Москва. Белый город. Поместье, где встали касимовские татары

Мухаммед-Мурад, сын касимовского хана и теперь, судя по всему, человек ставший новым ханом, если на то будет воля неба, ревел как зверь. Всего несколько часов назад ему было до одури страшно. Он не был смельчаком и не был отважным воином. Ему осточертело ездить с отцом из одного стана в другой. Хотелось вернуться к себе в Касимов. Зажить мирной жизнью.

Там было то что он любил, женщины и кони. Ухватить одну с их двора, закинуть в седло и мчаться, лететь, гнать своего скакуна куда-то в степь и не думать ни о чем. Не рубиться саблей, не бить из лука. Не сидеть на скучных встречах, приемах, где каждый человек желает обмануть тебя.

Нет. Он не любил всего этого, и жаждал быть ханом только потому, что это обеспечило бы ему много коней и много женщин. Свободу. Так он мыслил.

А вся эта Смута. Из-за нее, скучая и говоря с русскими во время сидения в Тушино, он и пристрастился к питию. И пил крепко, ой как крепко. И моменты, когда заливал в себя много этого дурманящего зеленого вина, обжигающего горло, казалось ему что он вновь дома, вновь летит по полю на самом лучшем резвом коне, обнимает какую-то красивую дворовую девку.

Но потом приходила реальность с болью. И он снова погружался в пьянящие возлияния.

И только сейчас, одурев от выпитого, от пережитого ужаса, от того что увидел, он выл. Выл злобно и яростно. Выл, потому что не знал, как быть дальше и что делать.

— Мой хан. — В комнату вошел верный слуга.

— Уйди! Убирайся! — Взревел он и швырнул чем-то в пришедшего, но не попал. В глазах двоилось. Он попытался подняться с лавки, оттуда где сидел. Но не смог и взревел еще сильнее. — Уходи!

— Мой хан. Что-то нужно сделать с телом отца. Нужны твои слова, мой хан.

— Убирайся!

— Мухаммед-Мурад. — Голос пришедшего человека изменился. — Ты мне не просто как сын, ты мне и хан и сын, и все в этом мире. Моих сыновей забрала война. И я… — Казалось слуга, верный человек его отца и его самого, не знал что сказать. Тот, кто не раз пытался остановить новое пристрастие сына хана, замер. Но собрался и вновь попытался призвать к здравомыслию. — Мухаммед-Мурад, юный хан. Люди ждут твоего слова. Если… — Ему не хотелось этого говорить, но он знал, что не скажи, будет только хуже. — Если ты не скажешь его, не выйдешь. То… Они начнут шептаться. В тяжелое время всегда начинаются темные речи. Ты должен быть силен, мой хан. Ты должен стать ханом не только по крови, но и по духу.

На миг слуге показалось, что он словами своими проник в разум Мухаммеда-Мурада, но это быстро прошло. Слезы, сопли, вой, попытка схватиться за бутыль.

Слуга подскочил, вздохнул, и отвесил хану оплеуху. Столкнул его с лавки, которую тот занимал. Тот упал, покатился по полу.

— Мой хан! Приди в себя.

В руках его оказался кувшин с водой. Он вылил его на голову пытающегося встать. Тот заворчал, захрипел, зафыркал.

— Убирайся. — Проговорил молодой хан. — Пошел прочь. Я здесь хан, а ты. Ты! Слуга!

Пришедшему стоило больших внутренних сил продолжить то, что он делал. Но он знал, догадывался, что будет если Мухаммед-Мурад не одумается.

— Мой хан. Тебе надо выйти к своим. Надо сказать слова. — Если он не сделает это, то многие увидят в нем слабость. А с учетом того что творится в Москве, возможно этот юнец рисковал не дожить до рассвета. Мало ли кто придет из теней за ним. Слишком много злобы набралось в этом городе. Слишком за многое хотят люди спросить.

— Вставай! Мой хан.

— Убирайся!

И тут на лестнице, за спиной слуги, раздались шаги. Поднималось несколько человек, и от этого кровь застыла в жилах. Раз идут, им что-то нужно. Звякнула сталь и слуга метнулся к двери, попытался закрыть ее.

