Сапега смотрел на меня не просто ошалело, а с полным непониманием того, что я ему сейчас сказал.

— Государь московский. А… А зачем?

— Тут дело какое. — Усмехнулся я, прищурив глаза. — Сигизмунд, он же Ваза. В Швеции правит династия Ваза. У них к нему есть очень много вопросов. Для меня, ваш бывший король. Подчеркиваю, Ян Петр, именно бывший, я очень сомневаюсь, что этот человек продолжит свои действия на политической арене. Так вот, для меня он, при всем уважении к его ясновельможности и тому, что он был Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский и так далее. При всем этом, для меня он пленник и важный аргумент в переговорах.

— Жесток ты, Игорь Васильевич. Ох как жесток. — Мотнул головой Сапега.

— Нет. Во-первых, насколько я знаю и помню, Сигизмунда вызывал на бой кто-то из шведской аристократии. Я тоже предлагал с ним биться, но со мной — то ладно. А вот со своими дуэль устроить. Дело истинного рыцаря. Разве нет? — Я говорил это с совершенно серьезной интонацией.

— Игорь… — Лицо Сапеги выражало какое-то совершенно разбитое непонимание ситуации. Видимо он и его дядька думали, что Жигмонт просидит у меня в плену, а потом я буду торговать им. Торговаться с ними. Но нет, мне этого не нужно. В целом Жигмонт должен уйти с политической арены.

— Ты погоди. Скажи мне. Вот тебе и родичу твоему нужен Сигизмунд? Как король или как потенциальный король? Как вы свои дела решите, если он будет?

— А если шведы…

— А что шведы? Предложат его на место короля вашего? Будут использовать для вторжения? Это смешно. Захваченный русскими, переданный шведам. Кто он для вас?

— Это хуже смерти. — Задумчиво произнес Сапега.

— Да. Для него, пожалуй. Как политический игрок он станет равным примерно ничему. Нулю. — Усмехнулся я. — Кровь да, кровь не водица. Сейчас он пленник, сейчас его можно выкупить, спасти. По крайней мере желать этого. А вот после передачи Швеции. Кем он будет?

— Никем. Для нас он уже никто. А для Радзивилла…– Сапега подкрутил усы. — Получается Радзивилл обречен.

— Отчего ты так решил?

— Так. Он будет стоять за короля, а король поедет в клетке на север. Выкупать его там? Отбивать у тех, кому его передали? Ратовать за человека, который опозорился настолько глубоко.

— Радзивилл в первую очередь воюет за себя. Даже нет. — Поправился я. — Он, и те кто с ним, воюют против вас.

— Это же. Это же хаос. — Сапега уставился на меня и помаленьку начал понимать.

— И да и нет. — Решил я сбить его с тех мыслей, на которые он направился. — Вы разобьете Радзивилла в момент, когда я ему этим делом выбью почву из-под ног. А с Ходкевичем. Лучше бы он сидел на севере и не лез. Ждал пока шведы вновь полезут. Они же возомнят себя победителями и точно что-то сделают. Хоть и ослабели. А твой дядька будет на юге решать свои проблемы и не отвлекаться на них.

Логика в моих словах была, но я был уверен, что все будет несколько не так. И планировал делать некоторые шаги, чтобы было не так. Но Сапега должен уверовать, что я сейчас действую в его интересах.

— Ян Петр. Тебе надо чтобы Ходкевич сидел в Ливонии? Так.

— Да. — Протянул ясновельможный пан.

— Мне надо, чтобы он сидел не просто в Ливонии, а в Риге. И не лез на мои земли. Наши цели совпадают. Далее. Ван нужен король Сигизмунд и его возвращение?

— Не… Нет. — Опять задумчиво проговорил шляхтич.

