Я давно не был так рад видеть гонцов и вестовых, как этого утомленного и пропыленного, а также пропахшего своим и конским потом, парня. Невысокого, как и все, кто служил на срочных сообщениях. Отчего такими они были? Все просто. Им не нужно идти в бой, им нужна скорость. Лишний килограмм веса, дополнительная нагрузка на скакуна. Как и жокеи в более привычное для меня время, как и гонцы вестовые, которых я отбирал, да и не только я, но и прочие воеводы и полковники, были преимущественно молодыми, щуплыми, худыми.

— Здравствуй, государь мой! Срочные вести! Шлет Репнин Александр Андреевич слово свое.

— Говори, не томи, собрат мой. — Поторопил я.

— Великие Луки пять дней как сдались. Как весть о пленении упыря Лисовского дошла до них, так ляхов похватали. Верхушку на стенах повесили, город сдали. Ниц пали князю, молили о прощении за глупость свою и неверие.

— Небось говорили, что околдовал их и запугал. Так?

— Все так, государь.

— Где войско?

— Идет ко Пскову через болота. В Холме малая рать, что ты еще оставил. В Великих Луках тоже людей оставили, тылы охранять, мало ли чего удумают эти переметные люди. Малая часть, полтысячи, идут по дороге через приграничные с Ливонией земли. А основное войско к Порхову движется. Дорога там… — Он перекрестился, кашлянул, сморщился, всем видом показывая недовольство. — Плохая дорога. На западе — то получше, только там города крепкие. Воевода Репнин совет держал и решил не рисковать. Лучше через болота медленнее, чем застрять где-то под Островом, не дойдя до Пскова, или еще под какой крепостью, коих там на пути прилично.

— Толково. Где они сейчас? Сколько еще до Порхова?

Новость была радостная. Я понимал, что теперь давить на Псков и решать задачу, которая следовала дальше за усмирением Рес-публиции, становится проще и быстрее. Молодец князь, все четко сделал. Краткую дорогу выбрал. Хотя, если бы пошел на запад, ошибки бы тоже не было, но там возникла бы иная проблема. Как выдать нас за псковичей. Сейчас-то попроще будет.

— До Бежаниц дошло войско точно. — Поклонился вновь вестовой. — Сам не видел, я — то раньше ушел, но судя по дням и тому, что там ему никто помешать — то не мог, точно дошло. А от них досюда. Ну… — Он задумался. — Конница дня за два дойдет. Она быстрее пошла, воевода ее сам возглавил. Сказал, это я на совете сам слышал, что царя выручать надо, что быстрее идти надо. А пехотой подпирать с обозом.

— Сколько дней?

— Два, может три дня и будет здесь воевода. А пехоте подольше. Дней пять, может шесть. Путь очень плохой.

— Досюда или до Порхова.

— Думаю досюда, государь. До Порхова так точно.

— Что местные? Когда ты шел, как они?

— Да как. — Он пожал плечами. — Не останавливали. Я же несся, летел. Три коня и я. Летел как мог. Два дня, и ночами помаленьку. Не мешал никто. Да и людей служилых в селениях нет считай. Оружных никого я не видал.

Ага, отметил я, видимо псковичи собрали всех кого могли для противостояния мне, и собирались идти на Великие Луки от Пскова, только не срослось судя по всему. Да и кого-то видимо прибрал Лисовский.

— Так а ты же от Порхова шел, там что новгородцы?

— Я — то да. Вышел вчера к ночи. — Поклонился вестовой. — Все так, государь мой. Пришел, перехватили меня. — Он шмыгнул носом, утер его рукавом по простому. — Прости, государь, сплоховал. Несся, кони устали уже. Ночь, темно. А я привык что не нужен никому. А тут разъезд. Ну и не ушел от них. Попробовал, но вижу никак, и на господа Бога положась, говорить решил.

— И как поговорил? — Судя по тому, что гонец был жив здоров, неплохо все вышло, но хотелось бы подробнее. — Давай в деталях.

— Да как, государь. С божией помощью. Они как узнали что я от войска царского, расспрашивать стали. Повели меня в город. Я пытался как-то уйти, но не дали…

Я слушал его слова. В общих чертах сложилась из них вполне логичная картина. Вестового схватили аккуратно, не чиня зла, сопроводили к воеводам. Допросили. Руководил расспросом никто иной, как Василий Иванович Бутурлин. Присутствовали Петр Никитич Шереметев и Иван Лупандин. Последний, по мнению гонца, угрюмый был и молчал больше. Оно и понятно, тут такие люди прибыли знатные, его задвинули назад.

Как итог, расспросили моего гонца что и куда, какие сведения везет. Где войско и как оно настроено, чего хотят, чего он сам везет, и какие слова передать должен.

