Подмосковье. Фили. Поместье Мстиславских.

Феодосия дрогнула, подскочила с кровати.

Все же красивая она. Тансылу на миг засмотрелась, даже несколько позавидовала ее длинным светлым волосам. Да и будущему. Хотя, судьбе все же нет. У обеих них судьбы были не простые. Спорить о том, что лучше плен или монастырь, сложно. Что то неволя, что другое. Быть марионеткой в чужих руках страшно.

— Надо бежать. — Простонала испуганная госпожа. Она замерла у кровати, озиралась, не зная что делать.

— Нет. — Татарка остановила ее словом. — Нас охраняют. Нельзя покидать комнату.

— А пожар?

— Конюшня. Нас хотят выманить. Уверена. — Она задумалась на миг, прикинула шансы. Вряд ли их охрану удастся перебить. Для этого нужно целое войско. Сторожила их сотня, верная лично Игорю Васильевичу. Не боярам, не дворянам. Да, предатели быть могли и здесь. Кто-то мог пробраться. Но эти люди были здесь не просто так, и каждый нес ответственность перед ханом. А хан хоть и был добр, милостив, но за такое не пощадил бы. Это точно.

Но на всякий случай обезопасить себя нужно.

— Госпожа, давай вязать простыни. — Татарка махнула рукой на постель. — Если что. Сбежим через окно. Но за дверью. Наш человек. Только если. Если с ним что-то. Если будет бой в доме.

— Не бросай меня. — Испугано проговорила Феодосия.

— Не брошу. Госпожа.

Девушка стащила ткань и начала скручивать ее, чтобы полотно получилось крепким. Тансылу сдвинула кровать, подперла ею дверь. Высовываться наружу ей совершенно не хотелось. Да, там были их охранники, но кто знает можно ли им доверять? Всем ли? В такой момент доверять вообще никому было нельзя. Нужно ждать и сидеть здесь. Вот когда все уляжется, когда подойдет главный сотник, что отвечал за безопасность всего поместья, уже тогда можно говорить с ним. Лучше утром.

— Госпожа не выходите. — Раздалось глухое из-за двери. — Запритесь и не выходите. Я у двери. Я вас защищу.

Охрана знала толк, советовала верно. То, что никто к ним не ломился и не пытался выводить, дело верное.

Но в комнате было еще окно. Да, оно закрыто сейчас ставнями, но…

— Окно.

В этот момент до чуткого слуха татарки через крики, шум и ржанье лошадей, донесся еще один звук. Да, точно. Там наверху кто-то был. Кто-то крался по дощатой крыше. Это не солома, по ней можно пройти, пробраться и напасть.

— От окна, госпожа. — Тансылу резко рванулась к проему. Закрыть его кроме ставен было нечем. А что делать с ними? Их же легко взломать. Раз шум, гам.

— На пол. В угол.

Татарка махнула рукой указывая в самый дальний от окна угол. Сама вжалась прямо за окном. Задумалась на секунду и покрывалом кое-как завесила его. Подперла и организовала что-то вроде шторы. Конечно, она не знала названия этого приспособления. В их юртах такого не было, но тут она решила, что крепкая ткань может помочь. Прижатая к стене, с одной стороны полкой, кое как придавлена. А с другой накинутая на крюк для повседневных одежд, красивый, витиеватый, кованный.

Сама она схватила табурет и заняла позицию прямо у окна.

На улице поднимался шум, кони ржали, им было страшно. Все сильнее пахло гарью. Окрики усиливались. Служилые люди, охрана поместья, искали кого-то окрест. Но далеко не отходили. Это было слышно. Вновь пропел горн. Кто-то из бойцов призвал других идти проверить, но громкий командный голос остановил. Ночь на дворе. Их задача защитить поместье. Что там в лесу и кто дует. Какая разница? Придуть биться, встретят их здесь.

Да, у поместья были стены, были строения, и можно было обороняться.

Все что происходило снаружи радовало Тансылу в той мере, что не происходило паники. Их охрана действовала толково и уравновешенно. Тушила пожар, не рвалась куда-то.

— Схватили! — Раздалось громкое. — Схватили. Сейчас мы его!

Но охрана вроде бы справлялась. Звуков боя слышно не было. В темноте было почти ничего не видно, приходилось ориентироваться в основном на слух и шестое чувство. Казалось все закончилось. Но тут…

В ставню был нанесен сильный удар. Защелка не выдержала и треснула. Она все же не была большой и крепкой. Делалась больше для удержания, а не противодействия мощному удару.

— Зараза. — Кто-то выругался снаружи. Откинул створку и выпалил еще громче. — Да что…

Ткань не была большой помехой, но лезущий внутрь явно думал, что здесь его ничего не ждет и рассчитывал влететь внутрь. Увяз на подоконнике, замешкался. Татарка тут же ударила. Хлопнул запоздалый выстрел. Запахло кислятиной от жженого пороха. В комнате резко стало дымно.

