Москва. Кремль. Царские палаты.

Франсуа после насыщенного дня при свече прочитал доклады и письма. Ответы на его запросы. Все же Игорь Васильевич поручил ему дело особой важности, а связей, и как следствие денег, у него на решение задачи не было. Подступиться к Буйносовым-Ростовским не очень-то получилось. Отчего грусть сильная охватила сердце француза, особенно под вечер.

Днем — то ему некогда было думать о делах сердечных. Их убить пытались. Потом он, хоть и на вторых ролях, но все же помогал в подготовке обороны кремля. Беды не случилось, но могло же. И вот теперь сидел, читал, а сам витал в облаках, представляя красу девичью, за которой не мог не следить.

Князь ответил как-то туманно, и это разбивало ему сердце. Ждать, ждать и работать. В этой стране расстояния просто убивали. Как и морозы. Возможно зима заморозит его сердце, хотя бы на время. Или…

Он невесело усмехнулся от этой мысли, отодвинул очередное письмо с витиеватым отказом в сторону.

— Или я замерзну здесь до такого состояния, что не смогу ничего чувствовать. — Проговорил он тихо вслух. Пододвинул к себе еще одну бумагу. — И чресла мои отсохнут до весны.

Не имея связей, он от имени Игоря Васильевича писал всем князьям и бывшим боярам. Список вызнал в приказах. Но ответы удручали.

И тут. В дверь постучали.

Рука Франсуа привычно легла на рукоять шпаги, с которой он последние годы не расставался никогда.

— Кто?

За дверью молчали, и это насторожило его еще сильнее. Да, царские покои, в которых он, Григорий, Войский и прочие служилые люди, приехавшие с ним из основного войска размещались, охранялись пожалуй лучше всего в этом большом городе. Но, да дьявол, чего он только не видел за последние месяцы и свидетелем чего не становился. Яды, вылазки, убийства. Он — то думал только Париж полон интриг, женщин, денег и полноты жизни. Но здесь, в этой северной стране, где обитали варвары, жизнь била ключом. Да и варварами этих людей уже язык не поворачивался называть. Поначалу он был согласен с этим, но сейчас…

Стук повторился и стал более настойчивым.

— Дьявол. — Выругался француз, выходя из оцепенения.

Медленно вытащил клинок из ножен. Рукоять оружия, будучи в руке, всегда придавала ему уверенности. Тенью метнулся к двери. Прислушался. Там был человек. Еще бы, он же стучал. Один. Вроде бы… Вроде бы напуган.

— Кто? — Спросил он от двери. Пытаться колоть или стрелять сквозь дерево конечно можно, но вряд ли это повлечет какой-то положительный результат. Сейчас он ощущал себя в безопасности. Но открой, и что же там могло его ждать?

— Франсуа, я… — Голос был женским, и это настораживало еще больше. Именно женщин стоило опасаться сильнее всего. Но кто же это мог быть? Мнишек он бы узнал по говору. Может какая-то прислуга? — Я… Я очень рискую, придя к вам. Но мне больше не к кому. Григорий… А сотники и десятники…

Она запиналась, и голос звучал испуганно, надрывно. Ей было по-настоящему страшно, неловко. Еще бы. Здесь нравы были очень строгими, и если она замужем… Да, дьявол, какая разница. Если девушка, женщина одна приходит к мужчине, это неприемлемо. К тому же ночью!

Что-то здесь было не так.

— Франсуа. — Вновь проговорила незваная гостья.

Он решился и открыл. Потянул дверь на себя так, чтобы его и ее разделяло дерево. Получить пулю с близкого расстояния или кинжал впритык ему не хотелось. Он все же был опытен и сам, чего скрывать, сам один раз ворвался так к одному негодяю. Тот был глуп, распахнул дверь и получил пулю в живот. Дальше уже его жизнь продлилась считанные мгновения.

Гостья скользнула внутрь, замерла посреди комнаты.

