Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

Сказать, что Иван Петрович был удивлен, это ничего не сказать. Он был шокирован. Нижняя челюсть его опустилась, отвисла, рот открылся. И на какое-то время он потерял дар речи. Сидел, только глазами хлопал.

— Я… Я может не так сказал. Мой русский пока еще не очень хорош. — Проговорил Франсуа де Рекмонт. — Как у вас там говорится? Сваты. У нас товар у вас купец… Или наоборот. Дьявол. — Он тоже нервничал. — Я не хотел оскорбить тебя, князь. Я понимаю, я иноземец, но поверь. Род мой древний и почитаемый. Да, обедневший, и я. Так уж сложилось, что я не могу вернуться к себе на Родину. Но бумаги. Бумаги, я думаю, я смогу… Как это все. Да и при Игоре Васильевиче я человек не последний. Мы говорили с ним. Он хочет оставить меня при себе. Хочет, чтобы я управлял академией, создал ее. Организовал. Управлял.

— Это… Это… — Болтливый до сего момента Буйносов-Ростовский с трудом что-то заблеял. — Добрый друг. Это… Я даже не знаю. Я… Мне надо… И с ней бы. Даже. — Он закашлялся, подхватил со стола кубок, осушил его одним махом, налил себе еще, покрутил в руке. Опрокинул, закашлялся. — Ты, Франсуа… Это… Это обдумать надо, да так обдумать, что. Даже не знаю. Она же. У нее. И муж.

— Я понимаю, возможно нужно будет ждать. Я в ваших традициях не очень хорошо еще разобрался. — Улыбнулся несколько растерянно Франсуа. Столь бурная реакция показалась ему удивительной. — Но, если муж умер или ушел в монастырь, то насколько я знаю, даже у вас… Жена его может вступать в брак. Потому что… Как это у вас. Уход в монахи, это смерть. Да и Шуйский здоровьем совсем плох.

Француз припомнил, что он и ходил — то с трудом. А куда его увезли, в какой из монастырей, не ведал. Этим занимался патриарх и Романов, а они с Игорем Васильевичем двинулись тогда к Смоленску.

— Да, да. Тут ты прав, конечно, Франсуа. Франсуа Де Рекмонт. Но ты же латинянин, ты же…

— Да. — Франсуа почесал подбородок. — Не подумал. Традицию вашу знаю я плохо. Но, готов перейти в православие.

Он действительно, будучи человеком достаточно атеистического настроения, насколько это возможно в веке семнадцатом, постепенно приходил к мысли, что сила этой страны именно в вере. Сколько раз Игорь Васильевич творил при нем чудеса. Одно то, что инфант одолел его на клинках, говорило о некоей тайной силе, скрывающейся в этих дальних бескрайних варварских землях. И варварскими их могли называть лишь те, кто не прикоснулся, не углубился в само понимание жизни этих людей. Да. Она была очень и очень сложная, тяжелая. Холода здесь так тяжелы, что порой зимой хочется завернуться в шубу и помереть. Это не Прованс, и даже не Париж, тут иной климат. Но этот климат закаляет людей настолько, что они становятся порой крепче камня. А вера их крепка и несгибаема, и видимо господь действительно благословляет этих людей за их мучения на грешной земле.

Чем дольше Франсуа пребывал в войске, тем отчетливее понимал что вера этих людей хоть и проста, но искренна. Священники их не так напыщенны, как латинские церковники. И в словах их, порой простых, кроется больше мудрости и скрытого смысла. А раз они стоят на страже столь тяжелой паствы, то и сами они крепче железа. А речи их острее клинка шпаги. Бьют в самое сердце.

Так что задержка с переходом в православие для него была связана больше с вопросом, а достоин ли он, справится ли, а не с тем, его ли эта вера и может ли он отринуть старую. От прошлого он отступил, когда уехал из Франции, когда дал обет служить только за деньги. Но треснуло это убеждение при знакомстве с Игорем Васильевичем. Треснуло так, что сейчас уже и не осталось ничего.