— И мне не надо. А как я могу выиграть на этом? Передать его шведам. За это, и еще кое за что, я выторгую отказ от соглашений, достигнутых Шуйским. Ибо этот, к-хам. — Я не стал говорить дурного о бывшем узурпаторе, царе выбранном половиной Москвы и частью боярства, совсем уж плохое. Правил как мог, чего уж там. Кто старое помянет, тому как известно, глаз вон. — Этот человек решил что Руси не нужны земли, а ему нужна власть. А это не так. Вовсе не так. Царь стоит на Земле и правит ею именно для того, чтобы ее собирать, хранить и оберегать. А если он ее разбазаривает, отдает ради удержания власти. Какой он тогда защитник?

— Мудрые слова, Игорь Васильевич. — Сапега малость пришел в себя, но выглядел задумчиво.

— Поэтому мне от тебя нужно два толковых человека, знающих Ходкевича. Таких, которые в Ливонии знают дороги и смогут пройти вместе с моими тремя гонцами. Таких, которые верны тебе до мозга костей. Таких, что выполнят дело и не задумаются о том, а что в послании, зачем оно писано, и можно ли его кому еще передать и выиграть с этого себе чего.

— Я бы… Я бы сам поехал. — Хмыкнул Сапега.

— Нет. Ян Петр. Тебя отпустить не могу. Ты от Речи Посполитой, а Якоб Понтус Делагарди от Швеции, должны присутствовать на Земском Соборе. Быть свидетелями того, что не три боярина там заседали и решили кому на царство садиться, а вся земля наша.

— Так тебя же войско…

— Войско Землю Русскую хранит, Ян Петр, но не правит ею. От земли людей много придет. Собор Земский будет, и он скажет я или кто еще править достоин.

— Ты еще сомневаешься? — Он опять пришел в шок. — Кому как не тебе царствовать. Ты же…

— То дело будущего. Войском избран. Значит кандидат достойный. Пока других нет, не озвучены… — Я усмехнулся невесело. — Нет такого у нас на Руси, как заместитель царя или исполняющий обязанности. Но ситуация Смуты сложная. Поэтому пока для достижения цели, я царь. А как Земский Собор решит, так и будет.

— Неужто если… — Он сбился. — Отступишься?

— Дел помимо царствования на Руси много. Я бы воеводствовал. Ответственности меньше. — Усмехнулся я. — По весне, уверен, татар бить придется. А может и шведов. Я бы и сейчас. Дальше бы воевал. Да только чует сердце, что в Москве неладно. Собор провести надо нам. А там. Там уже видно будет.

Ян Петр смотрел на меня и уровень его удивления достиг каких-то невиданных высот. Он молчал, а в глазах его читалось, что никак в слова мои не может он поверить.

— Готовь людей. Поутру с рассветом, а лучше до него, должны уйти тайными тропами, чтобы из Пскова их никто не думал даже перехватить. Идти надо быстро, но скрытно. Понял.

Он все еще молчал.

— Ты что, Ян Петр? Дар речи потерял?

— Дева Мария. Иисус Христос. — Сапега перекрестился. — Я, когда твои люди говорили, что ты человек христолюбивый донельзя, как-то и не верил. Не молишься ты, в храмы особо не ходишь. Имя бога в суе не поминаешь. Смотрел я на тебя и думал. Где вера-то? О чем они говорят? А оказалось… — Он запнулся, и теперь моя очередь была удивляться его словам. — А оказалось, вот оно что. Вот в чем благодать твоя. И сила. Тебе… А как? Как ты?..

— Что как? — Не понял я.

— Власть, это же… Как ты? — Сапега пытался выразить словами какую-то мысль, но никак не мог. Я понял, что он не может осмыслить мой отказ от власти и видит в этом некое божественное проявление.

— Ян Петр. Власть, это не только правление людьми. Не приказы, не стремление повелевать всем и каждым. Вот ты когда сотню шляхтичей в бой посылаешь, что испытываешь?

Он молчал миг, потом ответил:

— Должно так.

— А чувства какие? А если тысячу?

— Они за славой идут. Победы жажду, наслаждения от нее.

— А смерть их что для тебя?

