Москва. Китай-город.

— Братцы, да вы что? Вы чего же это? Я же свой? Вы как? Обознались вы.

Молодой, щуплый стрелец отговаривался, пятился, пытался найти спиной выход, который не обнаружился глазами. Но его явно не было. Не туда свернул, оттеснили его и теперь зажимали. Лихорадочно смотрел по сторонам. Мозг пытался найти выход из ситуации, разобраться. Оружие он оставил в доме, который делил с сослуживцами, с частью десятка в слободке. На дело надел, как ему и сказали, одежду попроще, и неприметнее. Все ценное и важное он собрал заранее, чтобы удрать из города. Ничего у него сейчас не было.

Даже нож окровавленный выбросил. Кафтан только оттереть не успел толком. Да и руки. Ну так. Немного.

Сердце колотилось. Само совершенное дело далось нелегко. Но месть. Месть за отца была сладка. Только вот как-то не так все выходило.

Двое поджидали его, точно знали в лицо и загнали сюда. Откуда они знали? Неужто видели? И им было не плевать? На татар не похожи. Двое крепких, одетых в серые неприметные кафтаны бородатых мужчин, смотрели на него с решимостью покончить. Он знал этот взгляд. Все же, не смотря на юные годы, бывал в бою. И под Серпуховым стоял рядом со своими и там, на безымянном поле. Палил, как положено. В строю с тысячей лучших стрельцов Москвы. Не посрамил память отца. Все делал, как и должно.

Двое напирали. Одежда не могла скрыть дорогих сапог, а телосложение и холодность взглядов выдавали в них явную принадлежность к служилым людям. Молодой стрелец понимал это. Но никак не мог взять в толк, как все так обернулось. Ведь смерти этого татарина хотели все. И никто не решался. А он. Он смог. И тут мыслей было слишком много. Как же так вышло, что десятник его бился об заклад, что даст ему десять рублей. Сумму огромную, если он хана порешит. За отца отомстит. Откуда знал он за несколько дней? Что так все сложится? Что-то тут крылось, что-то парень не понимал, и эти двое, а третий там, у входа в подворотню. Они же свои, но почему? Отчего?

— Братцы. Так я же это… Я же за вас. Я свой. — Голос молодого человека сорвался, и он выдал петухом. — Стрелец я.

— Какой ты… — Начал было один.

— Не болтай. — Процедил второй. — Дело и уйдем.

В руках у напиравших были увесистые крепкие дубинки, но держали они их так, словно привыкли орудовать саблями. А у парня, зажатого в угол, не было ничего. Только кулаки и шапка. Но шарика свинцового, как в стрелецкой, в этой не было.

— Черт! — Хотелось ему заорать что есть мочи. Но страх давил так, что язык не поворачивался.

Где-то там на свету, у поворота в этот закоулок, маячил еще один. Казалось ждал кого-то, оглядывался, все всматривался. Может с ним кто-то хочет говорить? Отчего все это? И почему так? Господь!

— Вы меня что? Вы татары что ли? Нет. Вроде же нет. Вы же, как я…

— Заткнись. — Зло процедил выступивший вперед нападавший. — Махнул палкой.

Они действовали медленно. Видно опасались, что молодой, ловкий, юркий стрелец попробует прорваться между ними, протиснуться. Будь у них сабли, дело было бы сделано быстро, а тут сложнее все. Палками забить, это не клинком полоснуть.

— Господь. Помоги мне. — Закусив губу простонал стрелец.

Он понял что отступать — то особо некуда. Стена дома без окон, с одной стороны. С другой частокол, край чьего-то поместья. Смрад гниющего мусора, аммиака, дерьма и нечистот. Даже в Китай-городе были такие места, куда лучше не соваться, задние подходы к усадьбам и вот такие вот коридоры, переходы, тропы между. Нужные, чтобы слуги могли ходить или господа незаметно куда-то удалиться, если надо. Принимать нежелательных с основного фасада гостей. Вести тайную жизнь, которая так активна была в Москве.

Удалиться!

