Москва. Кремль. Церковь ризоположения Божией Матери.

Было темно. Пахло ладаном. В полумраке молельного помещения одной лампадки было слишком мало. Но двоим, замершим здесь, казалось они смотрят во все глаза, следят. И не важно, что тут в паре метров почти не разобрать что и кто, иконы видят.

— Сшпасибо, чжшто присшжла. — Марина говорило тихо и осторожно. Словно боялась спугнуть свою гостью.

— Если бы я знала кто здесь меня ждет. — Ответ был явно злой и негодующий. — Я бы подумала получше.

Марина Мнишек и Мария Петровна Буйносова-Ростовская замерли друг против друга в этом маленьком пространстве. Одна пришла сюда по доброй воле, сама просила помочь патриарха в организации встречи, а вторая явно была готова развернуться и уйти.

— Как твоя малысшжка? — Начала Мнишек.

— Не упоминай ее, распутная ты девка. — Процедила бывшая царица. — Зачем я здесь? Ты подговорила…

— Всше сжшложшнее. Я не враг тебе.

— Скажи еще что друг. Дева Мария, Иисус Христос. — Силуэт Марии Петровны дрогнул. — Перед вашими ликами, простите слова мои. Но…

— Я понимаю.

— Что ты понимаешь, шляхтянка? — Тихо проговорила бывшая царица. — Что? Ты, которая вышла замуж за колдуна. Ты, которая потом сказала, что он чудом спасся? Ты, живущая с…

— Ты высшла за Васшжилия по любви? — Спокойно ответила Мнишек. Она понимала негодование этой юной русской женщины. И на удивление, даже признавала его. Она же пыталась замолить все эти грехи, осознать их, не забыть, а принять, искупить, пережить. Идти дальше более верным, праведным путем. Его-то она сейчас и пыталась проложить. Упертая бывшая царица же вполне имела право на такие речи. Но она должна стать союзницей шляхтянки. И будет.

В комнатке было тихо. Подрагивал огонек свечи. Ответить на вопрос Мнишек супруге Шуйского было особо нечем.

— Я не навясживаюсь к тебе в друзшья. Я понимаю, чжто ты исшпытываешь ко мне. Поверь.

— Так зачем я здесь? — Вопрос прозвучал холодно, по деловому.

— Мы сженщины. У тебя есшть дитя, а я надеюсшь принесшти в мир его для сшвоего сшуженого. — Она сделала короткую паузу, оценивая, скажет ли что-то бывшая царица или нет. Та молчала и Мнишек продолжила. — Уверена, ты хочшесжш зшасщжетить ее. И я хочшу.

— Говори. — Процедила собеседница. Но в этом злобно высказанном слове чувствовались нотки интереса и страха.

— К патриарху приходил Воротыншсшжкий. Отжец насшторошжен. Этот княжзь чшто-то зшатевает. Я сшлысшала недоброе о Григории Неусштуповичже. Я просшто хочшу тебя прешдосштеречшь.

— Предостерегла. Что дальше? Шляхтянка.

— Дальшже. Я надеюсшь, что ты поговорисшь с Франсшжуа. — Повисла тишина. Мнишек специально выдержала паузу, но ответа на этот заход от бывшей царицы не было, и тогда шляхтянка добавила. — И сшо сшвоим братом. Сжкажесшь ему, чштобы он не лез в эти темные дела. В Мосшжкве нусжен покой. Он нусжен и тебе и мне и Игорю и Гермогену. Так.

Секунда, вторая, время шло медленно, тягуче.

— Не хочу признавать это, но ты права в одном. Москве нужна тишина. И мне, и всем кто устал от Смуты. Но. Воротынский. Вряд ли он здесь играет роль.

В ее словах шляхтянка услышала нарастающий страх. И, скорее всего, эта бывшая царица подозревала кого-то иного. Она тоже имеет некоторый вес, у нее есть глаза и уши. А у Мнишек нет ничего, кроме ее личного навыка и умения играть. А так же колоссального опыта пребывания в Тушино, где постоянно кто-то против кого-то строил козни, заговоры, и пытался подставить.

— Почему ты, шляхтянка? — Задала ожидаемый вопрос Мария.

— Гермоген ржешил, что я в этом хоросшжа. — Ее силуэт дрогнул, она повела плечами. — А у тшебя есшть люди, глазша и усши.

— Почему не сам патриарх?

— Он сштар. Но сшамое главное, он опасшается осшибиться. Навет на князшь, боярина. Это очшень сшильное обвинение.

— Я тебя поняла. — Послышался ответ бывшей царицы. Холодный, колкий, но это была уже победа.

— Я понимаю, чшто я для тебя, для всшех васш падсшжая. — Проговорила Мнишек напоследок. — Есшжли чшто-то усшнаесшь, мосжешь говорить не сшо мной, а просшить милосшти патриарха.

