Из Пскова еще кто-то. Чудно. Ох и чудно у них там все в этой Рес-публиции.

— Кто? — Задал я главный вопрос.

— Казаки, от Просовецкого говорят. Наши их давно вели, вот примчались. Злые. — Удивленно проговорил вестовой. — Как прознали от наших, что еще какие-то гонцы тут у нас уже есть, насторожились.

И я их понимал. Они — то думали, что самые первые. А вышло — то иначе.

— Проси. — Кивнул я, а сам уставился на купца Поганкина. Тот явно нервничал.

— Выходит купечество само по себе, а казаки и служилые люди, как? Отдельно.

— Меня… — Он икнул от напряжения, лицо пошло пятнами. А охрана, те двое что прибыли с ним, заозирались и подобрались. — Меня вече послало. Вече выше всех. С кем там… С кем там они сговаривались, не ведаю.

Врал он, как дышал.

Я тут же распорядился усилить охрану. Негоже, еще какой конфликт произойдет. Казаки против этого торговца в драку полезут. Мало ли.

— Ты не волнуйся, посланец торговый. Сейчас еще людей выслушаем и порешаем все.

— Да я — то что? Я от Пскова, а это. Казаки. Они разве… — Он осекся, нервно икнул.

— Вот и поглядим.

Несмотря на прохладное и ветреное утро, и уже говорившую о приближении осени погоду, в плане переговоров, событий и политических интриг, денек предвещал выдаться жарким. Самое главное, самый основной приказ, который я выдал своим дозорным, которых разослал далеко, смотреть в оба и отслеживать, не выдвинется ли к нам войско из Пскова или новгородцы из Порхова. Сейчас мое воинство стояло недалеко от берегов реки Череха, и в случае минимальной угрозы, могло начать отходить на юг по ее берегу. А там уже можно и к Великим Лукам идти, слать туда гонцов. Все же не ясно что там происходит. Мой скорый марш выдался весьма интересным и результативным, но те цели, что ставились изначально, не были достигнуты. Зато ситуация в корне изменилась, и этим я хотел пользоваться либо прямо сейчас, сыграв на распрях, либо чуть позднее, заручившись силой основной рати. Все же полтысячи человек, хоть и верных, отлично снаряженных, не так и много в случае плотного боя.

А бой мог случиться.

Что Псков, что новгородское войско могли решить, что царь им не особо нужен. Или, что меня можно попробовать пленить, проверить на прочность и устроить прочую пакость.

— Государь, прибыли, велишь приглашать? — Вывел меня из раздумий боец из сотни Якова.

— Да. — Я махнул рукой.

На полянке близ дороги стало людно. Усиленная охрана, трое псковских людей, представляющих купечество, и теперь еще четверо казаков. Лица их были злые, настороженные. По сторонам оглядывались. Завидев Поганкина, все четверо аж перекосились. Явно им не по душе было то, что он тут оказался первым. Да и в принципе, оказался.

— Падаль торговая. — Процедил негромко один из них, предводитель явно, поскольку шел впереди, а еще трое сопровождали его.

Казаки выглядели не очень-то колоритно. Тот самый лидер одет был достаточно богато, но далеко не роскошно. Обычный добрый воин с Поля. Без доспеха железного, в кафтане добром, при сабле, кинжале. Прочее оружие, которое, я был в этом уверен, имелось, осталось на лошадях. Остальные трое потрепанные, настороженные, насупленные и явно раздраженные.

Подошли, зло бросая взгляды на людей Поганкина. Поклонились мне в землю. Это удивило.

— Здравствуй, государь. Здравствуй, Игорь Васильевич. Мы к тебе со словами от нашего атамана, Просовецкого Андрея Захаровича. Послы мы. С миром и добром. С дарами, хоть и не богатыми, твоего высокого места, конечно, не достойными, но прости нас, простых казаков, чем богаты мы, чем надумали кругом, тем и отдариться решили. И слова наши, как сказал атаман… — Говоривший улыбнулся криво. — Могут дороже любых даров тебе стать.