— Очень зло поначалу спрашивали. Я… — Он опять шмыгнул носом. — Я малость струхнул, государь. Подумал все. Весть не довезу, тут меня на кол и посадят. Но. Даже плетью не били. Так, только зыркали зло поначалу.

— Про Лисовского спрашивали?

— Да. И это стало камнем преткновения, государь мой.

— Это как? — Не понял я фразы.

— До него прямо все, сердце — то мое в пятки, думал вот-вот и конец мне. Выспросят, и тут же голову отсекут, или каленым железом пытать начнут, чего не договорил. Так же каждый все расскажет. А тут, про Лисовского стали выспрашивать.

— А ты?

— А я как есть и сказал. Холм государь наш взял, капище сжег, Лисовский в плену у нас без руки, на поправку идет, и допрашивать, пытать его будем, чтобы вызнать про всех его помощников. Кто за него был, того к ответу царь, ты Игорь Васильевич, и привлечет.

Это он, конечно, толково придумал. План у меня такой имелся. Но понимал, что после раны он особо ничего толком не сказал бы. Сознание от боли помутилось. Да и не факт, что как поправится, чего толкового скажет еще. Уж больно голова его от всей этой мистики не в себе была.

А парень тем временем продолжал.

Получалось по его словам, что как только он максимально негативно выдал сведения про Лисовского, то смягчились новгородцы. Дальше стали расспрашивать что да как. Каков человек я, что говорю, что делаю, какую политику веду. Как с людьми обращаюсь и что за сила за мной.

— Ну. Государь. Я — то как есть все рассказал. Многое. Кое что, конечно, утаил. Зачем им знать про юг, про то, что Трубецкой туда ушел. Я про Смоленск рассказал, про поход через пограничье и польские земли. Про плен Жигмонта тоже, и про то, что Шуйский… Про то как он все это… В общем, про Москву и что там было. — Говорить ему было нелегко, путался вестовой маленько. А я слушал это все и понимал, что парень мог наплести чего-то своего. Говорить надо с гонцами самому.

Потратил еще пару минут, уточнил о ситуации. Были ли какие-то письма, шла ли переписка с Москвой? Какие последние вести?

Получив ответ вполне рутинный, отпустил человека отдыхать, а сам потребовал привести еще одну порцию гостей из Пскова. Очередное посольство. И прямо вместе с ними еще и новгородцев. Ну и всю ту же усиленную охрану держал. Казаки уехали, а купцов показывать псковичам и новгородцам я не хотел. Почему? Они знали про казаков, это раз. Они могли сболтнуть чего-то не нужного, это два.

Время пошло.

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Заруцкий замер и смотрел в глаза своей суженой. Писаной красавице, опасной, роковой, но от этого еще более желанной шляхтянке.

Марина, на удивление опустив глаза, замерла на крыльце.

Вокруг были какие-то хозяйственные постройки, людей было не много, но шла какая-то работа. Разгружался провиант, потребный для содержания всего царского двора. Служки церковные брели куда-то по своим делам. Жизнь в кремле шла своим ходом. Но сказать что на эту пару, замершую в трех-четырех шагах друг от друга, никто не обращал внимания, было ложью. Почти все здесь знали, что Мнишек живет, постится и смиряет свой нрав при патриархе. Он стал, хоть и не ее крестным отцом, но чем-то наподобие, человеком, ведущим польскую девку в веру истинную. И это вызывало у многих уважение. Хотя опять же многие перешептывались, полагали что баба хитрая, как бы не обвела мудрого патриарха вокруг пальца. В ней же сам черт! Сам дьявол сидит!

Но такая борьба, казалось бы господа в лице старика Гермогена, и отца лжи в лице Мнишек, многих завораживала просто фактом своего существования.

Что до Заруцкого. Он недавно прибыл в столицу. Но казака тут тоже знали. Уж больно много всего натворил он в Смуту. Много кому дорожку перешел, кое-кого даже на тот свет отправил. И поговаривали, что есть в Москве те, кто хочет, желает смерти лихого атамана в прошлом, а сейчас полковника при Игоре Васильевиче.

А раз полковник, то дело другое. Не тушинец, не вор, не просто казак, человек служилый. Это многое меняло.

Сейчас эти двое замерли друг против друга и смотрели. Смотрели. Смотрели! Не могли насладиться самим созерцанием друг друга. И воздух между ними словно полнился жаром. Казалось приглядишься, и увидишь как молнии бьют между ними. Как стрелы летят и огонь двух сердец бушует в каждом из них.

На удивление и он и она любили. По своему, но довольно схоже. Он дико, по донскому, по казачьему. Так, как никто иной любить не может. Яростно, жарко. Желал ее всю и целиком. Она должна была стать его и только его, эдаким призом, лучшей наградой за то, что он самый достойный из всех. Зверь? Да нет, людское это. Стремление и желание быть лучше и брать лучшее. И она для него была этим недостижимым, казалось бы, сосудом.