Мария не ответила. Послышался звук стелящегося по полу подола платья. Бывшая царица вышла. А Марина вздохнув, отпраздновала про себя одну малую победу. Еще один повод для того, чтобы сделать все необходимое, для противостояния бунту и заговору, это обелить себя в глазах москвичей и приближенных к трону людей. Как не пыталась она заявить, мне все равно на их мнение, на их взгляды. Все же для безопасности ее и ее будущего, было важно заручиться хоть и не дружескими, но взаимовыгодными партнерскими отношениями с важными в Москве людьми.

* * *

Я ждал две делегации.

Мне надо провести трехсторонние переговоры так, чтобы выиграть из всех них больше остальных, замирить два крупных города и понять, что тут происходило окончательно и бесповоротно. А так же поставить точку во всем конфликте нашем внутреннем на севере и вывернуть его вне.

Вне? Так, чтобы Шведы и Ходкевич в Ливонии, да и вообще иноземцы, кровью умылись и поняли, к нам ходить не надо. Так это сделать, чтобы помочь Сапеге в его борьбе, но не слишком сильно. Не сделать из воюющего в Ливонии военачальника Речи Посполитой жертву и мученика. Героя, который хоть и погибнет, но поднимет на войну тысячи других.

Нет, такой исход мне не нужен.

А время есть. Да, уже скоро сентябрь и одиннадцатый год семнадцатого века. По моему летоисчислению, конечно, а не по местному. Но до холодов еще есть месяц, может дней сорок. До покрова, что в октябре. И за это время нужно решить одну хитрую задачу руками и под знаменами Рес-публиции. После чего Рес-публиция сделает свое дело и Рес-публиция сможет уйти в глубину веков и полное забытье.

Пара минут, и передо мной на все той же поляне появилось две группы людей. Псковичи и новгородцы. По четверо. И те и другие буравили взглядами друг друга с явной неприязнью.

Поговорим.

Москва. Кремль. Государевы палаты.

Франсуа с самого утра был занят на плацу. А после обеда у него были назначены встречи. Он каждый день все ближе подбирался к своей заветной цели. Сватовство к той очаровательной, единственной и неповторимой. Как оказалось бывшей царице.

Дьявол! Как высоко он замахнулся. Но с иной стороны Игорь дал свое благословение. Ей нужна крепкая рука, а ему укорениться здесь и осесть. На удивление за это лето он полюбил эту далекую страну и начал гораздо лучше понимать этих людей. Да, они были своеобразны. Порой неотесаны, не знали тех манер и законов чести, присущих истинным рыцарям Европы. Но они были честны и без этих законов. Гораздо более богобоязненны и уперты в своих убеждениях, что делало им честь.

Православие.

Он говорил с Филаретом. Пока еще откладывал разговор с Гермогеном. Надо было бы проникнуться местной верой. Но как оказалось не все так просто. Дело в том, что латинянин из него был никудышный. В какой-то момент своей жизни он даже считал себя отрекшимся от веры, предавшим ее и проклятым. О, были тяжелые времена. Как раз из-за происходящего с ним тогда он и оказался на Руси. А дальше, дальше обет не делать ничего бесплатно.

Обет, который он нарушил.

Улыбка расплылась по его лицу. А следом последовал тяжелый вздох.

Игорь Васильевич поручил ему создать заведение для обучения русских воинскому искусству. Конкретно как это сделать сказано не было, и Франсуа всю дорогу до Москвы обдумывал, а что он может. Работая в тандеме с Григорием, по идее, можно было бы добыть денег. Но! И тандема не вышло и денег не нашлось. Бывший подьячий был завален работой. Они встретились ровно один раз, обсудили, тот кивнул, сказал что как только, так сразу, но чтобы не ждал быстрого результата. А про финансирование. Ответом было, что казна идет на войско. Если тратить ее на организацию чего-то, то на войско может не хватить, и тогда смысла в организации как бы нет.

В целом логично

Француз пытался навести контакты, говорил с разными важными людьми. И кое-какие результаты имелись. Договоренности, приглашения. Даже вроде бы место в кремле удалось найти. Но пока что все это походило не на обучение будущих полковников премудрости тактики и ратному делу, а на продолжение работы, которую он вел все лето. Самая база, азы, теория и муштра. Часть московского гарнизона, часть совсем юных боярских и дворянских детей.

Ну а в свободное время он писал трактат. Решился и формировал свои знания. В помощь ему был выдан писарь, знающий кое-как французскую речь. И они вдвоем днем, в самую жару до и после полудня, пытались найти общий язык, учить друг друга языкам и работать.

Выходило неплохо, но медленно.