Сказать что я был удивлен,значит ничего не сказать. Такой заход, такое обращение. И, что самое главное, я смотрел на них и понимал, они же говорят правду. От всего сердца. Верят в сказанные слова. И пришли действительно с добром, а вот Поганкин их просто выбешивает своим наличием, вводит в состояние этакой холодной ярости.

— Говорите, коли пришли. Рад вам. Казакам я всегда рад. Люди с Поля верны мне. — Улыбнулся им.

Повисла тишина.

— Государь. — С тяжелым вздохом, вновь покосившись на Поганкина, проговорил посол казацкий. — Вели этих троих убрать. Не для их ушей наши речи. Само то, что они здесь, уже заговор, ложь, обман и воровство. Если прознает атаман о том, то. — Говорить гонец стал сильно громче. — Как бы зла какого не вышло! Как бы не пожгли казаки Псков из-за глупости торговой.

— Отчего же? Поясни? — Спросил я показывая свою включенность и интерес к проблеме.

— Торгаши пускай копейки и рубли считают, а переговоры вести о судьбах пристало людям, кто саблю в руках держать умеет.

— Много на себя берешь! Казак! — Выкрикнул пошедший пятнами от злобы Поганкин. — Рука его пала на рукоять сабли. — Ты не из Пскова! Ты уйдешь, а нам тут жить! Вы! Пришлые!

— Ах ты… — Скрипнул зубами казацкий посланник. Но сдержался. — Прости, государь. Сам видишь, разговор при них не пойдет. Слишком разные мы, слишком много злости, и этот Поганкин, он же со своей торговой силой, с кругом их. Сенатом этим, они же шведам все поклонились.

— Брешешь гад! — Взревел торгаш. — Это вы на их деньги новгородцев воевали!

— Тихо! — Резко выдал я. Не хватало, чтобы здесь и сейчас они схватились за оружие. А до этого был буквально один маленький шажок. — Фрол Петрович. Тебя я выслушал. Но оказалось, что не всю правду ты мне сказал, не обо всем и не от всего Пскова.

— Государь… — Почти что простонал торговец. — За нами почти весь Псков, все торговцы, а за ними…

— За нами тысяча казацкая, что вас от пожара спасала. И от дури в головах ваших хоронит.

— Так вы… Вы… — Задохнулся от такой наглости Поганкин.

— Тихо. Выслушаю казаков, потом вас приглашу. — Взмахнул я рукой.

Распорядился, чтобы Поганкина и двоих его людей проводили, накормили, напоили, только подальше отсюда. А чуть позднее и их услышу.

— Ну что, говори казак, с чем пришли. — Наконец-то я обратился к гонцу.

— Мой атаман слышал про тебя многое. Слышал, что сам ты из Поля пришел, там силу набрал. Хотя и московит. И в Моске родился и Мстиславскому служил.

— Есть в этом правда. — Спокойно ответил я.

Казак поклонился уважительно.

— Мой атаман служил Деметриусу. Мой атаман и мы все люди служилые, опытные, многое повидали. В Тушино стояли и приказы тамошних бояр выполяли, как могли, честно.

— В этом и есть вопрос. — Качнул я головой. — Лисовский над вами стоял, а он. Он христоненавистник, отступник, богоухльник и сущий упырь.

Казак вздохнул, перекрестился.

— Атаман знал, что скажешь ты так. Лисовский, тяжкое бремя, тяжкий наш грех. Мы казаки, люди православные. Мы люди простые. Церквей в Поле нет, батюшек мало. Славим имя Господа, как умеем, государь наш. Но не наша в том вина. И не наша вина в том, что воеводой над нами Лисовского назначили. — Он перевел дыхание. — Его грех, не наш грех. А война, она не мать родная. Воевать, это не хлеб сеять. Кровь, пот, боль. Собратьев мы теряли и чужих братьев убивали. Но. Видим ты мир на землю несешь. — Он еще раз низко поклонился. — Порядок и Смуте конец. А раз так, то пора нам возвращаться к себе на Дон. И мы пришил просить у тебя дозволения пройти к Воронежу и уйти в Поле.

