ведомости», сказала:

— Кажется все. Пронесло по-настоящему.

Никто ей не возразил.

Но вечером шестого января мы вернулись с прогулки все вчетвером. Сема отпер дверь своим ключом. Замок повернулся как обычно…

Подушки с дивана лежали на полу, распоротые, и пух из них разнесло по всей комнате. Матрасы в спальнях были вспороты крест-накрест. Ящики комода стояли на полу вверх дном.

Варино синее платье, то самое, в котором она встречала Новый год, было разрезано от ворота до подола и брошено на кровать. Асины склянки, все до одной, лежали разбитыми в углу, и от них тянуло горькой смесью трав. Семина корзина, сплетенная лично его матушкой, была разломана на прутья, а сверху лежало письмо Марфы Ильинишны, разорванное пополам.

Мой несессер нашелся на столе. Кто-то открыл его и переломал каждый резец о край столешницы, аккуратно, один за другим. Плоскогубцы были свернуты набок, отвертки сточены будто о наждачку.

Сейф в стене стоял открытым, дверца висела на одной петле. Пустой.

Я сунул руку под жилет. Лиарит лежал в потайном кармане, там, где я носил его с музея. Мой портфель Сема держал в руке: чертеж и расчеты были при нас весь день.

— Главное цело, — сказал я. — Остальное просто вещи.

— Просто вещи, — повторила Варя и подняла с кровати половину платья.

— Замок цел, — сказала Ася. Она стояла у двери и смотрела на скважину. — Ни царапины.

Я подошел к сейфу. Наборный замок был не сорван, а аккуратно открыт: диски стояли на нужных цифрах, будто хозяин отпер его сам. Дверцу выломали уже потом, из злости, когда внутри не нашлось того, что искали.

— Это явно не стража с обыском, — сказал Сема.

— Шершень, — предположила Ася.

Никто не стал с ней спорить.

— Похоже, ему воровская честь не позволила на нас донести, — сказал Сема тихо, в никуда. — Но поиметь что-нибудь с нас в отместку он все-таки решил.

Он подошел к окну и проверил шпингалеты. Оба были закрыты изнутри.

[Милый. У меня, если что, все в порядке. А вещи вы купите.]

«Купим, конечно».

Мы разбирали вещи в поисках чего-нибудь целого. Варя складывала лоскуты стопкой на подоконнике. Сема выносил пух горстями в ведро и возвращался за новой горстью. Ася собирала осколки в газету и перебирала их, пока не убедилась, что целой склянки нет ни одной. Целыми оказались лишь Семины валенки и Варин гребень, закатившийся под кровать.

Сема сложил две половины письма на столе, край к краю, вздохнул, нахмурился.

— Это уже просто ублюдство, — выдавил он, убирая половинки письма себе в карман. — А казался таким спокойным.

— В тихом омуте, — сказал я. — Ничего, главное что с самими твоими родителями все хорошо.

Виктор вернулся в девятом часу.

Он вошел, остановился на пороге и оглядел комнату один раз, от двери до окна. Секунды две он не двигался. Потом молча прошел мимо нас к себе, в дальнюю комнату, и закрыл дверь.

Спустя минуту из-за двери донесся крик. Не какое-то слово, а просто звук, злой и короткий, и следом удар, будто кулаком по дереву. Я вошел без стука и прикрыл за собой дверь: остальным это слышать было ни к чему.

Виктор стоял над тумбочкой у кровати. Верхний ящик был выдвинут до отказа и обуглен изнутри так, что дерево ушло в черноту. На дне ящика лежал пепел, серый и легкий, в нем осталось несколько белых недогоревших клочков. На одном я увидел край оттиска: половину щита и уголок раскрытой книги.

[Его копии, милый.]

«Вижу».

— Я его прикончу, — сказал Виктор сквозь зубы, не поворачивая головы. — Найду и прикончу.

— Что было в тех бумагах, Виктор?

Он молчал. Я ждал.

— Ладно, все равно уже сгорело, — сказал он наконец. Голос выровнялся, но по нему словно провели наждаком. — Это страницы из одного труда по целительным колдовским практикам. Книга лежит в музейном книгохранилище, и ее не выдадут никому: три года подряд я подавал прошения и получал отказ за отказом. Я знал, на каких страницах то, что мне нужно, и снял их линейкой, пока ты резал камень. Там описаны способы, которыми старые колдуны лечили тело через особые ритуалы. Не сердце, вообще тело, целиком. Я не знал, поможет ли это Лене. Да и никто не знал: колдунов, которые это умели, нет уже лет двести. Но я обязан был попробовать.

[Милый. Такие ритуалы стоят колдуну годов жизни, ты помнишь Василису? Кому он собирался это поручить?]

Я не стал спрашивать. Ответ, скорее всего, был «кому угодно», и я не хотел его слышать.

— Почему ты не сказал сразу?

Он усмехнулся, тяжело, одним углом рта.

— Тогда мы еще не были приятелями.

Я посмотрел на пепел. Потом на него.

— Ты серьезно про «прикончу»?

Он кивнул. Не сразу, но кивнул.

— Это не выход, — сказал я. — Есть другой способ с ним расквитаться. Сдать его властям.

— Не за что. — Виктор наконец повернулся ко мне. — Следов он здесь не оставил, можешь не искать, он профи. А ожерелье из музея ты сам ему вынести не позволил, это я уже понял. На нем ничего нет, Петр. Обвинить его можно только в том, в чем мы виноваты вместе с ним.

— Знаешь, — сказал я, — для человека, который только что собирался убивать, ты рассуждаешь слишком честными категориями.

Мы вышли обратно в гостиную. Ася, Сема и Варя стояли там, дожидаясь нас. Судя по лицам, Лавка пересказала им если не весь диалог, то по крайней мере его часть.

— Варь, что ты знаешь про этого Шершня? — спросил я.

— Он ни разу не попадался с поличным, хотя вроде как следователи были в курсе, кто он, — задумчиво произнесла она. — Он точно был москович, и, кажется, крал все те произведения искусства не столько для того чтобы продать их и наживиться, сколько чтобы доказать свое мастерство. Что-то из украденных им вещей потом всплыло на рынках искусства, но больше восьмидесяти процентов просто исчезло. А потом всюду начали активно вводить артефактные меры безопасности, с которыми Шершень, похоже, ладил очень туго, и он просто исчез. Видимо решил, что дальше рисковать слишком опасно.

Я задумчиво потер подбородок.

— Ты уверен, что это тот самый? — повернулся я к Виктору.

— Практически, — кивнул он. — Нас свел один мой знакомый из Новограда, и ему я вполне верю, а он был уверен, что это действительно тот самый Шершень. Да и ты сам видел, насколько он был умел с замками и прочими механическими системами.

— Да, это явно уровень искусства, — хмыкнул я. — Хотя возраст, кажется, взял свое.

— А какая разница, тот это Шершень или не тот? — спросил Сема.

— Разница в том, что, если Варина информация правдива, то есть шанс, что все те украденные предметы искусства все еще у Шершня и он хранит их где-то, где никто не знает. Если мы отыщем их и свяжем с ним… — я усмехнулся. — Насколько я помню, на кражу предметов культурного наследия нет сроков давности?

— Нет, нету, — кровожадно осклабился Виктор.