— Да. Я готов. Коли дашь добро свое, поеду к патриарху или к Романову. — Задумался, а к кому с таким вопросом то идти, добавил. — В собор, к батюшке. Разузнаю все.

— Ты… Я… — Опять заблеял Буйносов-Ростовский. — Мне поговорить бы с… Подумать. А ты пока узнай, друг мой. Узнай.

— Тогда. — Улыбнулся Франсуа. — Не смею задерживать. Когда мне ждать ответа?

Он узнал, что есть у русских такая нехорошая и странная пословица — «Обещанного три года ждут» и надеялся, что так долго ждать ему не придется.

— Я. Я подумаю.

— Тогда я разузнаю, и завтра.

— Завтра? — Вновь встрепенулся Буйносов-Ростовский. — Уже завтра?

— Человека пришлю или сам.

— Давай я к тебе. Ты же в покоях царевых сейчас. Зайду сам. Решу, подумаю. Утро вечера мудренее. Да, да. Зайду. Ближе к обеду. — Сбивчиво выдал князь. — С сестрой поговорю и… Ну и ты.

О каком вечере шла речь не очень ясно, солнце еще не заходило, хотя и клонилось к горизонту. Вроде бы день.

Они распрощались, и Франсуа ушел оставив Буйносова-Ростовского совершенно ошалевшим. Через некоторое время его, все так же сидящего и смотрящего в стену, потревожили слуги. Те, что занимались подачей угощений.

— Господин. Иван Петрович, солнце наше. Господин.

Он перевел взгляд на говорившего, насупился. Ему очень не нравилось, когда слуги выводили его из раздумий. Но сейчас причина была нужной и приказать выпороть нерадивого казалось не за что.

— Господин. Скоро вечеря. Скоро гость прибудет, как ты и просил, надо стол накрыть. Прикажешь убрать все или оставить чего?

— Дичь горячую готовь. Холодное… — Он указал не мясное нарезанное и неприглядное блюдо. — Это убирай. И вот это. Солений неси. Все должно красиво быть. Гость добрый у нас.

Слуга поклонился и вышел, а Буйносов-Ростовский вновь замер в раздумьях.

С одной стороны, Игорь Васильевич и вся эта связанная с ним перемена его жизни, очень и очень злили князя. Сводили с ума, доводили до белого каления. Позор, какой позор. Его застали в поместье Мстиславского, его заставили делать то, чего князю не по чину, а уж тем более князю, сестра которого замужем за царем! А потом царя не стало. И это все тоже происки этого Игоря Васильевича. И перестал Иван Петрович быть кравчим. Не нужен был этому новому господарю кравчий. Не был он в Москве, воевать ляха ушел. А потом, как говорят, Псков, Новгород, шведов.

— Может и подохнет там. — Проговорил одними губами с неприятной ухмылкой Буйносов-Ростовский. — А может…

На лбу его появились морщинки, свидетельствующие о глубоких раздумьях. Губы повторили:

— А может…

Идея нового взлета сама собой пришла к нему в гости. Франсуа. Правая рука этого Игоря. А кто Игорь? За ним все войско. Многие тысячи человек. И в Москве за него многие. А против? Горстка людей. Да и не то чтобы против, кто против такой силы пойдет, они же больше вопросы задают, понять хотят. Они супротив на становятся. Как можно, если царем изберут человека, против него быть. Они скорее за себя, обезопасить, оградить от иных людей. Не от воли царевой, а от бесчинства его людей. От безродных, никчемных помощников. От тех защитить, кто попирает права боярские, кто на их земли засматривается. Ведь бояре — то, князья, издревле были, стояли у трона и по первому зову в бой рядом с царем шли.

