Охотничьи угодья. Где-то на просторах Швеции

Охота была не очень-то удачной. Хотя охотничий парк, как это называлось в Швеции, принадлежал семье Оксеншерна, и был устроен, поддерживался, но все же это не гарантировало наличие дичи.

Охотившейся знати удалось загнать в районе полудня небольшую стаю волков, но на этом все. Пять жертв. Разодранная озверевшим вожаком собака. Одна из любимиц Акселя. Отчего он ударил плетью нерадивого слугу, псаря. Тот стерпел удар с поклоном, понимал что виноват, и осознавал, что после удара последует еще много проблем, когда они вернутся в поместье. Пес был любим юным аристократом, и его потеря, хоть и славная, они сцепились с вожаком, но все же серый матерый хищник оказался сильнее.

А потом начал накрапывать дождь, совсем испортивший настроение.

Под вечер все участники, усталые и недовольные, промокшие, возвращались в поместье. Не в тот домик, где принц говорил со своими учителями. Усталость окутала процессию, ведь непогода уравнивает всех, и слугу и короля, и последнего разбойника.

И вот когда до границ парка было рукой подать, псы, удерживаемые слугами, занервничали, заводили мордами, стали принюхиваться. Охотники тоже заозирались. Оцепенение и усталость спадали. Возможно! Им все же сегодня удастся славно поохотиться, погонять зверя! Из кожаных сумок доставались скрываемые от влаги тяжелые арбалеты. На них натягивались тетивы. Готовились болты. Заряжались пистолеты и ружья.

Казалось бы, для чего на охоте пистолет? Добить. Если из аркебузы или мушкета не удается свалить дичь, и озверевший кабан или медведь идет прямиком на тебя на полной скорости, то выстрел из пистолета может спасти тебе жизнь.

Процессия озиралась.

И тут прямо перед идущей колонной на дорогу вылетел кабан. Каких-то тридцать, может пятьдесят метров. Здоровенный, злой, лохматый и клыкастый секач. Сущий монстр. Собаки огласили лаем округу и сорвались в бег.

Миг!

Густав Адольф с задорным гиканьем ударил своего скакуна по бокам:

— Отец! Я возьму его в твою честь! Он порадует тебя сегодня на пиру!

Остановить его было уже невозможно. Молодой, упрямый болван.

— Мой болван. — Процедил одними губами король Карл.

Верный скакун понес молодого принца вперед, а старик отец со злостью зыркнул на слуг, обернулся, осмотрелся. Многие аристократы отстали, колонна их растянулась. Дождь утомил всех, и как — то так получилось, что только пара слуг, псы, и они с сыном вырвались вперед. Нет. Таких совпадений не бывает. Охота. Отсутствие дичи и секач, когда все утомлены.

Нет.

Он, опытный интриган, зло зыркнул назад. Будь его воля, он посадил бы на кол каждого второго из всех этих собравшихся ублюдков. Но. Нет. Так сделать он не мог. У него были только эти люди. Убей их и кто будет править страной? Убей их на смену придут их дети, иные кланы, и все повторится вновь.

Но кто-то же это все устроил. Оксеншерна! Кто же еще. Это их земли…

«Нет. Это мое. Все мое. Моя земля, моя страна» — Пронеслось в голове короля. Но делать было нечего. Сына надо было спасать, и он громко заорал.

— Вперед, за мной! Кто возьмет кабана, тому двести марок! Вперед!

Он сам пришпорил коня, приметил невероятный интерес и целеустремленность в глазах слуг. Эти непричем. Они только ведут собак. Им не заплатили за эту уловку. Кабан, смешно. Но ничего.

Карл понесся вперед вслед за мальчишкой. Его стареющее и изможденное политическими интригами, дрязгами, постоянным противостоянием с риксродом и вечными военными расходами тело, было утомлено. Координация нарушилась, зад и ноги натерло седло. Он отвык от езды верхом и проклинал то, что согласился выбраться на эту охоту. Ради сына, думал он. Ради него. Мой мальчик вернулся из дальней страны, и я должен увидеть его во всей красе.