— Нет! Хан не готов. Он… Он.

Дверь толкнули, и в комнату вошло несколько человек. Ведущий их пристально смотрел на слугу, потом перевел взгляд на валяющегося, пытающегося встать Мухаммед-Мурада. В руках у вошедших были обнаженные сабли, и это означало самое плохое.

— Старик. Мне не нужна твоя смерть. — Процедил предводитель пришедших. — Ты же видишь, это не хан, это червь. Куда он поведет нас? К чему все это? Его отец. Аллах свидетель. Его отец был нашим ханом, но он… что скажете?

Пришедшие вместе с ним морщились, кто-то плюнул на пол.

— Гниль.

— Он сын хана, он сам… — Начал было слуга, перекрывая путь от двери к мальчишке.

— Да. Он сын хана, но разве он сам. Хан?

Мухаммед-Мурад постепенно приходил в себя. Слышал, видел, и ужас накатывал на него волнами. Все сильнее и сильнее. Организм с трудом выходил из дурного марева. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, голова болела, но с каждым неровным вздохом он понимал, здесь стоит его смерть. И все отчетливее у него складывались воедино — смерть отца и пришедшие за ним люди. Может это они убили хана? Заговорщики!

Но, что он мог? Ему было их не остановить!

— Остановись. — Слуга расставил руки. — Прошу. Дай время до утра. Утром он…

— У него было время! — Выкрикнул лидер заговорщиков. — Уйди старик. Или умрешь.

— Беги! — Взревел старик, швырнул в первого зажатый в руках кувшин, ухватился за лавку, замахнулся ею. Казалось что-то невероятное проснулось внутри. Вроде бы жизнь уже клонила его к земле. Не так много лет ему осталось до смерти. Но сейчас в эти самые мгновения он ощутил невероятный прилив.

Одна сабля кольнула его в бок, вторая рубанула по плечу, но он ударил лавкой раз, второй. Кричал что-то и бился, словно дикий зверь.

Мухаммед-Мурад вскочил. Его трясло, слезы продолжали катиться градом, но нужно было бежать. И он сделал, пожалуй, самое верное решение в своей жизни. Подскочил к окну, распахнул ударом ставни, высунулся, свесился.

— Нет! Лови!

Мухаммед-Мурад спрыгнул и рванулся куда глаза глядят, в темную московскую ночь, мимо домов и заборов. Куда угодно, только подальше отсюда. И ему повезло. В отличии от одного, очень известного прыгуна из окон, Деметриуса. Он не подвернул ногу, а несся как только мог быстро от тех домов, где стояли предавшие его касимовские татары.

Москва. Замоскворечье.

В подвале было сыро и холодно. Не прохладно, а прямо промозгло. Чувствовалось, что где-то там ледник, через который его и того пленного провели. Молодой стрелец не сопротивлялся. Ему было страшно, но на удивление с ним обращались без злобы.

Наоборот.

Когда он чуть не свалился в Москва-реку, вылезая из той лодки, ему подали руку. Подтолкнули в верном направлении. Тот страшный человек, говоривший гэкая и экая, по пути всучил ему сухарь, улыбнулся или… Да черт, с такой рожей тут и не поймешь, что он сделал. Но вроде бы кулаком не приложил и на том спасибо. А удирать от казаков было совсем страшно. Лучше уж с ними.

Одного из пленников почти сразу, еще до переправы, отделили. Его увел куда-то один из казаков. Больше о нем молодой стрелец ничего не знал.

Второму, взятому с ними человеку, пришлось хуже. При малейшей неловкости он получал то оплеуху, то пинок, то тычок. На виду никто из казаков оружия не держал, но было ясно, в любой момент они извлекут ножи и могут порезать. Спрятать можно было и в сапоге, и в кушаке. и на теле.

А теперь их провели по каким-то тесным улочкам, ввели в какой-то дом. То ли кабак, то ли черт пойми что. Молодой стрелец не особо шлялся по подобным заведениям, старался блюсти честь батюшки. За что над ним более старшие товарищи посмеивались, но он думал что это признак уважения и снисхождения. Он решил так сам.