— Зимой? — Меня удивило то, что казаки решили идти под осень. Что ждало их в бескрайних степях? Откуда у них пропитание? Награбить успели?

— Государь. Нас тысяча. — Вновь поклонился гонец. — В Пскове остаться, это кровью его землю залить. Уже сейчас, сам все видишь, не можем мы с торгашами рядом жить. Изведут они нас. Потравят, а мы их порежем. В Новгород идти, мы с ними недавно резали друг друга. Тоже убьют, или мы их или они нас. Кровью умоемся. Зло творить будем. К ляхам. — Он перекрестился. — Храни господь нас от такой участи. Видели мы в Тушино ляхов. И, скажу честно, это были не самые худшие ляхи из тех, кого мы видели в жизни. Но лях казаку не друг, не брат, а так. Черти они все, чуть лучше, чуть хуже, сущие черти. И земля их чертова. — Он зло сплюнул и растер ногой. Поклонился. — Прости государь за слова богохульные. А тут. На земле остаться, так то земля твоя. Нам, чтобы жить, ее воевать придется, а ты царь. Мы такого не желаем.

— Вот как. — С каждым словом я был все более и более удивлен. — Пропустить вас, значит?

— Иного не просим. А взамен. — Он повел головой, смотря не слушает ли Поганкин, но его люди уже ушли. — Псков тебе передадим. Нас тысяча. У нас опыт и мы как один, слажены давно. Дворян и бояр меньше, ополчение из купцов бестолковое. Работают все порознь. Да и многие кровь лить за эту их дурную Рес-публицию не хотят. Сдадим и уйдем.

Хм. В словах его я не видел лжи. Не планировал он, да скорее всего и Просовецкий заманить меня во Псков и порешить там. Действительно думал передать город. А дальше уходить.

— Хм. Предложение дельное. Интересное. А взамен, я вас пропущу?

— Да. Грамоты верительные, чтобы нам зла не чинил никто. И мы на Дон уйдем.

Повисла тишина, я погладил подбородок.

— А что если мне служить?

Гонец перекрестился, поклонился.

— Атаман Просовецкий такой вопрос предвидел. Просил узнать, а как мы верить друг другу будем? Мы же за Лисовского стояли, в Тушино за вора были. А ты, царь. Пройти по земле твоей, то одно, а в полки встать, иное дело.

— Мне бы с атаманом твоим поговорить. — Я усмехнулся. — Псков, великий дар. За него я вас на Дон пущу. Только вот погибните вы все там.

— Отчего же? — Насторожился он.

— Весной татары на нас пойдут. Уверен я. Туда уже людей послал. В Ельце и на черте. И в Северских землях уже мои люди собирают силу. — Смотрел ему прямо в глаза. — И если вы за Воронеж, южнее уйдете. То татарин вас побьет, а потом к нам пойдет. Чершенский многих людей с Дона за мной повел. Дон ослаб. Сил казацких там мало. Если уйдете, смерть вас всех там ждет.

Повисла тишина.

Казак, который только что говорил, переглянулся с остальными, а я продолжал.

— Вашего Просовецкого я не знаю. Не любо мне то, что за Лисовского стоял он. Слова ваши про него я услышал. Но то слова. — Говорил я спокойно и четко, смотрел то на одного, то на другого. — Однако. Жизни ваши мне дороги. Не хочу я, чтобы люди русские просто так гибли. В полон уходили. Мы православные. С нами бог и нам вместе держаться стоит. А вот понимает это ваш атаман или нет. То не знаю. И с ним говорить хочу, один на один. И если надо, его бить, а вас от татар сберечь. Поэтому не хочу я вас на Дон пускать. Лучше в свои ряды брать и на Воронеж. Там сила собирается.

Гонец вздохнул тяжело, огладил усы длинные, задумался крепко.

Москва. Здание приказов. Приемный покой Григория Неуступыча Тарарыкова

Этих людей не принять было нельзя. Не потому, что высокая знать и злобу затаят. Человек Игоря Васильевича понимал, политика дело тонкое, но приходилось ему порой плевать на такие дела. Но здесь другое дело.