Парень заозирался. Мысль о том, что кто-то этим проходом пользовался, чтобы незаметно уйти очень обрадовала его душу. Все же боль и смерть не входили в его ближайшие планы.

— Я кричать буду. — Глаза стрельца уперлись в стену.

И вроде бы дальше, там за мусором, за какими-то ящиками, был проход, но уже не пробраться, оттеснили, не туда свернул. Проскочить мимо этих бойцов. Только так. А тут. Конец. Это конец.

— Помогите. — Выдал он не громко. Страх давил, а паника не давала собраться и решиться на прорыв. С каждым мигом ситуация только ухудшалась.

— Ах ты падаль. — Взревел один и было кинулся на юного стрельца. Ударил дубинкой, но тот кое-как уклонился. Пространство еще имелось, ничтожно малое, но хоть что-то.

— Нет! Не надо! Нет! — Он рванулся вбок, но тут уже его подстерегал второй.

Назад, спина уперлась в частокол.

— Нет!

Кривая усмешка человека, привыкшего побеждать, появилась на лице нападавшего. Он тоже замахнулся. А сзади палка первого уже неслась в голову. Лучше уж… Стрелец извернулся как мог, прикрыл затылок и лоб руками. Боль! Один удар пришелся по предплечью, отбросил руку вниз, резанул жгуче. В пальцах отдалось покалыванием, но это была мелочь.

Второй удар пришелся по спине, в район лопаток. Сбил там кожу, толкнул. Стрелец еле удержался на ногах. Падать нельзя. Тогда в ход пойдут еще и ноги. Его забьют. Всему конец. Прорываться!

— А! Да вы что же? — Попытался он отвлечь их своей речью.

— А ну, стой. — Голос донесся из неприметной подворотни. Как раз оттуда, куда стрелец собирался драпать. — Двое на одного, ну вы и трусы, сучьи дети.

В голосе слышался явный южный акцент. Говорящий прилично гэкал и проговаривал все очень гортанно.

— Разберись. — Кинул один, замахиваясь палкой на стрельца.

Второй чуть отстал, и начав поворачиваться, внезапно застонал.

— Сука… — Уперся рукой о стену. Начал заваливаться.

Стрелец глядел во все глаза, вжимаясь в дерево. Из бока одного нападавшего торчал приличных размеров нож. С тихим «чвак» он миг назад воткнулся туда. Полилась кровь.

— Сука… — Повторил он и начал оседать.

Явившийся в подворотню последним, «южанин» сплюнул и проговорил спокойно:

— Один из вас нужен мне живым. Ты выглядишь смышленее, чем эта падаль.

— Да кто ты?.. — Задохнулся служилый с дубиной. — Я…

Сабля звякнула по дереву.

— Не советую. Дерево против стали плохой вариант. На колени, и…

Нападавший на юного стрельца повернулся резко, и швырнул в говорившего палкой. Попытался ввести его в замешательство и рванулся к выходу из подворотни. Новоявленный боец чуть сместился, пропуская дубинку мимо себя, и не торопясь двинулся к месту драки. Мальчишка замер, в ужасе смотря на подходящего. Казак, это точно был казак. Южный акцент, лицо такое, слишком обветренное что ли, поступь, одежда. Богатый.

— Что тут происходит? — Хотелось орать как можно сильнее. Парень сдержался, сглотнул, выдавил.

— Живота. Прошу.

Казак неспешно подошел, вообще никак не реагируя на проговоренную стрельцом просьбу. Один из нападавших хрипел, истекал кровью, но был еще жив.

— Нет… Не надо. Прошу. Я… Меня…

Сабельник навис над ними.

— Кто послал? — Вопрос относился к раненому.

Но тот только и мог что хрипеть в ответ. Нож видно задел что-то важное, и крепкий человек умирал, пытаясь отползти в сторону. Убраться подальше. Но по итогу ворочался в луже своей крови.

Молодой стрелец сглотнул застрявший в горле ком. Эта участь была уготована ему.

— Так я и думал. — Клинок явившегося из подворотни спасителя резанул его по шее и все было закончено. Спасителя ли?