Ему глаза не завязывали, а вот второму пленному натянули шапку так, чтобы ваще ничего не видел, толчки и пинки усилились. Один из казаков песню запел. Все это делалось, как понял смотрящий на все с приличной долей удивления стрелец, для отвода глаз и введения в заблуждение.

Посадили их порознь. Каморки были малые, вырытые в земле и обложенные деревом. Сырым, чуть прогнившим. Молодой стрелец даже думал, что при желании можно вырыть путь наверх, проскрести ветхую древесину. Но, смысла в этом он никакого не видел. Куда удирать? К своим?

За весь этот путь он все отчетливее осознавал, его подставили свои же. Десятник наобещал с три короба, воспользовался его слабостью, желанием отомстить. Видано ли, хана зарезал. Мать честная. Парнишке с каждой минутой становилось все страшнее. Но с кем поговорить? С казаками? Да они разве помогут?

— Э. Малой. — Заговорил с ним второй пленник. Речь звучала приглушенно, но после периода тишины, напугала стрельца. Он вздрогнул. — Э. Чо замолк. Знаю. Тута ты. Чо молчишь? Выбираться думать надо. Они с нас шкуру живьем снимут. Знаю я этих.

— Ты меня сам убить хотел. — После паузы, с трудом выговорил молодой стрелец. Он не был уверен в своих словах. Все же схваченный был не одним из тех двоих. Он стоял и смотрел по сторонам, когда все происходило.

— Я? Да брось. Мы же так. Попугать. Десятник же тебе денег дал, вот и… — Говоривший закашлялся.

— Ага. Так я и поверил.

— Хошь верь, хошь нет, а казаки нас порешат. Ты их рожи видел.

— Да у тебя самого не лучше.

— Дурак.

— Может и дурак. Да только лучше я с ними, чем с тобой.

— Это верно. — В коридоре раздался третий голос. Знакомый. Тот самый сабельник был здесь. — Лучше с нами. Давай, рассказывай, что да как было. Точно и четко.

Молодой стрелец ощутил как по спине пробежал холодок. Ему вмиг стало страшно. Говорящий внушал ему какой-то подсознательный ужас. Без жалости, не думая, он убил ножом одного и, скорее всего, мог бы убить их всех. Если это было нужно и полезно для его дела.

— Говори, парень. Я тебе, мы тебе жизнь спасли.

Тоже южный говор, тоже казацкий, но не такой ярко выраженный, как у того главаря отряда.

— Да что я? Стрелец я. Отец у меня тоже стрельцом был. И дед был. Дед еще при Иване в стрельцы поверстался. — Начал парень. — А отца татары убили. И мой черед служить пришел.

— То добро. А хан, которого ты на мосту зарезал как поросенка, причем? Ладно ты ему горло пересек. Умел ты. Но причем?

— Так. — Сбился, немного помедлил, продолжил. — Так десятник мой, Фрол Семенов.

— Молчи, падаль! — Взревел второй пленник. — У! Я тебе. — Дальше что-то скрипнуло, послышался удар, второй, третий. — Нет! Нет! Не надо! Молю!

— Ты молчи. — Сабельник говорил спокойно откуда-то из коридора. В темноте было не разобрать. — А ты, паря, продолжай.

Молодой стрелец сглотнул. Он слышал как тяжело дышит второй пленник.

— Касимовцы эти, они же гады перебеглые. Вся Москва гудит про то. То в Тушино, то у нас, то опять в Тушино, потом к Жигмонту ушли, а сейчас тут. На людей царевых напали. Тоже Москва гудит. Ну и мы, как стрельцы, как люди что порядок блюдить… Блюстеть… Соблюдать, и это, чтить и других наставлять. Пошли спрашивать, как так вышло? И с чего они решили, что можно им все? Здесь, в Москве.

— То добро. Порядок должен быть. — Проговорил сабельник. — А дальше?

— Ну а тут, когда все завертелось вижу я, хан. Его схватили, побили и давай к кремлю тащить. А мне же до этого мои сослуживцы из десятка — то. Они несколько дней про татар всякое рассказывали. А тут подходит Фрол Семенов. Десятник наш, и говорит. Денег предлагает мол. Все скинулись, чтобы ты месть совершил.

