Москва. Палаты бояр Романовых. Недалеко от кремля и Московской компании

С одной стороны Филарету было приятно проводить здесь время. Его чаяниями хоромы и прочие строения приводились в порядок, наполнялись жизнью. С иной — он уже не мыслил себя их владельцем. Он, человек идущий по пути служения Господу. Да, поначалу, когда его только постригли, это казалось ему тяжким крестом, угнетало, но потом, постепенно пришло смирение, а следом за ним и понимание того, что это, возможно, дар.

Ну а после встречи с Игорем Васильевичем он вообще уверовал, что этот путь по настоящему Господом показанная дорога через мрак, искупление за грехи, за все то, что он делал, думал, мечтал. Властолюбие, корыстолюбие, гордыня.

Ходя по комнате в ожидании гостя, с которым было договорено увидеться сегодня, он вспоминал как здесь рос, как возмужал.

Видано ли, первый жених во всей Москве. Самый видный, самый-самый. Первый из многих. Но… Какие-то корешки, подкинутые предателями, какие-то травки, найденные во время обыска, и вмиг улицы столицы обагрились кровью его людей и людей Годунова. Тогда он проиграл. Страшное поражение. И что было потом…

И казалось Тушино, это апогей безумия, страстей, желаний, сводящий с ума калейдоскоп.

Но, искупление пришло.

Филарет остановился, замер, уставился на окно. Стекла не было, за Смуту поместье подверглось разорению, и почти все мало-мальски ценное вынесли. Но сейчас у него были все возможности и средства постепенно восстанавливать нажитое. Это началось еще до Игоря, когда он вернулся. При Шуйском. Но сейчас. Сейчас он понимал, что это поместье, место жительства его сына. Еще не вернувшегося из вотчины. От греха. В Москве нынче для него небезопасно. А придет время, тогда и наладится все. А сам он займет место Гермогена. Старик крепок, но все же он старик. Когда-то придет его срок. Хоть и уперт.

С улыбкой он вспомнил все споры, теологические и по обустройству храмов. Наконец-то им удалось найти общий язык и работа по реформе, чтобы ее предложить Игорю, была почти проведена. Как только царь вернется, так сразу.

Романов поймал себя на мысли, что называл Игоря царем. А как иначе? До Москвы он еще сомневался, после того как войско двинулось на Смоленск, молился и понимал, ляхов одолеть тяжкий труд, и все может обернуться очень и очень плохо. Молился и надеялся, что все же Игорь сможет побороть врага и как-то вернуть былую славу Московского царства.

Вышло даже лучше. И то, что от Смоленска уже не так давно примчался гонец и сообщил, что войско всем людом провозгласило Игоря царем, своим царем, и все подписавшиеся предлагали его избирать уже всем Собором, заставляло с оптимизмом смотреть в будущее. Смута и раздор, казалось, оставались в прошлом.

— Господин. — Слуга склонился низко. — Как вы и ждали, господин. Василий Петрович Морозов с людьми.

— С людьми? — Удивленно спросил Филарет вскидывая бровь. Вроде бы он ждал одного боярина. А тут.

— Да, с ним служилые люди. Четверо.

— Охрана?

— Выходит так, господин.

Понятно, что по Москве человеку со статусом одному ездить не с руки. А вечером, может быть придется засидеться допоздна и возвращаться в ночи, так вообще не добро. Хотя вроде бы тихо все и спокойно. Но сам факт того, что слуга доложил о Морозове не как об одном, говорил о серьезности сопровождавших. Это была именно охрана, на всякий случай, а не просто официальное для статуса сопровождение. Слуга не ошибался, он был человеком опытным и давно служил роду. С детства, с рождения, если быть точным.

— Размести всех, накорми, напои, распорядись. — Отдал приказ Филарет. — А боярина проси сюда, и все кушанья, что готовились, давай.

— Не подведу, господин, все сделаю, все как должно будет, вашими словами как сказано.

— Господь с тобой. — Романов перекрестил слугу. — Делай дело.

Тот с поклоном вышел, открыл дверь, сам поклонился, и до ушей хозяина палат донеслось.

— Василий Петрович, милости прошу, а вас люди добрые тоже, за стол, сейчас кушанья подадим, сейчас…

Дальше Романов уже не слушал, потому что увидел в дверях Морозова. Крепкий, статный, средних лет человек. Уверенная походка, тяжелый посох в руках с металлическим навершием. Таким если огреть, как палицей приложиться. На поясе сабля с красивой рукоятью. Сам облачен в парочку, шитую золотом и серебром, шапка песцовая, высокая.

Филарет про себя даже позавидовал, ему по сану было положено ходить в менее ярких и вычурных одеждах. Но вовремя остановил недобрую мысль, греховную, перекрестился. Улыбнулся.