Но! Он смог и достиг. Вот вот, еще немного, и будет шляхтянка его законной женой.

А она. Она чувствовала все это и понимала сердцем, душой и всем естеством, как жаждет он ее. И это чувство, исходящее от него, сводило ее с ума. Никогда и никто не испытывал такого по отношению к ней. Все желали ею только воспользоваться. А он, он хотел не просто обладать. Ведь обладая он бы защитил, укрыл, схоронил. А ей так не хватало этого. Никогда не хватало. Она всегда была одна, ею пользовались все. Отец, братья, родня. Выдать замуж? Решено без ее ведома. Решить, что теперь ее муж совершенно иной человек, и она должна его признать. Всего лишь чья-то игра. Она в совершенстве научилась играть в нее. Но все же она была женщиной, и когда увидела Заруцкого, то поняла, лучшей партии не найти. Этот дикарь, этот русский варвар, единственный кто сможет защитить ее от всего. Он тот, кому она сможет довериться, и тот, от кого она хочет детей. Много.

От этой мыли ее милое личико исказила весьма уродливая гримаса ярости. Мимолетная. Дети, она желала их, но в то же время опасалась. Опасалась того, что они станут для нее и для него, инструментами, каким была она сама. Игорь, этот русский дьявол и ангел в одном лице, недвусмысленно дал ей понять что будет использовать их. Будет через них претендовать на земли магантов Мнишек и прочие земли их родни, Речи Посполитой. И что тогда будет?

Но!

Она верила, что Иван и их защитит. Не позволит втянуть в беду. Он, и только он. Никто иной.

— Сшдравствуй, Иван. — Проговорила она и сама не поверила. Голос ее трепетал.

— Здравствуй, Марина. — Ответил он хрипло. Тоже волновался, тоже нервничал.

Столько всего хотелось сказать. Обоих переполняли эмоции. Мнишек видела его мельком, когда он с малым войском входил в город несколько дней назад. Видел ли он ее среди встречающих? Смотрел ли?

Скорее да. Все же он сразу стал добиваться встречи с ней. Говорил с Романовым, с самим патриархом. Сразу ему было отказано, но казацкий атаман был настойчив. В итоге сватовство было организовано. И после него опять же они не виделись. Сваты передали свое предложение через священников, ставших для Марины Мнишек самым близким окружением.

А она, она ждала и училась. Русская культура сильно отличалась от привычной ей. Говор она давно освоила, но смысл некоторых слов понимала с трудом. Все же она шляхтянка, человек иной культуры, иного, ранее, вероисповедания. Но теперь она понимала, казалось ей, что осознавала силу этих людей. Вроде бы бесхитростные, но упертые до жути. Своеобразные, неодинаковые, живые. Умеющие ярко радоваться и тяжко грустить.

А их песни. Она пару раз слышала как поют русские женщины, и это доводило ее до слез. Слова были не очень понятны, однако напев…

Сейчас же она сама стояла и пыталась не разреветься как девчонка. Как давно она не испытывала ничего, как давно жила ложными эмоциями, играла какие-то роли. Но почему-то перед этим мужчиной ей хотелось быть собой.

И тут ужас промчался по спине, словно холодный змей. А примет ли он ее, порченую. Она же была замужем за Деметриусом, потом приняла второго за первого. Лгала. Но ложь мужская, ложь служения, это одно. А ложь возлежать с иным мужчиной, оно и в Речи Посполитой дело богопротивное, а уж у этих набожных людей, грех из грехов.

Его-то она и замаливала. Перед богом, но не перед Иваном.

— Люба ли я тшебе, Иван? — Проговорила она с трудом.

Он молчал, смотрел на нее, и страх все сильнее переполнял ее сердце. Неужто это все игра? Все выдумка Игоря? Нет. Он был конечно чудовищем, но монстром честным. Как это ни странно признавать. Могучим, непоколебимым, но слово его, как ей казалось, стоит очень и очень многого.

Так чего ты молчишь⁈ — Хотелось ей уже кричать.

Мгновения тянулись, и наконец казак с трудом выдавил.

— Я не видел, пани, не видел никого краше. Ни глаз таких, ни лика, ни… — Он покраснел словно мальчишка. Сделал шаг вперед.

И она двинулась ему навстречу.

Два прожженных Смутой, искаженных, и казалось бы потерянных для Господа Бога сердца, забились в одном ритме. Кто бы мог подумать что лютый, опытный, прошедший через невероятно многое атаман Заруцкий, и интриганка каких поискать, Мнишек, будут по настоящему счастливы только от того, что стоят друг напротив друга.