— Смерть рыцаря, это скорбь. Но смерть со славой, великая смерть. Если цель достигнута, то жертва не напрасна. И когда шлю я их в бой, сам хочу с ними идти и славой себя овеять. И их победа, это моя слава. — Разошелся в философии своей ясновельможный пан. — Отсылая их, я еще большую славу сыскать хочу.

— Ясно. — Пожал плечами я.

— Так! — Вскричал он внезапно. — Это ты все к чему? Не понимаю я.

— К тому, что ставя людей стоять насмерть против Жолкевского, я за каждого в ответе был. И скорбь в сердце моем тяжела была. Понимал я, что надо, и иначе нельзя. И они понимали. Но больно мне было от мысли, что многие не переживут этот день. — Серьезно проговорил я. — Ян Петр. Я в ответе за каждого из них. Понимаешь. В ответе за людей, за землю. За каждого в войске и на земле. И если я его на дело посылаю. Это моя ответственность. И кто бы не спросил у меня на этом свете или на том. Я скажу, почему сделал так, а не иначе. Но от этого скорби в душе моей не меньше.

Он долго смотрел на меня, потом перекрестился и ответил:

— Люди будут, Игорь Васильевич. — Поклонился и задумчивый ушел отбирать нужных шляхтичей.

А я утомленный делами и разговорами за день, побрел отдыхать.

Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

Брат с сестрой замерли друг напротив друга.

На лице молодой женщины играла злость. А ее брат, так высоко взлетевший во времена Шуйского, а сейчас находящийся на очень зыбкой почве, краснел, бледнел, нервничал и злился. Но злость свою никак не мог направить по адресу, потому что злился — то он в большей степени на себя самого, на жизнь. Ну а сестра. Сестра просто сводила его с ума.

Как смела она! Женщина! Говорить с ним в таком тоне.

А начиналось все так добро, так ладно. Давно они не виделись, и князь думал, что сестра просто соскучилась хоть по кому-то близкому для нее. Придет, будет плакать, как это было несколько раз раньше. А он, как сильный, подставит ей плечо, скажет мудрые слова о терпении и смирении.

Только вот в этот раз все изменилось.

— Брат. — В голосе бывшей супруги бывшего царя звенела сталь. — Я очень. Очень надеюсь, брат, что ты не влез в то, что творится в Москве. Я скажу еще раз. Я прошу тебя подумать и не лезть в заговоры. Ты, мы…

— Да что ты понимаешь? Женщина! — Наконец-то он набрался сил и выпалил это с невероятной злостью. — Я! Я последние месяцы пытаюсь вытянуть наш род из той беды, куда он попал. Ты… Ты! Не смогла родить!

— Что? — В голосе молодой женщины звенела сталь. — Ты даже не представляешь что я претерпела. Я даже сменила имя. Когда надо было. Екатерина… С пренебрежением было сказано, что дева с таким именем не достойна быть царицей. Мария. Теперь я Мария! Ты говорил, а я терпела. Ты просил, ты требовал! Я терпела. И, заметь. Брат. — Это слово было проговорено с некоторой ненавистью. — Когда ты был с Игорем Васильевичем, ты ни слова не сказал обо мне, о твоей племяннице и обо мне. Ничего. Я сама! — Бывшая царица говорила злобно и яростно. — Я все сделала сама. Я спасла наш род, в то время…

— Как ты смеешь? — Взревел Иван Петрович.

— Как смею? Да вот так, брат. Смею, потому что ты опять влез в какое-то дерьмо! Я пришла к тебе просить, умолять. Дать совет.

— Я не нуждаюсь в твоих советах, женщина. Твое дело… Твое дело…

— Что? Рожать наследников мое дело? А кто их защитит? Ты, ничтожество!

Князь не выдержал и отвесил сестре пощечину, но та дернулась, отстранилась. Рука пролетела мимо.

— Дурак. — Процедила она зло, поднимая руку. — Я пришла спасти тебя. А ты.