Астраханцы с вестями из Персии. С юга из-за Каспийского моря.

Григорий вздохнул в своей манере тяжело, отодвинул дела и приказал, раз пришли, заходить. Гости желанные были и говорить с ними нужно.

Вошли двое. Кивнули головами, не кланялись особо. Бывший подьячий, а сейчас, как он сам себя, хотя и не вслух, никому не говоря, называл, замещающий государя Игоря, отнесся к этому отмахнувшись. Ему до чинопочитания дел нет. Он не боярин, не князь, чего челом пороги обивать.

— Здравствуйте, люди служилые. С вестями вы из Астрахани, ждал! Очень ждал! — Проговорил он поднимаясь. Тоже кивнул им и указал напротив себя за стол.

— Здравствуй, человек государев. Григорий же, верно? — Произнес один из них.

Люди были колоритные. Один, сущий живчик, невысокий, глаза по сторонам глядят, зыркают, все высматривают. Такой шустрый малый, которому палец в рот не клади. Вроде не опасный с виду, но ух, от такого только и ждать беды какой. Во врагах такого лучше не иметь. Второй — полная противоположность. Дородный, сущий боярин, хотя на самом деле не такой уж знатный. Но несет себя как, шагает неспешно, смотрит перед собой, взглядом буравит.

Афанасий Аристов и Парфен Брюшков — два человека, прибывших с Астраханской делегацией на Земский Собор. Эти двое были людьми служилыми, с ними списывался Григорий и надеялся, что они помогут делу и прояснят ситуацию с Персией, гонцами, переговорами и политикой.

— На голодный желудок говорить не с руки. — Проговорил бывший подьячий. — Сейчас кушанья принесут.

— Добро. Ой добро. — Улыбнулся, озирающийся по сторонам Аристов.

— Хорошо бы. — Прогудел Брюшков.

Пока тащили кушанья, в приемном покое начался деловой разговор. Григорий расспрашивал и в общих чертах все больше понимал основные тезисы творящегося на юге. Астрахань была воротами в невиданные и неведомые страны, куда-то далеко за море в Персию, и дальше уже через нее, и в Индию, и даже дальше на восток. И оттуда тянулись чудесные, очень ценные товары.

Вопросов основных было, собственно, два. С которых Григорий и начал — Что Ногаи? Которые обитали в степях и порой не давали житья юго-восточным русским землям, а также Поволжью и самой Астрахани. А второй — что Персия? Есть ли какой-то ответ?

Ответы были пока поверхностные, предварительные. Гости пока притирались к хозяину, проверяли друг друга, шла обычная политическая игра. Но в общих чертах из сказанного за краткое время до обеда стало понятно, что Ногаи сильно ослабли. Три года без лета, которые на Руси попали на правление Бориса Годунова, прошлись по степи словно косой. Многие перешли Волгу и подались на запад. Как раз тут всплыло имя Мухаммеда Герая. Этот Чингизид, по крайней мере он таким себя называл, увел еще порядка десяти лет назад многих за Волгу, далеко. Куда точно, эти двое не знали, но по тому, что творилось под Воронежем весной, сам Григорий припомнил кое что важное. Этот Герай пытался через своих людей, Тутай Аргчина, переданного пленником в стан подошедшего к Воронежу татарского войска, захватить власть в Бахчисарае. Вроде бы деяниями Игоря и их всех, сын стареющего хана ушел к себе домой и смог отбиться, но сам факт поднятия этого имени говорил, что не все так просто. И возможно про этого Герая вся Русь еще услышит

— А что Персы? Что посольство, ушедшее от нас?

— Так расстояния какие. — Пожал плечами Аристов. — Это же не к ногаям в степь, раз-раз, туда-сюда. Нет, сложнее все.

— А общая ситуация?

— Общая. Да что, магометане друг с другом бьются зло. У них там своя война. Османы и Персы далеко не союзники. Война у них.

— Это хорошо. Что думаете, сговориться против Осман удастся? — Напрямую рубанул Григорий.

Двое переглянулись, пожали плечами, засопели. Явно они не привыкли к такому напору и прямым расспросам.