— Я… — Начала она. В голосе звучал испуг.

А он вжался в стену, захлопнул дверь за ее спиной, и только потом в свете свечи понял кто явился к нему во мраке ночи. И сердце забилось с утроенным ритмом, а где-то там в паху он ощутил напряжение. Дыхание участилось. Дьявол. Дьявол! Дьявол!!! Она! Как? Как же так? Отчего?

— Вы? — Пытаясь держать себя в руках, произнес Франсуа.

Буйносова-Ростовская, бывшая царица, повернулась. На ней были привычные для Московии платья, длинные, скрывающие силуэт и тело, в пол. Волосы уложены, на них тоже что-то было. Но Франсуа не знал всех названий. Тем более сейчас мысли его начали путаться.

— Франсуа. — Она уставилась на него, на клинок в руках, отпрянула. В глазах появился ужас.

— Нет. Нет-нет-нет. — Выпалил француз. Сделал шаг вперед, потом хлопнул свободной рукой себя по лбу. Отошел в угол медленно. Поставил туда свою шпагу. — Нет. Я. Я привык так встречать гостей. Особенно ночью. — Улыбка расплылась на его лице.

— Вы. — Она явно пыталась собраться, но ужас давил ее речь. Причем француз начал подозревать, что его оружие, от которого он сейчас отказался, далеко не все, чего она боится. Просто находиться наедине с мужчиной ночью, прийти вот так. Сама эта мысль для московской боярыни была немыслима. Переступить эту черту стоило ей очень и очень многого.

— Сударыня. — Француз пытался подобрать верные слова для ее титула и никак не мог понять, а кто она. Она же супруга бывшего государя. Княгиня. Как здесь положено к ней обратиться? — Я. Вы удивили меня. Я не ждал гостей.

— Мне было нелегко решиться. — Проговорила она наконец. — Но. Но я обязана была кому-то сказать. Предостеречь.

Он сделал шаг вперед, но она отстранилась с нарастающим ужасом.

— Сударыня. Я понял. — Франсуа с трудом подавляя желание подойти, обнять ее, поцеловать, защитить от всего, что только могло с ней приключиться, отстранился к стене. Он понял, что сейчас самый ужасный страх для нее, он сам и ее мысли. — Я весь ваш. Я слушаю.

Француз сделал привычный для него реверанс и мимоходом проверил опрятен ли его костюм. Конечно же нет, конечно же он не ждал гостей, тем более таких гостей. Ее нужно было встречать в лучшем, а не в принявшем за день облачении. Но вариантов нет. Если бы он сейчас начал переодеваться, то смутил бы ее невероятно и сам выглядел бы очень и очень глупо.

Она бы сбежала.

Они вдвоем уставились друг на друга. Француз замер, вжался в стену. Всем своим видом давая понять что он не опасен. Я на вашей стороне, сударыня, я весь ваш и весь внимание. Княгиня же медлила, никак не могла решиться. Эмоции и чувства переполняли ее.

— Сударь. — Начала она. Сказала это слово несколько искаженно. Явно копируя его говор. — Я явилась к вам предостеречь. Я говорила со своим братом.

— Боже. — На лице француза проступил румянец. Он уже и забыл когда испытывал это чувство. Он, человек, который убивал за деньги, брал женщин за деньги и просто так. Орал на десятки, сотни, тысячи нерадивых бойцов, стоял и краснел как мальчишка. — Он сказал вам все. И что?

— Он… — Княгиня тоже покраснела, и это было видно в в том свете, который давала единственная горящая в помещении свеча. — Да, поэтому я здесь. И я хочу сказать, предостеречь. — Она вздохнула, собралась и наконец-то начала говорить более менее собранно. — Мой брат, старший брат, впутался в дурные дела. И вы, и Григорий и прочие люди Игоря Васильевича в опасности.