— Здравствуй! Здравствуй Василий. Рад тебе. Проходи, проходи, гость мой дорогой. Сейчас слуги подсуетятся и кушанья будут. На голодный желудок разговоры говорить не добро. А не несли, так ждали, томили, чтобы горячее.

Речь показалась ему уж больно какой -то льстивой и он одернулся. Да, он рад был Морозову, хотя и удивлен тому, что боярин решил говорить с ним один на один. Сам предложил, просил о встрече. Может это что-то навроде исповеди?

Но Филарет был человеком в интригах и политике опытном. Решил, что лучше ответить на просьбу гостеприимством. К тому же приветить человека из Казани самым лучшим образом.

— Здравствуй. Благодарствую, друг мой. — Пришедший даже немного поклонился. Или тому виной уж больно высокая шапка, в совокупности с ростом. И чтобы не оконфузится, проходя в дверной проем, боярин чуть наклонился.

Дальше пошли обычные ни к чему не обязывающие слова приветствия, вопросов о родных и близких, о поместье, о городе, обо всем и ни о чем. Слуги вносили кушанья. Романов постарался. Столом он хотел расположить к себе собеседника и выведать, чего у того на уме, отчего один на один говорить решил. И с ним ли первым или еще к кому захаживал Морозов.

Казань огромный, сильный город. Воевода ее человек не малый, значимый. И хотя Филарет по статусу своему, вроде бы как был может и выше, но мысли его шли в логике расположить к себе, а дальше уже думать. Охладить общение или наоборот, подогреть чем-то добрым. Давно он не принимал у себя таких гостей. Ему самому было приятно, что пришедший восхищается гостеприимством и богатством дома. А это уже много стоило.

— Я — то, Василий, здесь уже и не хозяин. — Улыбнулся Романов, закидывая первую ниточку. — Я же человек господа. А это все сыну достаться должно. Но, как-то решил тебя вот, друга своего, здесь встретить, приветить и поговорить.

— Спасибо, вижу расстарался ты, друг мой. Вижу. — Гость перекрестился. — Не смотря на то, что жизнь тебе уготовила, судьба и Бог, разговоры о том, что был ты первым человеком на Москве самые что ни на есть правдивые.

Филарет только улыбнулся.

— Эх, лет пятнадцать бы назад, я тебя встретил бы еще добрее… — Оборвал фразу, уставился на гостя. — Но, ночь уже скоро. Рад я тебе, но мыслю, что с разговором ты ко мне пришел. Не томи, друг мой. С чем пожаловал?

— Ох, сразу к делам ты. Сразу о важном. Хватка твоя сильна, друг мой. — Настороженно улыбнулся Морозов. Чувствовалось в его словах некоторое опасение. Видно хотел он аккуратно зайти, издалека. А его поставили перед фактом, что мол давай, выкладывай.

— Я, Василий, через многое прошел. С людьми опасными говорил. Поэтому и дело, коли его делать надо, ценю. Господь свидетель, с Божией помощью, дело оно, коли озвучено четко, спорится лучше.

Повисла тишина, миг, второй Морозов молчал. Потом наигранно тяжело вздохнул.

— Пришел я к тебе, как к другу своему старому, чтобы расспросить, а кто таков этот Игорь Васильевич? Письма — то я получал, слова в них читал, а толком не пойму ничего. Войско он на ляхов привел и говорят. — Боярин понизил голос. — Говорят, что самого Жигмонта в Москву привезли недавно. Но, может слухи это все. Я поэтому к тебе. У человека уважаемого все расспросить поначалу. Чему верить, чему нет.

— Василий. — Начал издалека Филарет. Говорил медленно, смотрел на собеседника, понимал, что от сказанного очень и очень много зависит сейчас. Раз такой вопрос возник, то есть у Казанцев сомнения. Да и как им не быть. А раз есть, то не только сюда он пойдет, но еще к иным боярам, важным. И в приказы. После краткой паузы начал речь. — Игорь Васильевич, человек господом нам посланный. Я его видел в делах, говорил с ним и благословение Гермогена, патриарха нашего с ним. И многих людей.

— Благословение патриарха, это сила великая. — Склонил голову Морозов. — Но слышал я. Слышал, что Мнишек он пожалел. Слышал, что хочет выдать ее за какого-то казацкого атамана, а это же… Она же… Как понять, от кого сын будет? То ли от этого донца, смех да и только, то ли от… — Он не договорил.

— Так времени сколько прошло, друг мой. — Улыбнулся Филарет, но пометку себе сделал. Мнишек, это только раз. А дальше, дальше будет больше. Отбивать, отстаивать Игоря он не собирался. Почему? Да потому что если зреет заговор, то возможно лучше быть его частью и уже по ситуации плыть по течению, понять, разобраться и сделать нужные выводы. Жесткую позицию занимать в делах политических не всегда верно. Порой от двойной больше пользы бывает, как с Тушинскими перелетами. Но насторожился. Продолжения Смуты ему совершенно не хотелось.