А тут недомыслие. И если царь это все затеял, то может не по своему разумению, а по навету людей, которые зла отчизне желают и всем, кто за нее радеет. А кто радеет больше? Тот у кого люди, земля, дело,князья да бояре.

Но. Но!

Франсуа мог стать проводником вновь к трону. С меньшим риском. Все же задавать вопросы царю, сговариваться с другими людьми против тех, кто якобы за царя стоит, опасно. Да, сам Игорь Буйносов-Ростовскому был противен. Как он принудил его тогда в Москву ехать, как оскорбил.

Князь вздохнул, потер лицо руками

Но за Игорем сила. И если к этой силе прибиться, хоть и через такой брачный союз, то может удастся вновь в палаты царские пробраться. Вернуть былую славу. Вернуть престиж и уважение. А то сейчас уже как-то и не смотрят на него люди московские, когда идет он. А за спинами, уверен он, ухмыляются и пальцами показывают.

Дума. Тяжкая дума.

Иван Петрович сидел и не замечал, как слуги меняют кое что на столе. Даже приятный запах дичи, что не мог не бить в ноздри, не порадовал его. Слишком глубоко погряз он в своих размышлениях. И только стук шагов по лестнице, грузных, тяжелых, вывел его из оцепенения.

Важный гость сегодня будет. С важными словами. С опасной мыслью.

Несколькими днями ранее. Монастырская келья

В темноте и прохладе монастырской кельи, без свечей и какого-то прочего освещения, находились двое. Один лежал навзничь и глазами пытался осознать потолок. Дыхание его было тяжелое, сбивчивое, и запах от тела шел вовсе не добрый. Здоровые люди не пахнут так и не хрипят их легкие. Второй же вошел совсем недавно и смотрел на первого от прохода. Там, за его спиной, остался свет солнца и яркость дня. Глаза постепенно привыкали к мраку, но толку от этого было мало, слишком темно здесь было.

— Здравствуй, государь батюшка. — Проговорил басовито, стараясь все же быть тихим.

Лежащий не ответил, даже не завозился, продолжал похрипывая дышать.

— Что же сотворили с тобой? Отец наш!

— Ты же сам… — Голос лежащего оказался слаб. Каждое слово давалось с трудом. — Ты же сам против меня встал. Чего уж. Все. Все вы от меня отвернулись.

— Нет. Как же можно, отец наш. Ты же царь. Собором избранный. Богом помазанный. — Пришедший сделал шаг, попытался осмотреться, помотал головой, но не видел ровным счетом ничего. Куда можно присесть, как занять более выгодную позицию, чтобы говорить с лежащим.

— Брата моего убили. И меня… Меня, считай тоже убили. Один хуже второго. Все против меня встали. — Говоривший неприятно чмокнул губами, видимо провел языком по ним, чтобы снять сухость. Кашлянул, вздохнул или простонал, понять сложно. Добавил. — Уходи. Дай умереть хоть. Спокойно.

— Отец наш. Да как же. Я к тебе добрался, расспросить хочу. Истину познать. Только ты ее ведаешь. — Пытался разговорить лежавшего вошедший.

— Ведаешь. — Процедил зло больной, чуть завозился. — Какая истина? Что один бес другого пожрал? Молодой волк подкараулил старого и клыки ему в шею воткнул. Пока тот меня… — Послышался кашель, хрип, возня. — Бесы… Как же плохо. Плохо мне. Дурно.

— Отец, потерпи. Скажи только, а как? А что же было?

— Ты же там был. Ты же с ним. Иван.

— Не надо имен. Здесь мы все люди господа.

— Хорошо тебе. Человек господень. Ты пришел и уйдешь. А я здесь. К-ха. Я тут сгнию. В дурмане. Во мраке. Во тьме.

— Скажи, как он тебя?