— Так вы пришли не за… — Франсуа не очень понимал что происходит. Он же говорил с Буйносовым-Ростовским о их помолвке, о свадьбе. И он как-то не очень хорошо все это воспринял, нервничал. Скользкий, противный тип. А тут получалось что эта дева, его сестра здесь.

Франсуа! Ты уже один раз влип! Сильно влип! Из-за женщины! Так влип, что пришлось бежать! Покинуть Родину и убраться на задворки мира. Франсуа! Ты хочешь в Китай? В Новый свет? Куда? Будь осторожен, Франсуа! — Орал внутри здравый смысл. Но француз желал выслушать все до конца. Он не мог, не имел возможностей отказать этой женщине, и то что она просто прибывала здесь, уже казалось ему достаточной наградой за все страдания.

Любовь! Проклятый Амур! Хотя в этой стране скорее всего, отвечающего за это великое чувство святого зовут иначе.

— Я пришла… Я пришла сказать… — Ее голос трепетал. — Я пришла сказать… Да! — Она выдавила это из себя. — Я пришла молить вас о защите. Мне не к кому больше идти. Младший брат, он мал. И он далеко. В нашем родовом поместье. А старший. Иван Петрович затеял дурное. Он сговорился с Воротынским. Я знаю это. Они вдвоем хотят свести со света и вас, Франсуа, и Григория Неуступыча. Но. Но я знаю, что за этим последует кара. Я знаю, что Игорь Васильевич не остановится ни перед чем. Я смотрела ему в глаза. Я видела там только смерть. Смерть для тех, кто скажет слово против. Я, я молю вас. — Она опустилась на колени. — Я молю вас о защите и предостерегаю. Я расскажу все, что знаю. Вам. И я верю, что вы… Вы все передадите Григорию и Игорю Васильевичу. Напишите письмо. Он должен. Должен быстрее вернуться. Или Собор пройдет без него. Зреет заговор.

Ее словно прорвало. Все эти ужимки, неловкости ушли на второй план. Но француз слышал в пол уха. Сказанное первым затмевало все. Риск жизни, угрозы, переворот. Да какая разница, к дьяволу все это. Она сказала, что согласна.

— Вы. Ваш брат передал вам мои слова и. Вы примете моих сватов? — Проговорил он медленно, когда она наконец-то замолчала, выдохнула. Слезы появились на ее глазах. Молодая княжна находилась на гарнич истерики. — Встаньте, Господь, Иисус, Мария. Поднимитесь немедля. Нет. Встаньте. Я не позволю вам стоять на коленях. Нет, только не вам.

Она уставилась на него с удивлением.

— Франсуа, вы слышали что я сказала?

— Да. Слышал и я никогда не был так счастлив. Господь. — Он перекрестился. — Господь, прости что я сомневался в этой стране, в этих людях, их вере. Спасибо. — Он перекрестился вновь.

— Франсуа, нам всем угрожает опасность. Мы… Мы погибнем, если.

— Я сделаю все, что только нужно. — Он попытался подавить ту бурю эмоций, что навалилась на него. — Я слушаю. Сударыня, расскажите еще раз. Все по порядку. Что ваш брат и что происходит?

Дальше она поднялась, замерла и говорила, говорила, говорила, а француз все сильнее и сильнее хмурился. Женщины всегда втравливали его в какие-то неприятности, но здесь. Здесь все было иначе. Он, и все они, влипли по самые уши. Игоря Васильевича нет в Москве, а они очень и очень мешают важным и значимым людям решать их очень важные и значимые дела.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Солнце даже еще не поднялось из-за городских стен, из-под земли, из-за лесов, окружавших город с востока. Серость наполняла мир, заполняла московские улицы. А столица спала. Спала некрепким, тревожным сном. Вчерашний день был полон на события. Сегодня могло стать либо еще более ярким, либо превратиться в день пересудов и сплетен.

От чего это зависело?