— Время, не время. — Протянул Василий. — Она же за Деметриусом была. Потом схватили ее люди Шуйского… Кстати, а где он?

— Василий? — Вроде бы не понял вопроса Филарет.

— Да. Говорят злые языки, что совсем его извел Игорь Васильевич. В монастырь постриг.

— Болен он был. Очень болен. Ходить уже не мог. Даже сидеть.

— Вот и не усидел. — Усмехнулся Морозов. Романов ощущал, что гость расслабился, видимо понял, что здесь говорить можно о многом. Но все равно аккуратно. Продолжил дальше. — А еще, еще говорят что Игорь своего учителя бывшего, человека, что его поднял, выкормил и выпоил, прямо прилюдно, в храме. Да не просто в храме, а в Успенском соборе порубил. Рассек саблей, своею рукою.

— Говорят так. Сам не видел. Но… — Романов невинно улыбнулся. Дал понять, оставив намек. — Игорь Васильевич на расправу быстр. Мягок он, христолюбив, но чует он прямо некоторые вещи. И если чует, то до сути докопаться может. Вроде молодой. А я. — Рука сама собой положила крест на грудь. — А я когда с ним говорил, когда мы, как вот ты и я сейчас с ним сидели один на один, казалось, с мудрым старцем говорю.

— И даже советников у него нет? Как же так? Как может молодой муж один быть?

— Есть, отчего нет. — Улыбнулся Филарет. — И я, и князь Трубецкой и… Может помнишь Ляпуновых, людей рязанских. — Вновь перекрестился. — Царствие небесное. Пришли вести, что Прокопий Петрович и брат его пали, когда сейчас с Жолкевским битва шла.

Морозов кивнул, тоже перекрестился.

— И что? — Проговорил неспешно. — Слушает вас? Уму разуму от вас набирается?

— Василий. — Не таясь заговорил об этой странности Романов. — Хочешь верь, хочешь нет. Но не смотря на возраст, этот человек мудр. Я говорил с ним. Это…– Специально сделал паузу, ждал реакцию.

— Неужто? — Вновь перекрестился Морозов с наигранным ужасом на лице.

— Благодать, Василий Петрович. А ты что подумал?

— Так про нее и подумал, друг мой. Про нее.

Но Романов знал, мог дать голову на отсечение, что слышал его гость и про колдовство и про упыря, и про то, что за рекой Окой темные орды собираются, и мертвецы из могил поднимаются, и ведет их сам антихрист. Слухи — то такие по Москве ходили. Забывается подобное быстро, в массах. Но в головах отдельных людей живет долго, очень и очень долго.

— Ладно. Друг мой. — Теперь уже Морозов пошел на прямой разговор. — Скажи мне как есть, а ты за него? Ты за Игоря?

— А за кого еще? — Спокойно ответил Романов. — Кому как не ему, человеку доказавшему на ратном поле, и в Москве, встать над нами. К тому же. Он же Рюрикович.

— Как? — Удивление гостя было слишком сильным, он явно переигрывал.

— Мстиславский его взращивал. Его и его отца. Он от брата Ивана Великого. Знаешь, брат у него был немой и глухой и… Божий человек был. И была у него жена.

— Так… Как такой мог — то? — Перекрестился Морозов, насупился, задумался. — Там же вроде… И он вроде и она.

— Ты же знаешь, что часть бояр очень сильно хотела чтобы Иван себя в Москве никак счастливым не чувствовал. Чтобы горесть сплошная была и боль у него здесь. — Очень обтекаемо ответил Филарет. — Знаешь, что многим он, словно кость в горле был. И поэтому много всего тогда происходило. Вот и предки Мстиславского подсуетились. В бумагах писано, свидетели есть.

— То есть он не потомок Ивана, не как Димитрий?

— Нет. И прав у него на трон…– Проговорить сколько Филарет не стал. — Сам понимаешь.

— Понимаю. А еще… Ты прости меня, друг мой, больно много я расспрашиваю, но ты то здесь, в самой гуще, а я где, я там, далеко. Очень далеко. Вести сам понимаешь. — Скривился Морозов. — Приходят долго, искажаются люто. Но слышал я от людей, которым можно доверять, что есть еще дева.

— Дева? — Удивился Романов, но понимал о ком речь.

— Да, Феодосия. Она — то прямо от того корня. Не пересекся он, выходит.

— Есть. В Филях она. Под охраной от татей всяких недобрых. — Дал понять, что не стоит просто так пытаться что-то с этой девушкой сделать. — Дитя невинное, таких ужасов натерпелась. При храме жила…

— Послушница? Монахиня? — Заинтересованно выдал Морозов.