Лошадь несла его четко. Несмотря на старость и усталость, он все же собрался. На кону было слишком многое. Его жизнь и жизнь наследника. Слуги могли помочь, но только он сам в эти мгновения должен был решить судьбу.

— Адольф! Стой! — Взревел он что было силы, когда кони свернули в лес.

Началась адская скачка, совершенно безумная. Деревья росли здесь достаточно близко. Уклониться от их ветвей не всегда получалось. Король только скрипел зубами. Он совершенно продрог. Одежда, даже ее замена на запасную, не решала проблемы. Старая кровь грела плохо. Он понимал что все идет к тому, что он заболеет. Заболеет, если выживет в этой адской скачке.

Они неслись через лес. Все дальше и дальше от того места, где стартовали. Дальше от дороги, забирались куда-то в дебри. И что самое страшное. Король уже не видел слуг. Не слышал их. Может они отстали, а может… Может им заплатили больше, чем две сотни? Нет. Их лица. Они не могли лгать.

— Сын мой! Останови… — Очередная ветвь мокрыми желтеющими листьями ударила по лицу. Он ощутил на губах кровь.

Впереди раздался выстрел, и тут же, почти сразу, безумный вопль лошади.

Собаки лаяли где-то рядом, но их тоже не было видно. Хотя Карл уже мало что видел. Кровь застилала ему глаза. Ветви рассекли лоб, губу, щеку. Порезы были не глубокие, но болезненные, а самое главное, мешали управлять скакуном.

Но, все довольно быстро закончилось.

Несколько сваленных бревен. Небольшая поляна и лошадь принца, не успевшая затормозить. Где же сам Адольф?

— Стой! — Заорал что было сил король. Его конь встал на дыбы, ударил копытами. Миг, второй.

Дикий рык озлобленного раненого зверя. Мешанина из листьев. Карл не понимал что происходит. Деревья, какая-то яма, то ли овраг, то ли ручей. Только же была поляна. Конь танцевал на задних ногах. Наконец-то опустился на передние.

Старик кое как спрыгнул с него, рванулся вперед. Он видел то, чего боялся больше всего.

Адольф прижался к дереву, дрожащими руками перезаряжал аркебузу. Против него стоял кабан, рыл копытами землю. Глаза его были злобными, яростными. Вот-вот, и он понесется вперед, и даже пуля не остановит этого матерого монстра.

Вокруг никого не было. Где-то за спинами слышался лай, конский топот. Да, слуги нагоняли, но они не успевали.

Король понимал, это конец. Два человека в двух-трех метрах друг от друга. И один огромный монстр, который разорвет любого из них. И никакого шанса выбраться. Он мог что-то сделать, а его сын испуган. Он вжался в ствол дерева, перезаряжает оружие. Не успевает.

Что! Делать⁉ Дьявол!

Сердце билось как бешенное, дышать становилось тяжелее с каждым мигом. В глазах двоилось. Подкатывала тошнота. Карла мутило.

— Охотник. — Усмехнулся он, произнося это на выдохе. Вскинул аркебузу. Колесцовый замок спустился, и в зверя, до которого было каких-то метров двенадцать, врезалась пуля. Он как раз начинал движение, взревел и понесся прямо на короля.

Пистолет.

Аркебуза полетела на землю, старик выхватил второе оружие. Рука дрогнула. Он начал взводить механизм. Искра. Порох отсырел! Что! Дьявол! Что!

Здоровенный монстр несся на него.

— Отец! — Раздалось откуда-то справа. — Отец!

Кабан был рядом. Пистолет грохнул. Вместе с ним раздался выстрел из-за спины. С лошади, сверху, с седла. Туша зверя получила две пули. На нее налетели собаки, вылетающие из-за спины короля Карла девятого, но зверя было не остановить. Огромная инерция несла его вперед, а старик уже не успевал увернуться.

Боль была адской.