Скорее от кого. И часть этих людей сейчас находились в том самом приемном покое, где обычно работал Григорий Неуступыч. Он провел здесь ночь, прикорнул на несколько часов. Проваливался в сон, и возвращался когда к нему прибегали вестовые. Вообще кремль в эту ночь спал плохо. Да, служилые люди, понимая что утро может быть вовсе не добрым, отдыхали. Но руководство не спало.

— Так. — Григорий смотрел на дверь, мимо остальных собравшихся. — Что мы имеем? Чего ждать?

Один из сотников поднялся, доложил.

— Со стен все спокойно выглядит. Шум какой-то был. В Китай-городе вроде, или сразу за стеной. Но ни пожара, ни пальбы. Людей не посылали.

Даже точного места не знали. Черт бы побрал всех этих заговорщиков. Бывший подьячий пытался сложить все, что знал и никак не мог понять, на кой черт кому-то что-то нужно делать. Земский Собор назначен, до него считанные дни. Игорь Васильевич, выбранный войском государь. Всех устраивает. Вроде бы всех. Да и как может не устраивать человек, сотворивший столько.

Хотя.

Тарарыков задумался еще глубже. И помрачнел пуще обычного. Скопин тоже устраивал всех своим наличием, и тем, что делал. И все. Вроде бы все были ему благодарны. А где? На пиру по случаю крестин сына Ивана Михайловича Воротынского. На тебе! Да, доказательства были, и указывали на руку Мстиславского во всех делах. Но!

— Бесы! — Простонал он. Тяжело вздохнул раз, второй. — Да что же, как за боярина какого не возьмись, так он упырь и отравитель какой. А! — Поднялся, погладил свою куцую бородку. — Что делать — то, собратья?

— Да что тут… — Проговорил один из сотников. — Ждать только. Ежели мы на какого боярина. Хоть на Романова, хоть на Воротынского, хоть еще на кого пойдем. Это же что будет? Москва поднимется. На кремль пойдут. Не можем же мы своих людей — то бить? Григорий Неуступыч.

— Не можем. — Хмурость управленца делами государственными только усиливалась. — Игорь Васильевич нас за такое по голове не погладит. Он — то смог бы. Да нет его здесь. Эх.

В коридоре раздался шум.

— Кого там?

— Франсуа де Рекмонт! — Выпалил от двери один из клерков.

— Пускай.

Четверть минуты и француз, выглядевший не выспавшимся, напряженным и малость всклокоченным, замер в дверях. Вскинул бровь, скинул шляпу и сделал реверанс. Он явно не ожидал увидеть здесь кого-то, кроме владельца высокого кабинета.

— Товарищи. Отчего не на плацу? Такое рвение я бы поощрил. — Усмехнулся он. — Шутка! Я с важными вестями. Григорий, про заговор говорить хочу.

— Да говори. Чего уж. Вчера Филарет меня поучал, сегодня с самого рассвета ты начнешь. — Недовольно прогудел бывший подьячий. — Я в бумагах силен. — Махнул рукой на горы скопившихся вокруг дел. — Изучить, прочесть, найти несоответствие. А тут. Тут люди. И отчего-то, черт их дери! Они все словно белены объелись. А? может в колодцы кто ее накидал. Отвар из нее налил?

— Нет. Друг мой. — Невесело улыбнулся Франсуа. Он прошел в приемный покой. Одет был в самое лучшее, парадное свое платье, перепоясан мечевой парой — шпагой и дагой. С другого боку, чуть ближе к груди, покоился пистоль, закрепленный так, чтобы в любой момент можно было выдернуть. Интересно, был ли он заряжен?

— Говори.

— Ночью меня посетила. — Он кашлянул. — Посетила фея.

Григорий уставился на него, перекрестился, закашлялся.

— Нашел время! Избавь меня…

— Григорий. — Перебил его вполне серьезно француз. — Это важно. В общем. Кратко. Зреет заговор. Насколько я понимаю, Воротынский и наш старый знакомый, скользкий тип Буйносов-Ростовский. Старший. Тот, что Иван Петрович, готовят заговор.