Не сдержался. Копает. Романов тоже копал. У него все же после Тушино побольше опыта было в разговорах с такими людьми. каждый что-то хотел, каждый что-то мыслил и свои желания имел, стремления и чаяния. Как правило максимально эгоистичные.

— Нет. — Пожал плечами Романов.

Дальше их разговор все больше напоминал игру. Каждый пытался вытащить из другого хоть что-то более-менее полезное, понять кто на чьей стороне. Судя по всему, людей недовольных не столько самим Игорем, сколько его некоторыми делами, особенно поставленным управлять всеми делами безродным, не пойми откуда взятым Григорием. Сам Филарет понимал почему так, видел как работает этот человек, и осознавал что он действительно творит чудеса. Откуда его Игорь добыл не ясно, но так наладить работу приказов, это уникально. И взятки. Дьявол, он брал их, но не себе, а в казну. Романов когда услышал, даже не понял.

Григорию предлагали деньги, он сразу не давал ответа, говорил, нужно уточнить, а потом если проблему решить можно, то деньги оформлял, заполнял бумаги и передавал в казну. А если не выходило, то шел отказ.

Многих это приводило в смешанные чувства. Но проблема — то была не в этом. Когда посаженный безродный разбирает дела бояр, это сводит с ума.

После долгих пересудов Василий задал очень опасный вопрос, вылезший как бы из ниоткуда.

— А что сын твой? Что Михаил? — Он не запнулся, он точно знал имя, и это значило, только одно. С кем-то они уже обсуждали эту кандидатуру.

— А что Михаил? — Спокойно и с улыбкой ответил Романов. — Молодой человек, подрастает, дела постепенно передавать ему буду, обучать как смогу. Я — то. Я — то не тот, что раньше. Помотала меня жизнь, Василий, ох как помотала, и сан у меня. Не до всех этих царствований. О душе пекусь. И не только о своей.

— Знаю, слышал. — Склонил голову Василий и опять пошел в наступление. — Понимаю, что Гермоген не молод. И тебе свое место укрепить надо подле него. И это дело толковое, дело сильное. Я — то поэтому и спросил, что сын. По твоим стопам или?

«Ах ты черт» — Чуть не выпалил Филарет. Но сдержался, так надо было. Все ясно куда он клонил, отчего про Игоря расспрашивал и к чему вел. Только, ой не он сам заговор готовит, точно не он. Кто-то ему в уши надул, наговорил, насоветовал и зерно сомнения заложил. Может даже не бунта, а споров на Земском Соборе. Все же выбор царя дело важное, и разные участники представлены должны. А тут как-то так пока выходит — Игорь Васильевич. А кто еще? Он же сам не хочет. Ну а кого?

— Сын мой, Василий, думаю, государю служить будет верой и правдой, когда время придет. — Улыбнулся Филарет все же допустив ошибку и выдержав паузу. Задумался и дал понять оппоненту, не доволен он словами Морозова. — Ну а я, как господь даст.

Они поговорили еще немного. Гость после сказанной фразы вроде все понял и быстро ушел в обсуждение совершенно простецких дел. И через краткое время Морозов начал собираться, сбиваться с мысли позевывать. Интриган был удовлетворен и планировал уходить.

Распрощались, разошлись и Филарет позвал своего слугу. Порой от людей второго плана узнать можно очень и очень многое.

— Ну что, что обсуждали гости? Довольны ли? Удовлетворены ли?

— Да обмолвился один. — Слуга с улыбкой выдал полученную тайну, понимал, что такое очень важно и уже давно научился отделять зерна от плевел. — Что у боярина Воротынского двери пониже и кланяться приходится прямо в пояс при входе. И пускать их не хотели по первой, но потом разобрались.

— Еще?

— Больше ничего. На этого молодого и то шикнули. Но думали, что нет никого, а я то… Я то, как выучен, слушал все.

— Молодец. — Филарет достал малую серебряную монету и протянул слуге.

— Отец мой. — Тот пал на колени. — Я же не за монету, я же…

— Ты очень важное дело сделал, услышал. Расспроси завтра на торге, чего про стрелецкого полковника говорят. Сколько чего он берет, мяса, дичи, птицы, рыбы. Подумай, сколько застолий можно устроить и мне передай.

— Я все, отец мой, все для дела.

— Помолись и спать, а я еще повечеряю.

Другие слуги уже неприметно выносили недоеденные блюда. А Филарет не замечая их задумался…

— Что же ты задумал? И… Ты ли воду мутишь, стрелецкий воевода, или… Или сложилось так, что Морозов к тебе в гости поначалу захаживал.

Но тишина и слуги, словно тени работающие в ней, не ответили.