Удар пришелся куда-то в грудную клетку. Но в этот самый момент старое сердце не выдержало такой нагрузки. Оно было уже и без того изношено и работало на пределе. Изломанное тело придавил огромный секач.

Адольф пальнул ему в спину, но это уже было лишним. Зверь умирал. Он подмял под себя короля Швеции, лежал на нем и оба они умирали. Слуга слетел с лошади. Быстро огляделся, подбежал к принцу.

— Вы не ранены? Спрячьтесь за мной.

Это был тот человек, которого приложили кнутом. И в какой-то миг Адольф понял, что может ему довериться. В нем есть то, что так ему нужно сейчас. Ненависть к своему господину. Ведь Густав Адольф понимал, начинал осознавать, все произошедшее слишком уж странно. Слишком уж оно картинно и как-то нелогично.

Разве погибают на охоте принцы и короли? Разве случается такое?

Он сглотнул. В носу его очень сильно защипало.

— Отец.

Собаки лаяли, ярились вокруг умирающего кабана.

— Господин. Я оттащу их. Я сейчас. Будьте осторожны. Зверь. Этот монстр может быть опасен.

— Как… Как тебя зовут? — Произнес молодой король.

— Улоф Свенсон, мой… — Он осекся, сглотнул, произнес понимая всю ситуацию. — Мой король. Я весь ваш, мой король. Служу вам, мой король.

Хороший момент для смены хозяина, подметил Густав Адольф второй Ваза. Сквозь слезы, давясь словами, он с усмешкой произнес:

— Король умер. Да здравствует король.

Через четверть часа их нашла остальная процессия. И молодой король мог поклясться, что на лицах некоторых он видит некоторое разочарование. В тот вечер, смотря на умершего отца, на это чудовище и стоящего словно стена рядом Улофа, он дал себе слово. Сегодня он может скорбеть и плакать. Но это последние слезы в его жизни.

И с тех пор король Швеции Густав Адольф всеми силами старался сдержать свое обещание.

Москва. Белый город.

А в Москве действительно было не спокойно.

Поговаривают, что все началось в тот день у Трубы. Когда солнце светило вовсю. Люди государевы за каким-то бесом пошли в этот, отродясь считавшийся скверным, район. И был там известный фряг, что все войско Игоря Васильевича учил и мудрость свою им передавал. Известный боец и поединщик.

А дальше?

То ли по недоразумению, то ли по навету какому злому, налетели там они на татар. Вроде касимовских. Не казанских же, откуда им, людям с достоинством у Трубы чего делать — то? А касимовцы известно,те еще перебежчики и собакины сыны. То за Шуйского, то за Деметриуса, то за черта Сигизмунда, а потом опять и по новой и по кругу. В общем пропащие, но вроде бы остепенившиеся, и как положено малой силой пришедшие на Земский Собор. Сам хан, сын его и прочие князья. А как ведомо князей у этих татар, каждый второй. Только по речи князья и по гонору, а по одеждам и землей порой такой князь среднему дворянину не ровня, даже не то что боярину или какому князю в Москве, поместье имеющему. Хан то да, но люди его так, бедноватая рать, чего не говори.

Люди быстро разнесли, что татарва совсем обнаглела и на людей государевых напала. А потом уже в районе близ артелей печатных и пушкарской слободы, пострелял какой-то поганый казака.

Что казак делал с людьми государевыми? Тут вопрос.

Одни говорили, что тот казак Корела, старый опытный воин, и нужен он был французу, чтобы опыт его перенять. Все же фряги воины славные, но зимы у них нет. Это раз. Лесов таких как у нас тоже нет. Да и степей, где с татарвой воевать,тоже. Ну и вот такого черта казацкого посоветовали ему. Обманули иноземца, оно и видно. Что у нас на Руси окромя какого-то заблудшего старого атамана нет людей опытных? Есть конечно.

Кто-то говорил, что искали они там иного люда, но обознались.