А сегодня у Франсуа был важный день. Важный потому что к обеду к нему напросился человек важный и в Москве известный, Шереметев. Федор Иванович, тот что встречал Игоря в Москве, противостоял в какой-то мере ему, но на бранном поле доказал верность и кровь пролил за своего будущего царя.

Наконец-то боярин явился. Рука его все еще покоилась на подвесе, прибыл он в карете, именуемой здесь колымагой, в сопровождении нескольких человек. Добрался по уже известным коридорам и переходам.

— Здравствуй Франсуа, рад видеть. — Проговорил он с улыбкой.

Но француз сразу отметил, что-то тревожило этого человека. И прибыл он не потому, или не только потому, что Франсуа давно искал с ним встречи Крылось здесь что-то еще более личное, неприятное.

— Здравствуй, боярин. — Француз уже почти что освоил язык и говорил хоть и с ощутимым гнусавым акцентом, но почти без запинаний и воспоминания тех или иных слов. — Как твое здоровье?

— С божией помощью. Только с ней, молитвами и трудами лекаря Войского, иду на поправку.

— Садись. О делах говорить будем.

Слуги начали накрывать на стол. Скромно, но как здесь принято говорить, чем богаты.

— Сложилось все и наконец-то поговорить мы можем. — Выдал Франсуа. — Я твоего внимания давно ищу. По двум делам.

— Ох, Франсуа, время — то до дел недоброе нашлось. — Проговорил, косясь на слуг, пришедший. — Тоже говорить с тобой хочу. Вот и припомнил, что звал. А сам я. Знаешь, устал уже лежать. Да ходить медленно. Просит рука саблю. — Улыбка расплылась на его лице. — Саблю и на коня, и бить врага.

Что-то в этих словах было не то. Какой-то недобрый подтекст накладывался боярином.

— Ты мой гость. — Выдал француз. — Давай тогда вначале о твоей заботе.

— Нет уж. — Слишком быстро как-то ответил боярин. Он явно нервничал. — Давай ты мне о своих делах расскажешь, а я уж потом. Потом свои мысли изложу.

Дальше они предались кушаньям, принесенным слугами. Тех никого в покое не было. Франсуа заговорил спокойно о делах своих.

— Федор Иванович. Ты человек в Москве известный. Пожалуй один из десятка самых близких к трону бояр. — Глаза француза подмечали, что как только о троне и месте речь зашла, сразу напрягся еще сильнее собеседник его знатный. — Так вот. Дел у меня к тебе как и говорил, да. И признаюсь, вряд ли кто еще мне с ними поможет.

— А что Григорий? — Слишком как-то быстро задал вопрос боярин.

— Да что? Весь в работе, в делах. — Пожал плечами француз, отрезая кусок от исходящей жаром дичи. — А мне Игорь Васильевич, государь наш, поручил что-то с обучением решать. Как-то организовать школу, заведение где науке военной буду я, а потом и другие, обучать будущих полковников, сотников и прочий воинский люд, коли надо.

— Дело доброе. — Ответил быстро Шереметев. — Только это же деньги. А война. Война она, брат француз, их жрет как огонь сухие поленья.

— Это да. Но что же делать мне?

— А что? Делай что можешь. Слушал, ты уже кое-что организовал. С гарнизоном кремля работаешь.

— Да мало. Мало. Игорь — то большего ждал.

Повисла тишина. Боярин отправил несколько кусков птицы в рот, прожевал. Затем перешел к соленьям. Но после выдал:

— Франсуа. Игорь человек мудрый. Я понимаю, что он хочет. Но он поймет. Такое дело не сразу делается. Я с Войским говорю. Заходит он ко мне. И тоже ворчит. Тоже денег нет, помещения нет. Людей нет и… Люди к этой науке недобро относятся. Все эти изменения. — Мотнул головой боярин. — На поле боя — то врага бить, это одно, а традиции наши нарушать, иное. Не доброе это дело. — Он осекся и быстро поправился. — Говорят так, некоторые, Франсуа. Говорят и… Опасения растут. Ведь Игоря — то нет, а мы есть.

Француз глянул в глаза боярину и понял, вот в чем кроется подвох и корень опасений того. Перемены. В бою этот человек был яростен и зол. Сражался отважно. Но как дело дошло до понимания изменений в стране, стал опасаться за свое место. Франсуа не знал и не думал о таких вещах. Ему была поставлена задача он и хотел ее решить. Но, перемены скорее всего, многими будут восприняты плохо. И этот боярин за них или против них?

Друг ты или враг? — Франсуа де Рекмонт пока не нашел ответа на этот вопрос, но некую пометку у себя в голове оставил.

— Все понимаю. Вот и Григорий, Григорий пока помочь не может.

Вновь повисла тишина и французу она совершенно не понравилась.