— А… Сука! — Нападавший точно не рассчитывал получить чем-то в корпус. Он и так рисковал стреляя. Да и пальнул из пистоля только потому, что должен был. Не мог ждать или опасался рухнуть.

А тут еще и встреча с табуретом.

Ткань частично смягчила удар, но его хватило, чтобы тот, кто пытался влезть в окно, полетел навзничь.

— Госпожа, под кровать! — Выкрикнула Тансылу.

Феодосия без лишних стонов и криков мышкой юркнула под сдвинутое ложе.

— Что у вас⁈ Что? — В дверь начали стучать.

— Не пущу! Никого! До утра! Окно! В окно лез! Упал! — Заорала татарка в ответ.

Удары в дверь прекратились. Видимо охранник понял Тансылу и принял, что ломиться и дополнительно пугать смысла нет. Раз прислужница госпожи жива, там все хорошо. До ушей ее через миг донеслось.

— Крыша! Окно! Проверить. Я здесь! Не пущу никого!

Крики на улице резко усилились, и через несколько мгновений там, под окном, раздался крик.

— Госпожа! Что у вас?

— Жива! Мы не пустим никого! До света!

— Верно! Сидите! Мы крышу проверим! — Раздалось снизу. — Вас никто не тронет.

Возня продолжалась еще какое-то время. Крики, шум, гам. Кто-то истошно орал, слышались звуки удара кнутом. Потом от ворот донеслись звуки примчавшегося конного отряда. Кто-то прилетел к поместью, гоня нещадно лошадей. Стрельбы не было.

Двеушки не спали. Феодосия так и лежала под кроватью, вжавшись в пол. А Тансылу захлопнула ставни, как смогла сплела петлю и скрепила их вместе друг с другом. Говорила не громко, успокаивала свою госпожу.

Через какое-то время с той стороны двери раздался голос. Это точно был сотник, что сторожил их и все поместье.

— Что у вас?

— Живы. — Это уже проговорила Феодосия. — Но до утра не откроем.

— Верно. Если помощь не нужна. Лучше не выходить. Так мы вас надежнее сбережем. Охрана под окнами и у двери усилена. Людей мы разослали искать остальных. Мало ли кто. Но поймали четверых. И из Москвы принеслись. — Голос его был злой. — То ли свои, то ли чужие. До утра остались в деревне. Сюда мы их ни ногой. Мы за вас в ответе.

Дальше ночь прошла уже без сна. Какой после таких приключений сон. Сидели вдвоем и шепотом говорили о прошлом, о страхах, делились самым сокровенным, успокаивали друга-друга, словно две сестры натерпевшиеся горя.

Москва. Китай город. Поместье Воротынских

Иван Михайлович чинно сидел во главе стола. За ним, явно ощущая себя неловко и как-то несколько неуместно, собрались сотники стрелецкие. Да, они были люди достаточно высокого социального статуса. Все же лучшие московские стрельцы. Избранная стрелецкая тысяча. Те, кто остались из всего стрелецкого московского воинства, ранее состоящего из нескольих тысяч, но изрядно оскудевшего за последние десять лет. Смута. Она никого до добра не довела, всех только к худу, оскудению и разору.

Так и здесь.

Да, конечно, эти сотники управляли не всеми стрельцами, стоявшими в Москве. Избранной тысячей. Но от более чем десятка в начале века, сейчас оставалась дай бог четверть, где только эти люди и их подчиненные худо-бедно соблюдали преемственность в служении.

— Ешьте, гости мои. Пейте. Угощайтесь. — Воротынский махнул рукой, указывая на стол. Ему с одной стороны не нравилось, что сотники робеют пред ним, их воеводой, но с иной наоборот такой подход подпитывал самолюбие.

Собрал он их здесь чтобы закрепить близость. Дать понять, что он их в обиду не даст. Он защитит их и всю Москву от всякого безобразия. Бесчинства, творимого людьми Игоря Васильевича. Беспредела земельного. И конечно же от всей этой швали, черни, собравшейся на Земский Собор. Ведь ясно всем — люд московский, это элита. Им положено царя в первую очередь выбирать и сажать. А собравшиеся. Да, конечно, по закону предков на Земском Соборе голоса их всех были равны. В какой-то мере равны. Но. Все же понимают, князь, сидящий в Москве, боярин, это птицы высокого полета. Да и сотник над избранной стрелецкой сотней не ровняется какому-то оборванцу с пограничья, руководящему там отрядом.

Нет. Это разные величины и разная значимость. Так всегда будет и должно оставаться впредь.