— Думаешь… Думаешь ты! — Начал распаляться все сильнее и без того разъяренный глава рода Буйносовы-Ростовских. — Думаешь ты мне указ. Не ты, не твой брат. Никто! Я! Мне отец доверил все! Все! Слышишь! Дура! А ты! Ты пойдешь к этому французу! Да, пойдешь к нему!

— Причем тут…– Удивление чуть отстранило злость и разочарование в казалось бы в близком и любимом человеке.

За последние месяцы бывшая царица прошла через многое и казалось та девочка Катя умерла в ней. Да, ею она перестала быть давно. Тогда, когда ее венчали с царем. Тогда она была так счастлива, хотя наверное этим счастьем пыталась отстранить испуг, страх. Счастлива до первого их совместного дня, первой ночи.

Шуйский отвратное, старое, никчемное чудовище.

Она в слезах пыталась полюбить его. Ведь царя надо любить. Даже если ненавидишь этого человека как мужчину, как мужа. Пыталась. Но, когда появился Игорь… Смысла в этой любви уже не стало. Появилось желание идти дальше, защищать свою девочку, спасти ее от всего того ужаса, который творился при дворце. И на удивление, тот молодой парень, господарь, не причинил ей вреда. Он говорил с ней и обещал защиту. Он убрал еще одного монстра, паука, отравителя Мстиславского. Очистил кремль от его людей. А потом уже люди Игоря стали заниматься здесь делами.

А ее. Ее никто не трогал. Она жила и думала о том, что же дальше. Но те дни, те мысли закалили ее, дали такой запас сил и прочности, которому мог позавидовать даже мужчина. Особенно ее слабохарактерный братец.

Лучше бы уж отец отдал поместье младшему. Да, он был молод. Но лучше научить и закалить молодого, чем доверить все такому, как Иван Петрович, никчемному червю жадному до власти, славы и прочих пороков. Постоянно влипающему в какие-то мутные дела.

Она смотрела на него сейчас и в душе росла не ненависть. Нет. Такого слизняка нельзя ненавидеть. Он слишком низок для такого чувства. Презрение, жалость к убогому слабому, отвращение. Желание просто развернуться и уйти было слишком сильно. И прежняя Екатерина уже убежала бы в слезах, но бывшая царица Мария Петровна была уже иным человеком.

Иван Петрович продолжал распинаться, кричать, обвинять ее, Игоря, всех. Говорил о достоянии, о поместьях, о роде и предках. Хотя сам не понимал смысла всех этих слов. Она была уверена — не понимал.

— … Ты порочна. Ты супружница монаха. В монастырь, сгною там! И тебя и младшего… Младшего тоже, если он что удумает и поднимается против. Да вы все не мыслите! Не понимаете того, кто я! Что я! Я кравчий! Ближний человек к царю. — Зачем он все это говорил было не ясно, ведь Шуйского уже нет, но Мария чувствовала в этих словах что-то важное, складывала по крупицам из яростно выплевыемых на нее фраз. И ее начинал пугать не их смысл, а то, что за ними крылось.

Этот идиот действительно влез в какую-то очередную аферу. С кем? Он подставил их род под очередной удар. Он говорил о переменах. О том, что сможет вернуть себе былое величие и даже больше. О царе. Но…

Мария Петровна понимала, речь не об Игоре Васильевиче, и страх заполнял ее сердце. Ведь он, тот молодой парень, пришел и легко все решил. И если кто-то решит устроить здесь все по своему, он снова явится. И будет ли он в этот раз так спокоен, добр и христолюбив к тем, кого пощадил единожды?

— Одумайся. — Проговорила она спокойно. — Одумайся, брат.

Но в ответ бывшая царица слышала только безумные вопли совершенно разъяренного и лишившегося всякой выдержки и разума человека.

