Как оказалось, отсюда можно было выйти в ещё одно помещение, ещё меньшего размера, и оно походило на своего рода комнату отдыха. Мне было предложено сесть в одно из двух удобных кресел, сама же Ланская уселась в кресло, стоявшее напротив, сразу же по-хозяйски закинув ногу на ногу. Тут ещё в комплекте имелся и диван, на который я бы прилёг — глаза, несмотря на все пережитые не так давно треволнения, уже начинали понемногу слипаться.

И вообще перекус можно было и здесь организовать, но озвучивать свою мысль не стал — масонке виднее, где питаться.

Я молча смотрел на Ланскую, а в моём взгляде читался немой вопрос. И Ирина Витальевна не стала затягивать паузу.

— Видишь ли, в чём дело… Мне нужна одна вещь. Некий артефакт, который находится сейчас в 17-м столетии, — сказала она. — Это Молоток Великого мастера. Наверняка ты о нём никогда не слышал. А ты вообще знаешь, что символизирует этот молоток?

Я молча пожал плечами.

— Так я и знала, — кивнула Ланская. — Время у нас теперь есть, я расскажу… История эта уходит корнями в глубокое прошлое. Когда третий еврейский царь Шломо, более известный как Соломон, решил построить в Иерусалиме храм, он назначил главным архитектором человека по имени Хирам Абифф, или Адонирам, что в переводе значит Господь возвышен. Он был Великим мастером, а поскольку Храм — это модель мира, то его строитель должен быть посвящен в тайны мироздания. В соответствии с этим принципом Абифф разделил всех рабочих, а их было около ста тридцати тысяч, на три неравные группы, в зависимости от осознания ими своего места в процессе. Были ученики, товарищи и мастера. И денежное вознаграждение они получали в соответствии со своим положением. Для этого каждый из них называл тому, кто выдавал деньги, кодовое слово или пароль — у низших групп это было слово Иоаким и Вооз, и только имеющие звание Мастера знали свое заветное слово — имя Бога, Яхве. Но однажды три строителя — товарища, решили силой вырвать у Хирама слово Мастера и напали на него. Его ударили киркой, циркулем, а добили молотком — но он так и не сказал им имя Бога. Убийцы закопали Абиффа, пометив место могилы веткой акации, но им не удалось скрыть свое преступление, так как ветка зазеленела. С течением времени у масонов эта история приобрела философско-мистическую трактовку, в которой молоток стал символом победы творческого начала над хаосом, преображения камня в произведение искусства. Другие инструменты каменщика тоже получили свой эзотерический смысл, а весь набор должен олицетворять святость труда. В наших ритуалах инициации неофит также проходит страдания Архитектора, когда ему наносятся символические удары инструментами, однако далеко не сразу ему открывают все степени знания. Девиз масонов «Будь готов!», который я кричала в своём пионерском детстве, означает не только готовность к самопожертвованию, но и открытость к познанию тайных истин. Таким образом, в масонстве молоток приобрел значение инструмента созидания и символом кары. Он является знаком избранного Мастера и символизирует его силу и могущество. Именно молотком Мастер открывает и закрывает заседания — и стук молотка возвещает собравшимся о том, что надо хранить почтение и благоговение к тому, что происходит.

— Судьи свои молотки у масонов, получается, позаимствовали? — спросил я.

— Так и есть. Официально молоток не является символом судебной власти — но, как образ, олицетворяет справедливость и порядок судебного заседания. Правда, в российском правосудии молоток не используется, разве что в телевизионных передачах для зрелищности. Так вот, согласно преданиям, первый молоток принадлежал легендарному Гираму Абиффу, а после его гибели инструмент оказался в руках его учеников, а затем передавался из поколения в поколение строителей. В XVIII веке молоток был замечен на церемониях английских масонов и постепенно стал неотъемлемым атрибутом Великого мастера каждой ложи. Сегодня в различных музеях и масонских храмах мира хранятся несколько подобных молотков, каждый из которых претендует на связь с древней традицией. Где конкретно сейчас тот самый молоток, некогда принадлежавший Гираму Абиффу — неизвестно. Но что точно известно — вплоть до конца XIX столетия он принадлежал Великой ложи Англии. И что 11-го сентября 1772 года её Мастер Генри Сомерсет прибудет в Петербург, чтобы 12-го провести инициацию Ивана Порфирьевича Елагина, который станет провинциальным Великим Мастером. А 13-го английская делегация, в которой помимо самого Сомерсета будет ещё несколько человек, отправится обратно в Лондон. И в течение этих трёх дней тебе нужно будет… что уж там лукавить, — усмехнулась она. — В течение этих трёх дней тебе нужно будет выкрасть молоток Мастера.

— В смысле выкрасть? — опешил я.

— Взять и выкрасть. Умыкнуть, экспроприировать, спереть — если тебе так понятнее.

— Вы меня на преступление сейчас подбиваете, — возмутился я, но при этом память услужливо подсказала, как я сам присвоил ларец какой-то итальянской семьи. — Да ещё и с риском для жизни.