Третьи зубоскалили что Корела, и это точно, это помнит каждый на Москве только не говорит, колдун. Через стену Белого города три раза он перелетал ночью. И из кремля боярыню крал, а потом обратно возвращал. А потом снова. И он, именно он, учил Игоря Васильевича, государя нашего, как татар останавливать. Колдовству учил. За такие слова несколько зубов выбито было, ибо люд — то наш православный не очень хотел слышать о том, что какой-то прожженный черт казацкий, учил спасителя московского. Да и чему? Тьфу! Колдовству темному.

Но ясно одно. Слухи множились и злость на татар напавших, пострелявших, схваченных и побитых, допрошенных, пропавших, в общем разных, росла.

А потом же еще на конях по Москве кто-то гнался за людьми государевыми. А кто на конях — то хорош? Так татары. Видимо еще отряд какой-то был.

Все эти перетолки вели к тому, что люд московский на татар смотрел все хуже и все злее. А к вечеру случилось совсем неприятное. Касимовец один шел с торга во дворы к себе, где вся их малая орда, человек в тридцать князей да ханов, встала. И так вышло, что налетел он на стрельца. И тут что началось…

Солнце заходило за крыши домов, пряталось за стенами. Татарин торопился. Поглядывали на него недобро, и он в целом понимал отчего. Они же за Деметриуса воевали. А потом еще и к Жигмонту ходили. Но все, Смута все проклятая. Ураз-Мухаммед, великий хан, поручил ему важное дело. Договориться на торге о всяких яствах. Завтра хотел он звать к себе людей важных и говорить с ними. А какой разговор без кушаний.

Все было куплено, все договорено и оплачено. Завтра надо было только все это получить.

Татарин торопился, не хотел срезать, шел более-менее широкими улицами, но тут пришлось ему пропустить телегу, а конь, что вез ее, взбрыкнул, и чтобы уйти с дороги, пришлось ему отскочить в сторону. Убраться — то он успел, но влетел в стоявшего и торговавшегося со скорняком, стрельца. И тот зло ответил татарину, выкрикнув.

— А, песий сын, и меня пострелять желаешь? — Рука его тут же легла на рукоять сабли.

— У-рус! — Зло выкрикнул в ответ татарин.

И тут началось! Сабли полетели из ножен. Противников окружили и началась сеча страшная. Так по крайней мере рассказывали люди, свидетели. Но кое кто говорил, что все было иначе. И это стрелец ни с того ни с сего просто окликнул идущего по своим делам касимовца, и обозвал его последними словами. Тот не стерпел, выхватил саблю и схлестнулись они.

Оба были ранены, истекали кровью. Но на сторону стрельца тут же пришло подкрепление в виде его сотоварищей. Да и прочий московский люд как-то быстро встал на сторону местного, а не пришлого человека.

Татарина скрутили. Кинули на какой-то воз и покатили к поместью, где обитали касимовцы.

Двор их был небольшой. Даже колымажной площадки не имелось. Стойла только для лошадей занимали приличное пространство. Ну и на русский манер были обустроены хоромы, двухэтажный дом. Все это было обнесено забором и упиралось боками в соседние чьи-то владения.

Толпа, разросшаяся до пары сотен человек, подступила к воротам.

Касимовцы, поняв что дело неладно, заперлись. Послали гонца в кремль, в надежде получить хоть оттуда какую-то помощь, ведь надеяться на то, что хоть кто-то им поможет здесь в Москве, они видимо не рассчитывали. Хотя логика этого была весьма странная, да и гонец не дошел. Его перехватили и изрядно намяли бока.

Справедливости ради, даже тот татарин с которого начался весь этот хаос, пока был жив, и толпа, на удивление, не торопилась на кровавую расправу. Собравшиеся выкрикивали гневные обвинения. Сулили разгромить поместье и оттаскать всех этих степняков за их длинные космы. Причиной гнева являлось, конечно же, нападение на государевых людей.