— Брешешь. — Простонал избитый пленник. — Нет… Не…

Стоны его потонули в еще нескольких звонких оплеухах и ударах.

— Ничему жизнь не учит. — Спокойно произнес сабельник, таящийся во мраке. — Дальше.

— Обещали денег.

— Так ты их и не видел, что ли?

— Нет. Обещали.

— Господь бог. Полна земля русская еще людьми честными. — Усмехнулся человек, таящийся где-то в темноте. И от этого молодому стрельцу стало как-то совсем гадко на душе. Ощутил он, что дурость совершил великую. Но, как десятнику — то не поверить? Он же с отцом бился. И отец его с дедом его. Они всегда друг за друга стояли, а тут. Как так можно? И от обиды даже в носу защипало.

— Я как должно хотел. — Шмыгнул парень носом. — Как… Как старший сказал, и за отца. За отца! Отомстить.

— Понимаю. И дальше чего?

— Да чего? Сбегал, переоделся. Дело сделал.

— Сам?

— Сам. — Холодно ответил парень.

— И не страшно было? Раньше — то людей убивал?

Повисла тишина.

— Страшно. — Наконец выдавил молодой стрелец. — Но я там, на безымянном поле, в полку Воротынского, воеводы нашего, стоял. Как все стоял. Как все бил врага нашего. Не дрогнул. И тут…– Он вновь шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом. — Боязно конечно, но… За отца. Сердце скрепил, и грех на душу взял.

— Зарезал, значит?

Вновь повисла тишина, а потом последовал ответ.

— Да.

— Кому угодно это сказать сможешь? И грех готов на себя взять, и кару?

— Да. — Тут пауза меньше уже была. — Я убил.

Парень оказался глуповатым, но честным, и ведущий расспрос казак как-то даже проникся к нему. Нет, не оправдывал он его, но среди людей, что на Дон бежали, такие были. И обычно так выходило, если не помирали они быстро, то учились и становились крепкими казаками, а то и есаулами и атаманами. Стержень в них был какой-то. Упорство и понимание долга и ответственности. Должен сделать, значит сделаю. А коли сделал, то с меня и спрос.

— Ну а ты, падаль такая. За что паренька — то убить хотел, а? — Донесся звук встряхиваемого тела, потом звонкая оплеуха. — Э, в себя приди, черт лживый.

— Я… Да я… это.

— Давай по сути. Соврешь, я тебе мигом.

— Нет… Нет. — Застонал, заныл второй пленник.

Через оплеухи сабельнику удалось выбить из него примерно то же самое, что и из первого, допрашиваемого ранее у реки.

Фрол Семенов заплатил им, чтобы они словили одного его стрельца и проучили. Проучили так, чтобы его никто не нашел. Парнишка замучал, по словам десятника, весь десяток своим нытьем, и жизни от него никакой не было. Доведись до боя, все бы из-за него погибли. Бестолковый, никчемный.

Казак слушал и настроение его портилось. Все сильнее и сильнее с каждым словом. Отчего? Да не верил он в сказанное. Это же бред какой-то. Десятник. Все тот же Фрол Семенов, о котором говорил парнишка. Нанял троих детей боярских! Серьезно? Эти люди не были посадскими людьми,они знали как оружие в руках держать. Служилые они, не иначе.

Фрол Семенов, судя по всему, конечно та еще падаль, и поговорить с ним надобно. Но платить трем людям за убийство своего стрельца? Бред. Ой бред.

— Так. — Вздохнул казацкий атаман. — Это я все уже слышал. А теперь давай правду. Или. — Он невесело вздохнул. — Я начну с ушей, а потом… Потом тебе будет очень и очень больно. Поверь. — Пленник заскулил, застонал, начал что-то причитать. — Поверь. Я не хочу это делать, не люблю. Но, мне нужна правда.

— Нет… Нет… Они же… Он же.

— Кто?