— Он? — Кашель превратился в смешок. — Нет. Меня большой волк сгноил. В могилу одной ногой поставил. До такого довел, что я ночь и день путать стал. Еще немного бы… Еще малость самую… — Дыхание после тирады пришлось восстанавливать. — А молодой ему клыки в шею. Кровью пол залил. Я — то не видел, но отец наш не обманет. Он все поведал. Все пояснил. Смириться сказал. А как? Как! — Начал было он выкрикивать, попытался подняться, сесть. — Как! Смириться! Если я!

Послышался звук ослабевшего, павшего обратно на лавку тела.

— Немощный. Никому не нужный. Живой мертвец. — Вновь раздался смешок. — А смириться не могу. Хочу. Но не могу.

— И не надо. Ты же отец наш, государь, батюшка.

— Я? Смешно. Ой рассмешил. — От лежбища донесся кашель. — Ты брось это дело. И меня брось. Тут ты ничего не найдешь.

— А где найти могу? Я же за этим и пришел.

— Дурак. Воров — то много. В каждом городе небось сейчас свой воренок спит и видит, как на трон влезть. Только молодой волк их всех пожрет. Нет. Я ему в глаза смотрел. До сих пор этот взгляд вижу. Во тьме вижу и во снах является. Вижу решимость! Вижу холод стали! Вижу мудрость не молодую! Словно сам царь лжи на меня посмотрел тогда! Сам! Слышишь. Сам! — Казалось слабость отступила, и тирада стала набирать силы. — Молодой волк всех вас! Всех упырей проклятых пожрет. Всех вас под себя подомнет! Он сущий дьявол! Ты с ним поговори, в глаза глянь и по спине твоей холод потечет, сердце замрет. Нет. Нет! Не человек, сущий волк. Говорю тебе! Опасный, как смерть страшный, и бесстрашный. Никакой вор с ним не совладает. Никакой заговор не пройдет. Пуля не возьмет и сабля сломится. Пришел конец всем вам. Отец лжи здесь, на земле. И вы сами позвали его. На свою голову. Призвали, чтобы правил не словом божьим, а проклятием темным. И вас он всех. Всех предателей! Всех до одного.

— Да ты что, отец родной. — Пришедший явно напрягся. Понял, что говорившего явно мучает очередной приступ безумия. А тот все распалялся, выкрикивал сильнее и сильнее, ярился.

— Ты еще здесь? Пшел прочь, пес! — Заорал что было сил немощный больной. — Пшел! Отцом называешь, лжец! Вор! Убирайся! Ни слова не скажу тебе! Ничего! Не найдешь ты тут слова доброго. Упырь! Ты и все как ты! Упыри проклятые. — Откуда только силы взялись, неведомо. На лавке возился, исторгал бранные слова. — Чтобы сдохли вы все, и чтобы он вас пожрал и сам от яда вашего, на ваших трупах издох! Все вы! Проклинаю! Слышишь! Проклинаю! — С каждым словом он ревел все сильнее. Судя по всему, с человеком случился нервный срыв. Он начал всхлипывать, попытался подняться вновь на лавке, сесть, идти куда-то, но силы покинули его и он рухнул обратно. Задышал тяжело, засопел, и из последних своих возможностей выдавил с трудом. — Убирайся! Бес! Ухо… Уходи. Молю-ю-ю.

Голос сорвался. Дальше больной начал задыхаться в плаче, всхлипах и причитаниях, выдаваемых себе под нос.

Гость постоял, посопел, мотнул головой, понял что ничего здесь получить не сможет, повернулся и вышел.

День поимки казака Корелы. Монастырская келья

— Кто здесь? — Лежащий немощный человек ощутил колыхание воздуха.

Он давно перестал надеяться на свои глаза. Да, его раз в несколько дней, счет которых был потерян, поднимали на воздух, к солнцу. Это давало хоть какую-то радость жизни. Там его осматривали. Монахи молились, и он пытался делать это вместе с ними. В том состоянии, в котором он был, только и можно было что молиться. Ходить, даже сидеть он не мог. Тело, вроде бы еще совсем недавно здоровое, хоть и стареющее, в тот день перестало слушаться.