— … А тебя… Тебя, грязная девка! Замуж! Долой! За кого? Да за любого! Я думал! Я — то думал оградить тебя! Спасти! Но нет. Ты! Ты сама! Сама меня вынудила! Все! Решено. Этот фряг. Проклятый француз! Ему все равно скоро конец, как и всем им. Уйдут далеко, все. В Сибирь! В Поле! Там будут жить, как чернь, как смерды, и ты с ними, сестра. — Улыбка расплылась на его лице. — Решено! Сватов поутру пошлю! Женю тебя на этом. На черте иноземном. Франсуа!

Мария Петровна удивилась этой фразе. Но в душе как-то даже потеплело. Она вспомнила иноземца, который несколько раз замирал у ее окон. Думал она не видит его, но она видела. Он пару раз даже следил за тем, как она выходила с прислугой на богомолье. Пытался пересечься с ней на площади около палат. Лицо его было красивым. И, что самое важное! Этот человек мог бы защитить ее от гнева Игоря. А для нее сейчас это было самым главным.

— Уймись. — Сказала она спокойно. — Делай, что должно.

Развернулась и двинулась к выходу. Здесь ей делать было нечего. Этот человек уже мертв. Даже если он что-то сделает, в чем она сомневалась. Игорь Васильевич вернется и сожрет его. Он сожрет всех, и в этом бывшая царица даже не сомневалась. Раз он смог побороть таких монстров, как Шуйский и Мстиславский, то уж новых он одолеет легко. Кто бы они ни были.

И что ее радовало еще сильнее. Он не хотел пожрать ее. И она должна сделать так, чтобы будущий царь не уничтожил ее род.

Подмосковье. Фили. Поместье Мстиславских.

Тансылу проснулась с нехорошим ощущением опасности. Давно такого не было, но что-то в ночи напугало ее. Вроде бы поместье, вроде бы они здесь в безопасности. Везде охрана, добрые люди, которые защищали их и оберегали.

Но, что-то было не так. Что-то в этой ночи ей не нравилось.

Кони.

Когда в шведском лагере во время похода назревало что-то недоброе. Когда на их дом, отчий дом, давно еще в другой жизни, налетели враги. Когда ее в очередной раз хотели среди ночи взять, отвести куда то, принудить что-то делать против ее воли, она всегда это чувствовала чуть заранее. И всегда. Всегда волновались кони.

Вот и сейчас она слышала их храп в конюшне.

Оружия у нее не было. Но в опытных руках и зеркало, подаренное госпоже, и ее предметы будуара могли стать в ее опытных руках опасным предметом. Но, хорошо бы найти нож. Или серп. Или что-то, чем можно защитить себя и госпожу.

Отец и тот… тот молодой, что спас ее, что так смотрел на нее, не как все и не с жалостью, не с презрением, с пониманием и как-то по-доброму, по-отцовски. Если что-то случится с госпожой, как она сможет смотреть ему в глаза?

Нет, госпожу надо спасти. Она была добра с Тансылу. Она должна жить. Она же очень важна. А она, она нужна только себе и отцу. И может быть немного тому молодому хану.

— Госпожа. — Тансылу переползла с пола, где ютилась завернувшись в шкуры, к кровати. Тихо, почти не слышно заговорила, толкнула юную деву. — Госпожа.

Та дернулась, проснулась, испуганно уставилась на татарку.

— Опасность. Что-то… — Как объяснить ей? Запас слов, которые она знала на русском, на шведском, был крайне ограничен. За месяц она кое как поднаторела, но все же пока не слишком хорошо могла изъясняться. — Что-то злое.

— Что? — Одними губами прошептала Феодосия.

И в этот момент где-то в ночи загудел призывно одинокий рог. От этого звука в жилах стыла кровь. Почти сразу со двора раздались крики, служилые люди, их охрана, всполошились, и это было понятно. Они будут защищать их.

Пахнуло дымом.

— Пожар! Заорал кто-то. Подожгли! — Кони зафыркали, заржали. Хлопнул выстрел, второй. — Держи! Держи падаль!