Тут как раз подача кушаний завершилась. Стол был накрыт.

— Угощайтесь, гости дорогие. — Улыбнулся, указывая на стол руками. — Ну а потом, потом поговорим уже.

— Добро, Григорий Неуступыч, ой добро. Спасибо за такой прием, не то что у Воротынского… — Аристов осекся, почувствовал, что Брюшков зло смотрит на него и сопит презрительно.

И тут бывший подьячий из Чертовицкого стана понял, в этих словах кроется что-то большее. Сильно большее, чем просто прием боярином пары гостей из Астрахани. Задумался. И действительно. А на кой черт воеводе, полковнику, главному над стрельцами, недавно вернувшимися из-под Смоленска, привечать у себя людей астраханских? Расспрашивать про Персию? Какие там у него интересы?

Задумался крепко Григорий. Нахмурился.

* * *

Наконец после приличного перерыва, выдал казак смотря мне прямо в глаза, такие слова:

— Тяжелые слова ты говоришь, государь. Но вижу, добр ты ко мне, к нам и христолюбив. Силу казацкую и нас казаков ценишь. Но я… Я не знаю что ответить, государь. — Поклонился гонец, вновь выигрывая чуть времени. — Тут только атаман, Просовецкий решать должен. Мы ему верны, и в тяжкое время, когда далеки мы от Дона, не уйдем от него и не разбежимся. Потому что разделение, это смерть. Дело наше казацкое, лихое. Но, коли правда твоя, коли татары, а Дон опустел, то. — Он усмехнулся. — Я бы сам с тобой пошел. И с Чершенским. Знал я его, хоть и давно. Да не могу. Атаману должен.

— Добро. — Хмыкнул я. — Понимаю тебя, раз слово дал, держать нужно. Разделяться нам смерти подобно. Поэтому и хочу собрать всех вместе и шведов, и ляхов, и татар бить. И в державе порядок навести. — Сделал краткую паузу. — Значит мое слово передавай Просовецкому. Говорить с ним желаю. Псков приму и его полковником в войске своем сделаю, если только. — Нахмурился. — Если только он Лисовскому не уподобился. А если от Христа отошел, то казни не избежать ему.

Гонец перекрестился, кивнул с пониманием.

— Услышал я тебя, государь.

— Так, а что за дар? Ты говорил о нем в самом начале.

Казак дрогнул, малость растерялся, вновь склонился низко.

— Прости нерасторопность. Мы воины, а не дипломаты. Люди простые.

— На словах просил Просовецкий сказать, что коли скажешь слово, то голову воловского царя тебе явим. Это раз. А еще книгу древнюю. Писание на гречанском.

Далее произошел процесс переданичи реликвии. Где казаки ее откопали? В Пскове или в процессе какого иного грабежа, сложно сказать.

— Думаю, скоро сюда приедут еще гонцы из Пскова и Новгорода. — Усмехнулся я. — Мыслю, лучше бы им вас не видеть.

— Истинно так. Мы лесами уйти можем. К ночи во Пскове будем. И, атаман наш ответа ждать будет. Доброго ответа.

— Передай ему, казак, все что я сказал. Только. Только Псков пускай кровью заливать не торопится. Мне он в том виде, в каком есть, еще понадобится. — Я усмехнулся. — Езжай, а Поганкин у меня посидит.

— Добре, царь батюшка. — Казаки вконец раздобрели. Их порадовало мое к ним отношение. А я в очередной раз понял, что держать наемников, сила которых превосходит ту, что ты можешь собрать сам из верных тебе людей, очень и очень опасно.

Казаки убрались. Примчался очередной вестовой, доложил что новгородцы и псковичи еще какие-то пожаловали. А еще примчался гонец от основного нашего войска. И это была радостная весть.

— Требуй его, остальные подождут! — Выкрикнул я. — И чтобы эти новгородцы с псковичами не подрались между собой!

Через минуту ко мне примчался усталый, бледный и тяжело дышащий гонец, поклонился. Лицо приметное, из моих, от Великих Лук что ли несся? Далеко!