Врач, а потом монахи говорили, что молитвами оно все пройдет. Все излечится, если даст Бог. Но, видимо у Бога были иные мысли на этот счет. Ратовал он за Игоря Васильевича, или за кого еще, то болезному ведомо не было. Но уж от него Господь точно отвернулся.

Каждый день он лежал и молился. Вспоминал жизнь свою. Думал о том, как грешил. Порой сердце сковывало болью. Стыд, страх, понимание того какое зло совершил, как предал, как продал, как подставил и на кого наветы навел, тяготили. В такие моменты лежащий крутил в голове из раза в раз, из раза в раз образы. Он вспоминал тех, кто пал от его руки и по его приказу. Вспоминал разор и предательство, повлекшее для других страшную участь. Бедность, ссылку, смерть.

Вздыхал, плакал.

Иногда вспоминал то, что в жизни сделал доброго. Последние годы он пытался как-то выправить то, что натворил. Пытался смягчить гордыню свою. Ведь дойдя до самого верха, он действовал не по своей воле. Точнее, не только по своей. Его вознесли туда такие же как он — элита, самые сильные и власть имущие.

И он, восседая над ними, решил что может быть для них первым среди равных. Но, им этого было мало. Они почти сразу начали рвать его, и то чем он стал править, на части. И к чему это привело?

Воровские письма, воровские люди, перелеты из лагеря в лагерь. Кому скажешь, но часть тех, кто падал ему в ноги, на следующий день уже была на другой стороне и говорила там, договаривалась, выбивала себе больше и лучше. Землю, холопов, чины, награды.

Сколько денег было потрачено? Сколько ресурсов сожжено в горниле этого противостояния? Одно решение. Смерть, убийство, заговор. Один человек пал. Недобрый. Вовсе нет. Больной не жалел что решился на этот поступок. Он с каждым разом все отчетливее понимал, что не в этом была беда. А в том, что сталось после. Засилье шляхты нужно было остановить. Это и произошло, и это не было его грехом. А вот потом. Потом не он и не ближний его круг должны были править. Земля, люди, весь мир православный должны были…

Кто-то все же прервал его раздумья, размышления. Кто-то был здесь, и медленно но неотвратимо, брел к нему. Двигался плавно, не торопясь.

— Кто здесь? Ответь.

Во мраке он, казалось так, увидел чуть более темное, чем остальная тьма, пятно. Рывок. Он даже не успел выкрикнуть ничего. Да и смысла никакого не было в этом. Вряд ли кто-то бы пришел. Он слишком часто кричал во сне. Да и наяву тоже случался бред. Монахи приходили когда им было нужно, а не когда он просил.

Время словно остановилось. Он смотрел на рвущегося к нему. Тень? Человек? Бес? Сама смерть. Не важно кто это.

Вся жизнь промелькнула перед глазами.

— Прости. Простите меня! — Выкрикнул он. — Господь! Как же я! Как грешен! Я!

Рука легла ему на рот, заткнула тряпкой. Убийца был опытен. Тело навалилось, придавило к лавке сверху. Лежащий попытался что-то сделать, но не смог. Не в силах был. Рука его легла на руку, что душила. Взгляды встретились.

Молодой, совсем молодой человек.

— Зачем? Это же грех! — Подумал убиваемый. Сказать этого он конечно уже не мог. Что странно, в этот миг он уже не думал о себе. Он смирился, хотел остановить убийцу, не дать ему согрешить, а не отвратить приход старухи с косой.

Нож полоснул больного по горлу. Боль была, но почти сразу же в глазах помутилось. Толчками жизнь выходила из тела. Убийца отпрянул, отошел, исчез в коридоре.

А Василий Шуйский, князь, боярин, царь и монах еще несколько секунд умирал в келье, захлебываясь своей кровью.