От выхода из подворотни раздались вопли. Там кому-то наминали бока. Не резали, а так, судя по всему, поучали нерадивое общение.

— Браты. Живым одного. А лучше всех. — Хмыкнул сабельник, уставился на сжавшегося, избитого, грязного стрельца. Интересно, слышат ли его там где идет драка? Вроде не громко он все это произнес. — А тебя кто послал?

Сабельник казался парню знакомым. Где он его уже видел никак не мог вспомнить. Силился и натыкался на некую преграду. Страх так сковал его, что с трудом ворочался язык. А уж мысли так вообще решали совсем иную задачу. Как выжить? Как? Господи!

— Да я это… — Молодой стрелец заозирался по сторонам. Если двое были с палками, то этот с саблей. Раз махнет и конец. Вот Влип. Лепетал дальше. — Я же что? Понаехали. Свои — то подначивали. Отца-то у меня татары посекли. Второй год как. И они. Это. Вот говорят. Ты за него в ответе. И десятник… Ты этого черта и должен, того. Он же не наш, значит перед богом и искупать не надо. Отомстишь… Око за око и все это. Вот. Ну и это… Я это.

Он замер, ему было чертовски страшно, и вроде бы этот с саблей не пытался его посечь, порубить. Но чем больше смотрел, тем больше ужас проникал в его душу. Те двое не так опасны казались. А ведь их было двое, и они били. А этот просто стоял и смотрел. А сердце билось, словно говорило, беги со всех ног. Беги не оглядываясь. Крыльев нет, так отрасти и лети! Только не здесь, не с ним. Вали отсюда! Стрелец!

— И что, так сразу и согласился? — Усмехнулся нависший над побитым оружный человек. — Велели убить человека, а ты и тут как тут?

— Да… Нет… Так-то про касимовцев десятка наша давно говорит недоброе. Да все на Москве говорят. Твари они перебеглые. То к вору, то к шляхте, то оттуда и туда. А тут… Десятник говорит, хочешь и отомстить, и заработать.

— Десятник. Точно он? Твой десятник?

— Ну да. Фрол Семенов. Он у нас за главного. — Стрелец испуганно глазами хлопал. — Я — то тогда, когда он. Я — то не поверил. Как я мог хана. Где я и где… но он сказал, а тут как пошло, как подвернулось. — Парень судорожно вспоминал что и как происходило. — Ну я и это. Со всеми. А тут он припомнил. Говорит, эка вывернуло. Уговор наш помнишь? А я — то чего не помнить. За отца. И… Ты… Ты меня не убивай. Я же это. Я же врага нашего.

— Ага. Как свинью. — Вздохнул сабельник. — Понимаю. Я бы за отца тоже. Убил. А чего не в стрелецком? Раз стрелец. Раз в десятке и в сотне? Ты из каких?

— Так… Как же можно в форменном кафтане такое. Нет. Никак нельзя.

— И что, заранее?

— Нет… я это, я сбегал. Вещи собрал и подоспел.

— Вещи?

— Ну да. Десятник мне… И я с Москвы. — Парень икнул от напряжения. — Как тут жить — то дальше? В Сибирь поеду. Стрелять я умею. Там возьмут. Или в Астрахань.

— Или на Дон. — Усмехнулся казак.

Он замер задумчиво, погладил свободной рукой бороду.

— Готово! — Донеслось с другого конца подворотни. — Поговорили, батька.

— Добро. С нами пойдешь. — Проговорил спокойно служилый человек. — Если жить хочешь.

— Я-то да. Только… только не бейте.

— Иди. — Сабельник чуть отступил в тень подворотни. Туда, где был еще один проход, о котором стрелец так мечтал. Повторил. — Иди. — Смотрел, как молодой служилый двинулся, пропустил побитого вперед. — Там проведут. Куда надо. Будет толк с тебя, жить будешь. И Сибирь, и может Дон увидишь.

Последнее было сказано с ухмылкой.

Парень икнул, но иных вариантов он не видел. То двое с дубинками, теперь этот. И куда деваться? Не подчинишься, зарубит.