Ударили в набат. Люди, что смотрели на все это, понимали что подобное может привести к печальным последствиям. Особенно волновались соседи осажденного поместья. Пожар, грабеж, разруха, все это могло случиться. А если будут ломиться в один дом, то и тех кто рядом, может коснуться. Под горячую руку могли попасть все. А предлог? А чего вы соседствуете с погаными — то?

Глупо? Да. Но так вполне бывает. Русский человек долго запрягает, но если поедет, то пиши пропало и мама не горюй. Достанется всем.

Поэтому взамен перехваченного гонца, до кремля добрались иные люди и сообщили, что дело — то неладно и надо что-то делать.

Толпа, разросшаяся примерно до полутысячи к моменту подхода людей государевых, уже подумывала не начать ли штурм. Но обошлось. Факелов никто не жег, ужас от пожара в Москве был слишком очевиден. Ломать двери, лезть через стены собирались, но не успели.

Разрешать ситуацию прибыл Воротынский, Иван Михайлович. Все же он был полковником над стрельцами. И его слово для них было законом. Пришел он раньше, чем люди государевы. Хотя… Если так задуматься, и он же тоже на службе. Так что можно сказать, что боярин просто ответил на зов быстрее чем добравшиеся от кремля отряды.

Поговорил он со стрельцами. Слова мудрые изрек, увещевал. Расходиться просил и говорил, что разберутся. А в толпе кто-то выкрикнул, а кто? Кто разберется — то. И как-то замолчали все, потому что кому разбираться? Царя нет. Да и Земский Собор его еще не выбрал. Да, войско — то все знало, что Игоря Васильевич, как не царь? Царь конечно. Но вот над Москвой человека главного не было. Григорий, его среди некоторых людей служилых уважали, но кое-кто говорил о нем, как о черве над книгами корпеющим. Споров по поводу него особо не было. Не благородный особо, поэтому лицо мять за такие слова как-то никто и не хотел.

Боярам разбираться? А кто они такие? Что, дума у нас правит в столицах? Боярщина? Нет! Царь у нас главный и он людей ставит. В общем от касимовцев злость постепенно как-то перекинулась на отсутствие царя. Негодование по этому поводу началось, хоть и не сильное, не ведущее к погромам и мятежу, но на словах недовольны были люди. Желали уже чтобы все эти выборщики убрались из столицы. Выкрикивали — «Понаехали тут». И в чем-то были правы, поскольку порядка — то пребывание в стольном граде людей со всей страны вообще не добавляло.

И в этот момент как раз — то и подошли люди из кремля. Сотник призвал к порядку, а Воротынский его одернул. Сказал мол, что люди слово сказать хотят. Имеют желание. Царя им нужно, а царя нет. И как дальше жить не ясно.

Зашел спор.

И было решено идти в кремль. Коли Григория Неуступыча Игорь Васильевич оставил, то надо бы у него спросить. Когда вернется царь? Когда Собор будет и доколе Москва будет терпеть всех этих иноземцев? А еще. Еще что делать с касимовцами, которые сегодня на людей служилых напали?

Были выбраны выборщики, хотя уже наступала ночь. Несмотря на желание идти всеми, к чему призывал Воротынский, люди все же послушались поначалу сотника, говорившего толково и громко, что мол надо собрать человек десять. Он сам, боярин, князь и люди достойные самые пойдут. Зачем всем — то? И действительно, всем идти не хотелось.

И все бы ничего, но в последний момент уже почти договорившихся, смутил сам хан.

Ворота открылись, и он вышел к людям с гордо поднятой головой. Выкрикнул, что никаких людей он не посылал. Все его люди здесь. Никто никого не бил и дела до каких-то москалей ему нет. Сказал он это все в целом по делу, но уж больно недобро и как-то неуважительно. И тут случилось непоправимое.

Хана окружили, ему дали в нос, отчего тот мигом сломался. Дальше били по разным местам, выкрикивая ругательства недобрые. Тумаками и пинками погнали его всей толпой к кремлю. И вся спесь с хана спала.

Сотник, который было навел порядок, побледнел. Воротынский с улыбкой хмыкнул, и толпа двинулась к центру столицы.