— Сегодня, люди служилые, сотники мои верные. Сегодня мы сказали свое слово этим, засевшим в кремле. Игоря Васильевича нет. По какому праву там правит за него какой-то… — Он специально сделал паузу, лицом исказился. Осмотрел собравшихся. Но как-то не увидел у них ответа. Подумал. Малы, уж больно малы они все для него. Но иных людей у него не было и нужно как-то дело делать с ними, опираться на этих стрельцов. Прикормить именно их.

Поэтому он, набравшись сил и обдумав дальнейшую речь, продолжил:

— Сотники мои. Недоброе дело сегодня случилось. Кровь пролилась у кремля. И чья? Кровь хана.

Сотники опять молчали. Да, он видел, ситуация им не нравилась. Но с иной стороны они сами же тащили побитого хана, чтобы люди государевы его допросили. Расспросили.

— Мы не били до смерти. Видит бог. — Проговорил Воротынский. — Мы хотели правду. Хотели узнать. Помочь. А тут. Случилось страшное. И кто в этом повинен?

Тишина стала злить Воротынского. Эти сотники сами не готовы были ни о чем с ним говорить. Да, все они рады явиться к нему, пить и есть его угощения. Но отчего они не говорят добрых речей? Отчего молчат?

— Что скажете? Собрал я вас говорить. Собрал на совет, потому что вы стражи московские. Вы те, кто встанет на стены, если беда приключится.

Один из подчиненных глянул на остальных, кашлянул в кулак и начал держать ответ.

— Воевода наш. — Он встал, поклонился низко. — Иван Михайлович. Князь, боярин. Мы люди простые. Мы люди служилые. Дело темное случилось. Хан… — Он замялся. — Люди его. Татары. — Говорил он так, и Воротынский чувствовал, что нет уверенности у него, и как следствие у всех остальных, что там у Трубы именно касимовские татары дел наделали. А потом что началось в городе, так то вообще отдельный разговор. Кто прав, кто виноват? Головы у всех горячие, кулаки чешутся. Приезжих много. Вот и. Беда случилась.

— Темное. — Проговорил, как мог спокойно Воротынский. — Что думаешь, скажи. Люди же Игоря Васильевича к нам вышли с миром. И мы с миром шли. До этого, да. Помяли хана, а тут раз. И кто-то его… — Воевода перекрестился, добавил. — Упокой господь его душу. Хоть и магометянин он был. Все же человек служилый, и на Земский Собор от Касимова явившийся. Хан.

— Не доброе дело.

— Да недоброе, воевода.

— Но, разберутся же. Разберутся.

Последний ответ, начавших высказываться сотников, совсем не удовлетворил воеводу.

— Нет. Как можно. Кто разбереться? — Начал он.

— Так это. Григорий Неуступыч и люди государевы.

— Игорь Васильевич далеко. — Холодно проговорил Воротынский. — Земский Собор назначен на первое число следующего месяца. Первое сентября. Год проходит и год новый начинается. Знак добрый. Дата хорошая. Но льющаяся кровь, это напротив. Знак не добрый. Небогоугодный. Слаба власть людей государевых. Нет порядка.

— Так… — Начал все тот же, что встал первым. — Может помочь, пособить.

Воротынский чуть зубами не скрипнул.

— Можно. — Пришлось ответить ему. — Только в гордыне своей разве дозволят они? Мыслю я, что заговор зреет. Мыслю, люди что в кремле сидят, в обход Игоря Васильевича, казну нашу решили себе прибрать. Жалование — то вам как, выдано?

— Нет. — Сотники загалдели, заворчали. Год действительно подходил к концу, а денег не было. Пока не было, и Воротынский это знал. Сложные политические заходы могли не работать. А вот отсутствие оплаты, серебра на руки, работало всегда.

— Вот. А на Земский Собор денег потратится. А на нас, на вас, сотники мои. На тех, кто Москву хоронит от ворога и порядок здесь блюдет, присматривает. Что? Нет денег?

— Недобро. — Закивали, загалдели сотники.

— Наемникам то серебро ушло. То что в казну собралось. Ко Смоленску двинулось. А вам?

— Недобро. — Замотали они головам.

— Верно. Сотники мои. А я мыслю, надо нам свою правду в Москве строить. Денег вам требовать.

— То добро! — Выкрикнул один, сидящий дальше всех. Воротынский порадовался. Все же предворительные договоренности работали. Посадить нескольких людей повыше, поднять, приплатить, всегда помогало.

— Денег нам потребно. Без денег никак. — Сотники волновались.

— Вот и на Земский Собор придем и скажем. Где золото? Григорий Неуступыч! Или того хуже! Казну нам предъяви!

Собравшиеся кивали, а Воротынский перешел ко второй части своих крамольных речей.

— Сотники мои. А что до дел наших? Игорь Васильевич далеко. А какие еще кандидаты — то? Кого на Соборе выбирать?

— Так. Его. — Неловко проговорил сидевший ближе всех.