Он на плохо слушающихся ногах пошел вперед. Не оглядываясь. Сабельник остался позади, смотрел в спину, и по ней лихорадочно бегали мурашки. Добрался до начала подворотни, где свернул в надежде удрать от преследования.

Тут его поджидали пятеро, довольных с виду человек.

Все одеты просто, не броско как-то. Не бедно вкрай, но и не вычурно. Рожи такие, что… Как отец, царствие ему небесное, говорил, увидишь такую, беги к воеводе сразу, говори, тати приехали в город. Вот какие были их лица. Улыбчивые, но опасные до ужаса, с холодными мертвыми глазами. Двое из них держали малость помятых служилых. Каждый по одному. Еще один потирал кулаки, цыкал зубом, посмеивался. Вроде бы не крупный, но видна в нем была злая, боевая натура. Такой стоять в кулачном бою будет пока не победит или не помрет. Есть тоже такой сорт.

А что до обидчиков стрелецких?

Один, тот что нападал с дубиной, имел синяк под глазом и свернутый нос, тяжело дышал, но сопротивляться не решался. Второй, так только чуть помятый, смотрел по сторонам как-то одурело, а сам просто замер.

— Браты. Мы сэйчас пидэм и погутарым с вами. Ой как погутарым. — Улыбнулся один из казаков. Глаза его не сулили ничего хорошего пойманным. Он понизил голос. — А ежели хто шо крычать будэ, то ему смэрть. В спыну ножик так и войдэ. Так кровь и пойдэ. И старуха с косой, плач, проводы. Вам это надо? А?

Тут же он приметил подошедшего стрельца.

— О. А вот и наш гэрой. — Усмехнулся он, казалось бы прямо весьма радушно, опять понизил голос, добавил. — С нами идэшь. И расскажэшь. На кой ляд ты татарского хана зарызав. А? Расскажэшь, а мы послухаем.

Парень сглотнул и понял, что попал. Ой как попал.

Двое с палками были опасными и вряд ли оставили бы его в живых, но вырваться шанс какой-то был. А эти. Эти казаки словно из самого пекельного царства выбрались.

Рука его как — то сама положила крест на грудь.

— То добре. То вэрно. Крест, он помогаэ. Идэм. — Махнул рукой явно главный, самый старший, усатый казак. Пристроился в конец процессии.

Они двинулись к реке.

Стрелец даже не озирался по сторонам. Удирать, это получить нож в спину. Да и куда? Постепенно приходило осознание, что десятник его — то и подставил. И не грело душу то, что серебро ему было обещано. Плечи опустились и совсем он поник.

— Иды. — Двигающийся сзади подогнал юного стрельца. — Давай, давай.

Они дошли до реки. Тут было много лодок. Что-то перевозили, что-то грузили. Кто-то поднимался вверх по течению на веслах, а кто-то пытался пересечь Москву-реку. Сабельник к ним так и не присоединился. Видимо у него были какие-то еще свои дела.

— Идэм. За Москву пидэм. Тама гутарыти будэм. — Ухмыльнулся главный.

Заходящее солнце блестело на мутной воде Москва-реки.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Григорий и Филарет сидели, смотрели на внесенный в приемный покой труп касимовского хана. Воротынский помог со стрельцами. Хотя, помог не совсем то слово, потому что, как казалось и Романову и с недавних пор бывшему подьячему, он — то все это и заварил. Только к чему? И причем тут татары?

Но, так или иначе, после пролитой крови не случилось непоправимого. Пока не случилось. А что ночью будет, тут вопрос.

Князь, воевода уехал, сказал что соберет сотников стрелецких, поговорит с ними. Скажет тем, кто к кремлю не ходил, о решении собирать скоро Земский Собор. До первого дня осени считанные дни.

— Что делать будем? — Проговорил со вздохом Григорий.

— А что тут поделаешь? — Ответил Романов. — К касимовским татарам послали. Скоро сын придет, отца заберет. Хоронить будут. Смута.

— Смута. — Процедил Григорий с привычным скепсисом.