Они обнялись, говорили ни о чем и обо всем. Окружение не играло для них роли, а оно было. Служки, грузчики, прислуга, все это работало, двигалось, переговаривалось и перешептывалось. По Москве уже поползли слухи о них. Ведь и он и она были очень и очень спорными персонажами, и судачить о них было одно удовольствие. Хотя, конечно последние месяцы и то, что и Мнишек и Заруцкий теперь стоят за Игоря, делало им приличный плюс.

— Мне есшть чшто сшказать тебе, Иван. — Вымолвила шляхтянка после, казалось бесконечного, пребывания в его объятиях.

— Говори, говори, все что пожелаешь, краса моя ненаглядная. — Улыбнулся Заруцкий. Но тут же посерьезнел. Он видел что лицо любимой было напряжено, и думала она теперь далеко не о них, не о свадьбе, которая скоро сложится. О чем-то опасном, сложном мысли ее были.

— Иван. В Мосшкве зшжреет что-то. Я опытна в интригах, Иван. Я чшувстсштвую. — Проговорила она тихо.

— Москва, это всегда разговоры бояр и их мельтешение у трона. — Усмехнулся атаман. — Но, Игорь. Игорь не тот человек, который позволит случиться чему-то страшному. Поверь. Я видел его, я говорил с ним. Он. — Заруцкий перекрестился. — То ли ангел, то ли бес. Он справится. Будь спокойна.

Она посмотрела на него, и покачала головой.

— Его зшдесь нет, Иван.

Заруцкий вздохнул, насупился еще сильнее. Но чувствовалось, поверил ее опыту.

— Говори.

— К Гермогену приходил ваш этот воевода над сштрельцами. Говорили. И сштарик посшле этого был зшол.

— Воротынский? Да мало ли какое дело у него к патриарху. Любовь моя. — Пожал плечами атаман, успокаиваясь. — Мало ли.

— Не доброе дело. Иван. И исшжчо. Видели касшимовских татар. Помнисш их под Тусшино?

— Помню. — Лицо Заруцкого перекосила кривая усмешка. Их он откровенно недолюбливал. Примерно так же, как запорожцев. Если не сильнее. Хороший татарин, или слуга или труп. Иного на Дону не знали.

— Тошжчно. Хана их видели. И Воротынсшкого сш ним.

— Так они же к Смоленску… — Задумался, подкрутил свои усы атаман.

Ситуация с касимовцами была сложная. Они были вообще темной лошадкой всего тушинского лагеря. А когда все распалось, то вроде бы кто-то из них встал плотно за Деметриуса. Кто-то отъехал, как и он сам под Смоленск к Жигмонту.

Кто не без греха? Смута.

А вот, что потом было с ними и как повернулось? И какого черта с ними говорил этот боярин? Воевода над стрельцами? Вот черт. Надо бы как-то все это разнюхать.

— Висшжу по гласзжам твоим, ты понял всше верно. — Марина улыбнулась ему.

— Да.

— В Мосшкве не долсжно быть сшмуты. Нет. Я хочшу мира для сшебя и наших детей.

Она смотрела на него пристально.

— Значит. — Лицо Заруцкого стало хитрым и опасным. — Значит я сделаю кое что для Игоря, и думаю он в долгу не останется.

Они посмотрели друг на друга и Мнишек выдала фразу, которую давно держала в себе.

— Думаесш он победил? Победил их всех?

Заруцкий не ответил, только посильнее прижал ее к себе, отпустил, проговорил быстро:

— Мои люди сговорятся с Гермогеном о дне, Марина.

— Сшжду этого дня. — Улыбнулась она, и в этот момент в глазах и на лице интриганки играло неподдельное счастье. — Но нам никто не должшен помежшать.

— Нет. — Он отпустил ее, отступил, повернулся и исчез.

Она постояла немного, подумала. Дело сделано, но этого мало. Нужно сделать кое-что еще. Гермоген по настоящему обеспокоен, и не будь на то надобности, не обратился бы к ней с разговором. Старик стал ее наставником и духовником. Почти сразу Мнишек поняла, он великий и мудрый человек. Но после разговоров с Воротынским покой покинул его. Она видела это и говорила, пыталась. Патриарх не очень-то раскрывался. Но потом все же попросил ее использовать свой талант во благо и разузнать, поговорить, выведать о происходящем, как она могла. И сказать нужные слова своему суженому.

Конечно. Она не отказалась.

Ее окружили люди, в обществе которых она в кои — то веки ощущала себя в безопасности. В той, в которой могла ощущать себя шляхтянка, изменница и интриганка, в кремле. Но даже этих крупиц ей хватало, и терять их она совершенно не хотела.

Она улыбнулась, вспоминая взгляд Ивана, его тепло. Вздохнула, повернулась. Ее ждал еще один разговор.