— Не… Не мо… — Дальше раздался дикий вопль, крики. — Ухо, нет… Нет, мое ухо… Прошу.

— Кто?

— Да меня они…

— Я буду тебя здесь резать, пока ты не скажешь. — Холодно и спокойно проговорил казак. — Я понимаю, что те, кто тебя нанял, сделают с тобой то же самое. Вероятно. Но это будет позже, и у тебя будет шанс убраться из Москвы.

— Убьешь?..– Простонал пленник.

Молодой стрелец в этот момент вжался в стену своей каморки. Сердце его билось так быстро, как никогда. Ему было страшно, настолько страшно, что найти место он просто не мог. Голова разболелась, глаза пытались найти хоть какой-то выход отсюда. Руки ощупывали стены.

— Тебя? Нет. — Проговорил сабельник. — Ты и твой дружок живыми нужны. До Земского Собора. Там скажете все. И укажете.

— Так нас там…

— Как раз там вас не убьют. Так что я тебе, мил человек, предлагаю жизнь. И чем больше ты сопротивляешься, тем больше я от тебя кусков отрежу, пока ты не согласишься на мое предложение.

— Так. Так. Подожди. Давай. Давай еще раз. — Простонал пытаемый. — Ты меня не убьешь? И… Это все. Это все закончится?

— Скажешь. А потом подтвердишь на Соборе. Да. Закончится.

— Но они меня. Они потом.

— Кто? Их самих резать начнут. Хана убить, думаешь ответа за это никто не спросит? — Холодный тон казака сводил с ума. Как человек, занимающийся пытками, истязательством, мог говорить так, словно вокруг ничего не происходило.

— Я… Я.

— Понимаю, тебе страшно. Но ты сам виноват. Я не хочу этого делать. Но если ты не скажешь…

— А-а-а! Палец! — Заорал допрашиваемый.

— Ты слишком мало говоришь. И без толку. Ты вынуждаешь меня это делать. Спаси же себя. Спаси себя сам.

— Да. Да.

— Имя.

Молодой стрелец слышал тяжелое, прерывистое дыхание.

— Имя. — Злобно процедил казак, но в ответ не получил ответа, только пыхтение и какие-то тихие слова молитвы.

— Имя! — Раздался звонкий удар оплеухи. — Имя! Тварь! Забью! Резать буду! Говори! Падаль! Говори!

— Буйносов! Иван! Он! Он все! Бывший… Сестра его еще…

— Да, я знаю. Знаю. Молодец. — Молодой стрелец не видел этого, но был уверен, что казак гладит допрашиваемого по голове. — Молодец. Я не хотел этого делать. Не хотел. И ты молодец. Спасибо. Грех на душу брать, не доброе дело. Перевяжем тебя. А на Соборе.

— Нет… — Простонал сломавшийся пленник. — Прошу.

— Да. Да, и никак иначе. На Соборе ты все это подтвердишь. Перед людьми, боярами продажными и всеми. Кто вас всех подговорил, кто за вами стоял. Кто паренька надоумил, и кто денег ему сулил.

Повисла тишина, а потом голос обратился к замершему в темноте и трясущемуся от ужаса, молодому стрельцу.

— Ты же все расскажешь? Я не хочу тебе отрезать уши. Я. — Казалось в речи этого человека слышалась какая-то теплота. — Я тебя даже к своим возьму. Если выйдет. Такие на Дону нужны. — Раздался смешок. — Как ты его. От уха до уха. Хана. Кому расскажи.

— Я все… Все скажу, как есть. — Молодой стрелец не узнал своего голоса.

— Добре. Ты посиди чуть. Мы этого перевяжем, а потом. Потом тебя вытащим. С нами поживешь, пообвыкнешься. Бежать тебе все равно некуда. Мы же найдем. — Голос его из доброго стал сразу холодным и злым. — А ты, чистая душа, жаль мне тебя. Помогу.

На этом разговор был закончен. В коридоре послышались шаги, и все на какое-то краткое время затихло. Молодой стрелец вжимался в гнилую стену. Он слышал только стоны, причитания и мольбы избитого,замученного пленника в соседней клетушке.

А потом за ними пришли.