А Филарет судорожно пытался понять, кому мешал и как мешал этот человек? Зачем его нужно было убивать? Да, грехов за ним, конечно, много. Но можно же было по-тихому. Стрелу пустить, подговорить кого. А такое убийство, это явно что-то показать.

Кому? Астраханцам и Казанцам? Другим татарам? Что не очень-то. И тут Романов хлопнул себя по лицо.

— Господь всемогущий! Господь, сохрани нас всех!

Григорий уставился на него с невероятным удивлением.

— Я… Я и забыл.

Бывший подьячий ждал, а Романов нервно заходил по комнате, сложил руки за спиной и бормотал что-то себе под нос. В его голове складывалась очень не добрая, прямо совсем нехорошая логика.

Воротынский, Иван Михайлович, приходился Мстиславскому двоюродным братом. Да, тому самому Мстиславскому, которого в Успенском соборе убил Игорь Васильевич. Какие взаимоотношения были у братьев сказать сложно. Но раз Воротынский тогда встал на сторону Игоря, значит далеко не добрые. Но это не значит, что князь не был посвящен в некоторые дела своего родича. Может и про Игоря он что-то знал? Может какие-то моменты его устраивали, а какие-то нет.

— Так-так-так. — Проговорил Филарет, продолжая блуждать.

А дела — то были весьма скверными.

Романов вспомнил Тушино. Вспомнил, как туда еще задолго до разгрома и бегства, приехал царь Федор. Федор, сын Симеона Бекбулатовича. А кто это? О, это же касимовский хан, которого Иван Грозный сам! Ставил Великий Иван царствовать взамен себя. А ведь род того касимовского хана не чета убитому Ураз-Мухаммеду. И вроде бы Годунов извел их всех. Ох извел и детей, всех шестерых, и жену!

Жена! Супруга Симеона, это сестра Анастасия! Мстиславская!

А Ураза кто посадил? Годунов. Оттеснив от касимовского ханства и Мстиславских и самого Симеона. Сгноил последних, заставил помирать в нищите. В монастыри сослал. А что дети? Кто-то умер, кого-то убили?

Но все ли?

— Ах ты же хитрец! Хитрец! — Романов начинал понимать, что у Мстиславского было настолько много ходов и такая ненависть к занявшим Московский трон людям, что он был готов на все. Поэтому — то и иезуиты. Все для победы, все, чтобы скинуть причинивших его роду столько горя.

— Но почему? Почему же?

Но почему сейчас нужен труп Ураз-Мухаммеда?

Эта другая ветвь, более слабая, менее почтенная. И что? Нет, надо вернуться. Филарет что-то упустил, упустил что-то важное.

Так! Федор Симеонович, это же вполне себе кандидат. Если он, конечно, есть. Если жив. А судя по тому, что происходит, не того тогда повесили в Тушино. Там борьба была — то большая, резня страшная, и кто? Да кто? Именно Ураз-Мухаммед сказал, указал, опознал. Он свидетельствовал, что это и есть Федор, убитый Федор. Потому что знал его в лицо. Его слова тогда подтвердили смерть. Но! Но может быть он солгал и укрыл где-то парня от расправы. Укрыл у родственника. У Воротынского. Поэтому так нагло и явился в Москву. Так спокойно тут развернулся и действовал. Но что-то среди них прошло, пробежало.

Или… Или случайность? Да нет! Не может быть случайности!

— Вот падаль. — Процедил зло, не выдержав Романов, и тут же перекрестился, добавил. — Прости Господь, во гневе я.

Но зачем убивать? Почему именно сейчас и так прилюдно?

— Что делать будем, Филарет? — Задал прямой вопрос Григорий.

* * *

🔥НОВИНКА🔥 Танкист-ветеран гибнет и попадает из 2022 в декабрь 41-го. Полным ходом идет зимнее контрнаступление Красной армии, а он оказался в теле сироты без звания и имени. Теперь нужно выжить и защитить Родину. Но сначала, вытащить из под огня подбитый Т-34: https://author.today/work/647123