— Его-то можно. Он человек толковый. Но. Первое дело. Далеко он. Воюет. А война. Не мне вам рассказывать. Шальная пуля, удар сабли. Предательство. Да мало ли что. Застрянет где-то в Швеции. А нам тут что? Ждать?

— Нет. — Опять донеслось с самого края стола. Противоположного. — Эти чурбаны чертовы, понаехавшие. Беспорядок один. Видано ли? Хана убили. А что будет через неделю, через две? Со злобы друг друга резать начнем и бить. Нет! Собор есть. Выбирать надо. Его или кого еще иного.

— А есть еще кто у нас на земле — то? Что скажете.

Стрельцы замолчали, задумались.

— Думаю. Шведа и ляха вам не надобно. — Усмехнулся он. — Мстиславский, что как пес помер, он же как раз хотел ляха. А нам. Спасибо Игорю Васильевичу за это. Нам же не надо такого.

— Нет! Православный должен быть. Точно! И говорил чтобы по нашему!

— А что до Романова? А? Сын у него малой есть?

Повисла тишина. Сотники переглдывались. Как-то не думали они, чтобы кого-то еще кроме Игоря Васильевича выбирать.

— Это я, сотники мои, к чему? — Добро улыбнулся Воротынский. Хотя внутри у него клокотал азарт. Сейчас он пытался понять, а насколько вообще та партия, которую он затеял, может сыграть. Насколько он сможет развернуться здесь в Москве. Пока нет Игоря. — Выбор — то он на то и выбор, чтобы выбирать. А не просто одного человека назначать.

— Так Игорь…

— Бесспорно! — Перебил попытку здравомыслия Воротынский. — Бесспорно Игорь Васильевич человек достойный. И я сам. Я за него голос свой отдам. Коли вернется он. Коли жив будет.

А вот в этом Иван Михайлович как раз и сомневался. Он сделал многое для того, чтобы надолго оставить этого бесшабашного юнца на севере. А может и навсегда, в зависимости от везения. Он же сам не хотел, вот пускай и воюет. А мы тут боярами другого посадим. О чем и не преминул сказать своим сотникам.

— Но, я же говорю. Война, дело не простое. Сегодня Игорь жив, а завтра? А нам же царь здесь и сейчас нужен. Такой царь нужен, чтобы не лилась кровь на улицах. Спокойный, добрый, христолюбивый. — Он окинул взглядом сотников стрелецких, добавил. — Тишайший.

— Добро! — Заорал его человек с другого конца стола. — Тихий. Хватит нам Смуты. Игорь, уж больно… Больно злой. Как он! Как он, собратья! Мстиславского, боярина, посек. Прямо в соборе. Видано ли дело? Да и короля! Дело великое, короля выкрал, но…

— Говорят колдун он. — Внезапно вмешался второй сотник. — Говорят, как раз… Мои люди — то видели казака Корелу.

— Неужто? Того самого?

— Упыря?

— Атамана Корелу?

— Да. Он же колдун знатный. Человек известный. Сам дьявол с ним в кости играл. Зелено вино пивал.

— Корела? Это тот кто через стены кремля летал за Годуновой?

— Да не. За боярыней какой-то. Не Годуновой.

— Да говорю тебе, точно.

— Да не.

— Но летал.

— Да кто там разберет.

— Точно говорю.

— Брехня.

— Да я тебе…

Сотники явно разошлись, но сам настрой все больше радовал Воротынского.

— Сотники мои верные! — Повысил гостеприимный хозяин свой голос. — Он же сам на трон не желал. Верно? Сколько раз говорил. Собор! Выбрать надо достойного.

— Верно!

— Колдун, не колдун. Тут не ведомо. — Решил сгладить углы воевода. — Но мыслю я. Мы сами выбрать должны. Собором. Того, кто нам ценен. А не конкретного человека. В этом же смысл Земского Собора. Молодого, тишайшего, христолюбивейшего. Чтобы Смута закончилась и тишина настала на Руси. — Он вздохнул, поднялся, перекрестился. — Натерпелась Русь. Тишина ей нужна и покой. А Игорь, он же… Он человек дойстойный, спору нет.

— То да! То верно!

— Славный он!

— Боевитый!

— Лихой!

— Да. — Проговорил Воротынский. — Но разве Тишайший? При нем нам и без Смуты будет, как в царстве пепельном горячо и жарко. Что мыслите?

Сотники замерли, начали переглядываться. И, казалось, пришли они сюда с одним настроем, а сейчас получалось, что менялось все. И мысли как-то пошли в сторону, Смуте конец нужен. Царь нужен. Но Игорь же да, слишком он злой, молодой, лютый. Просто так он не оставит ничего, и не будет на Руси столь нужной Тишины.

— Тишина нужна. — Повторил Воротынский и улыбнулся.