— Григорий. — После долгой паузы, вздохнув совершенно раздраженно проговорил боярин. — Григорий человек Игоря, тут спору нет. Но…– Он пожевал губами, и это было не похоже на того, кто вел московские сотни в бой на том холме. — Но, кто он? Это не я спрашиваю. Для меня слово Игоря, как и для тебя. Но люди. Люди на торге, волнуются, Франсуа.

— На торге? — Удивился француз.

— Да. Мои — то люди и глаза и уши имеют. И опасения есть что зреет что-то. Я — то вот к тебе с этим вопросом. Чтобы ты как-то Григория предостерег. Чтобы как-то оберег его. И чтобы… Может поменьше этих реформ, действий. Пока Собор соберется Земский, а потом Игорь Васильевич уже сам как-то все это. Уже своими руками.

На удивление говоривший действительно боялся.

— Заговор? — Напрямую рубанул Франсуа.

Шереметев дрогнул. Мотнул головой.

— Да ну. Нет. Кто против воли Игоря — то пойдет? Нет. — Вздохнул, посмотрел по сторонам, совсем голос к шепоту свел. — Но люди толкуют многое, недоброе.

— Люди всегда толкуют, но слова твои я понял. Услышал тебя, друг мой.

— Франсуа. — Боярин опять говорил тихо. — Мыслю я. Может полыхнуть в Москве. Люди на торгах шепчутся. Кто-то говорит, что царь в Ливонии сгинул. Выборщики собираются. Многие прибыли, а Собора — то нет.

— Так к зиме вернется Игорь, письма — то от него идут. Справно вестовые идут. — Однако мастер фехтования понимал о чем говорит и чего опасается боярин.

— Это мы их видим и знаем. А народ — то, он разному верить может. Люди мои. — Он вздохнул. — Говорят в общем, недоброе что — то зреет. Я поэтому и к тебе. Чтобы Москва не полыхнула. Ты Григория лучше знаешь, переговори с ним. Посоветуй, ты в войне опытен. Как-то так сделать, чтобы… Чтобы и кремль крепко стоял и бунта никакого не было. А то неровен час, хлеб по осени пропадет из продажи и кааак… А нам оно же не надо. Верно?

— Не надо. — Согласился Франсуа. — Слушай. Раз мы с тобой как братья говорим, раз так уж прямо о стране радеем, помоги и ты мне.

Шереметев опешил, напрягся.

— Да не в деле ратном. Сватов заслать хочу…

Дальше француз обозначил что, как и куда и к кому. Боярин был поначалу сильно удивлен, даже ошарашен. Шокирован даже малость. Но с каждым словом гостеприимного хозяина все больше проникался его французской любвиобильностью и стремлением осесть на русской земле.

И наконец выдал:

— Мы этим делом друг другу и поможем. Ты же помнишь брата бывшей царевны?

— Признаться. Запамятовал. — Пожал плечами Франсуа.

— Этот человек, что у Мстиславских был. Он нас в Москву провел. Трусоватый такой. — Улыбка коснулась губ Шереметева. — Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. Я тебя с ним сведу. Тут же дело какое?

— Какое? — Француз решил разузнать все.

— О, брат. — Лицо боярина менялось с напряженного на довольное и собранное. — Ты своим этим делом столько всего сделаешь. Буйносов этот, человек богатый. У рода земель много. Поэтому — то сестра его за Шуйского и была выдана. Деньги немалые, а власть за Шуйскими. Такой союз сильным был. Второе. Сам Иван, человек, кхам… Скажем так, своеобразный. Да что там. Трусоватый человек. Но хитрый, пронырливый. Свою слабость и потакание Игорю он в силу превратил. Но многие знают как дело — то строилось. И свадьба эта, может быть, хороший выход для их рода вновь возвыситься.

— Толково. — Француз слушал и внимал.

— А третье. — Тут лицо Шереметева исказила довольная усмешка. — Этот Иван имеет свойство влезать во всякие дела, беды всякие и проблемы. И мыслю я, что коли в Москве чего зреет. Он про это точно знает.

Француз закивал. Они посидели еще, и когда пришла пора провожать раненого до колымаги, тот сказал французу еще одну очень интересную вещь.

— Друг мой. Долго думал я, но вижу радеешь ты за дело наше. Есть у меня человек. Добрый, толковый. Он Москву знает, как свои пять пальцев. Савка из Толстовых. Так вот. Говорит он, что кто-то ищет казака одного. Говорят колдуна.

Франсуа замер, уставился на боярин.

— Это зачем? Что за казак?

— Говорят. — Понизил голос Шереметев, замерев у выхода из покоев. — Что он учил Игоря Васильевича. Говорят, знает много о нем. И о том, откуда он взялся.

— Так он же от Мстиславского? Его человеком был, а потом…

— Знаю. Но казака этого ищут. А мой человек его нашел.