— Это брат… — Григорий осекся, и начал складывать одно с другим.

— Это кравчий Шуйского и брат Марии Петровны. Или Екатерины Петровны, если говорить о ней до брака с Шуйским. — Ответил резко Франсуа.

— Может их… Того. — Процедил сидящий среди сотников и отвечающий за охрану Жигмонта, Афанасий Крюков.

Все уставились на него, и в тишине приемного покоя стали слышны конский храп и ржание. Стук копыт. Григорий подошел к окну, глянул.

— Филарет с людьми. С добрыми ли вестями или худыми, не пойму пока.

Француз замер, пожал плечами. Мол послушаем что скажет.

Бывший воровской патриарх оставил почти всех своих людей у входа. Это был добрый знак. Раз не ведет бойцов с собой, то не для драки и противостояния прибыл, а для помощи. Наверное для помощи. Поднялся быстро. Вошел. Лицо утомленное, но тоже удивленное.

— Здравия… Эка вас здесь не мало. Григорий Неуступыч, а я — то думал, что разбужу. — Он невесело усмехнулся.

— Да какой сон, боярин. Какой сон.

— Я уже давно не боярин. — Мотнул он головой. Вздохнул, добавил. — Но говорить пришел не о боге, а… Да, собственно, о делах наших. О боярских, о политике и прочем деле темном. Чтобы свет на него некоторый пролить.

— Прости, отец Филарет. Оговорился. Не держи зла. — Григорий перекрестился, поклонился. Засопел и добавил. Спал урывками. Злость чую, копящуюся в городе. Вроде не полыхнуло еще. Но чую.

— Верно чуешь, Григорий Неуступыч. — Романов прошел, оставив своих людей за входом. — Верно. Ночью в Филях хотели Феодосию то ли убить, то ли выкрасть.

— Зараза. — Процедил Григорий в полной тишине приемных покоев. — И что?

— Да что. Жива. Я об этом под вечер подумал. После того, как с телом хана мы тут с тобой. — Рука Романова положила крест на грудь. — Послал людей разузнать. Так они как раз в самое пекло и прибыли. Там конюшню подожгли. Страха навели. Но. Сотник -то молодец. Никого в поместье не пустил. Всех изловил. Моих людей лесом послал. Они даже злы были, но я думаю. Верно сделал. В такой ситуации только на своих надежда.

— Надо бы ее сюда. В кремле спокойнее.

— Ой ли? — Филарет уставился прямо в глаза Григорию. — Заговор зреет. — Мотнул головой. — И что самое страшное. Заговорщикам — то мы и противопоставить ничего не можем. Они в своем праве. Не жгут, не бьют никого. Готовятся.

— Так может их… Того. — Вновь повторил свое предложение Афанасий Крюков. Человек он был простой и мыслил так. Если кто чего недоброго затевает, заговоры строит, может лучше его извести? Заранее.

А Григорий в этот момент задумался, в своей манере вздыхал тяжело и смотрел на площадь, что шла от здания приказов к Успенскому собору. И в этот момент увидел, что от ворот по улочке к ним бежит, торопится, один из стражей ворот.

— Отец Филарет, ты когда заезжал, все ли ладно было?

— Да вроде… А чего?

— Стража торопится. — Григорий высунулся в окно. Спросил, чтобы сократить служилому время доклада. Пока добежит, пока поднимется. — Чего, служилый, торопишься?

— Отец наш. — Запыхавшись замер боец. — Григорий… Ух… Неуступыч. Ух. — Дышал он тяжело, уж больно быстро бежал. — Там это. К воротам татарин… Ух. Говорит. Хан. Защиты… Ух… Защиты просит. Грязен как черт, бит и это… Ух…

Голос его разносился окрест, по кремлю, но бывшему подьячему было уже плевать на хоть какую-то конспирацию.

— Чего?

— Говорит. Касимовский. Мухаммед-Мурад.