— А тебе деваться некуда, дорогой, — как ни в чём ни бывало заявила Ланская. — Ты же не хочешь, чтобы с твоими родителями случилось что-нибудь… хм… плохое?

— Это вы на что сейчас намекаете⁈

Я даже привстал, но Ирина Витальевна жестом велела мне вернуться в прежнее положение.

— Сиди! — в её голосе прорезались металлические нотки. — Я ни на что не намекаю, а говорю открытым текстом: провалишь задание — твоим родителям несдобровать. Да и тебе с пустыми руками лучше не возвращаться. Поэтому у тебя хороший стимул выполнить мой наказ. Ещё и премию получишь.

Ага, пулю в затылок, подумал я. Вот же сука!

— Ладно, вернёмся к нашим баранам… то бишь к молотку, — продолжила Ланская. — Для начала мне нужно получить твоё принципиальнее согласие. Итак?

И она выжидательно уставилась на меня, немигающим, словно у змеи, взглядом.

— А у меня есть выбор? — посмотрел я на неё исподлобья.

— Выбор всегда есть, только вот сделать правильный не у всех получается. Ну да ты, Ваня, парень неглупый, во всяком случае, мне хочется в это верить, и роковых ошибок совершать не станешь. Ну что, мы договорились?

— Договорились, — процедил я с неохотой.

— Вот и славно! А теперь к деталям… Зеркало в те годы находилось в Венеции. Город такой, Венеция. Там дома на воде стоят, ну погуглишь… Так вот, из Венеции тебе нужно будет попасть в Петербург. А потом уже с молотком вернуться в Венецию и оттуда уже снова в Петербург, только уже 21-го века, где мы тебя будем ждать. Сам знаешь, что между твоим уходом и возращением для нас пройдут секунды. Ну а для тебя там могут пройти месяцы — всё-таки кататься в те годы по европам на гужевом транспорте было делом небыстрым. Можно, конечно, попытаться украсть или — что ещё лучше — просто купить зеркало у купца, чей сын подарит его Росси годы спустя. Но я боюсь, что при перевозке в Россию с зеркалом может что-нибудь случиться, и ты уже к нам не вернёшься. Лучше, как говорится, поспешать медленно. Поэтому всё же после того, как раздобудешь молоток, возвращайся в Италию и уже оттуда телепортируйся — или как это назвать… В общем, возвращайся к нам.

Она сделала паузу, давай мне переварить первую часть услышанного, так как тут же последовала вторая.

— На подготовку к этой операции у тебя будет месяц, до следующего полнолуния. Не хочется тебя отправлять туда совсем уж неподготовленным. На тебя сошьют несколько комплектов одежды из аутентичных тканей. Тебя научат, как носить одежду, парик — а куда же без него, как правильно разговаривать, как вести себя в обществе… Подучишь французский — в те годы уже был популярен в России. Нужно знать хотя бы несколько основных фраз, чтобы совсем уж не выглядеть простофилей. А что английским владеешь, хоть и не в совершенстве — это плюс, учитывая, что тебе придётся иметь дело с англичанами. Хотя бы сможешь что-то понимать из их разговоров между собой, если до этого дойдёт.

— Не проще ли сразу в Лондон смотаться до того, как молоток увезут в Россию?

— Нет, исключено, — после некоторого раздумья выдала Ланская. — В Лондоне ты можешь искать этот молоток бог знает сколько времени, они же не выставляют его на всеобщее обозрение. А здесь точно будешь знать, где и когда он будет находиться.

— Понятно… И кем же я буду по вашей… хм… легенде?

— По легенде ты будешь путешественником, который на полученные в наследство деньги решил посмотреть мир. Твоё родовое имение будет находиться в Ивановке Тамбовской губернии, ты будешь из рода Сатиных. К слову, на Наталье Сатиной был женат Сергей Рахманинов, но это дело будущего. На фамилию Сатин у тебя будет и паспорт. Иван Александрович Сатин. В то время паспорта были рукописными, если что. Главное — сразу не влипнуть в историю, а то, не успев выйти из зеркала, тут же будешь схвачен как какой-нибудь вор или грабитель. И просидишь в местной тюрьме бог знает сколько времени, если вообще не повесят.

— Тут уж как повезёт, — буркнул я. — Деньгами вы меня, надо полагать, снабдите в достаточном количестве?

— Безусловно. Но особо ими не разбрасывайся, и смотри, чтобы тебя не обокрали. Где потом их возьмёшь? Сам воровать пойдёшь? Твоя одежда будет снабжена потайными карманами, туда и будешь прятать наличность. И получишь ещё и второй паспорт. На фамилию Сатин порвёшь и сожжёшь, а станешь после этого английским подданным. Как тебе Ричард Кавендиш? Красиво звучит, аристократично? Тем более английским ты более-менее владеешь, но, поскольку на Туманный Альбион отправляться тебе не придётся, то сможешь общаться на ломаном французском.

М-да, вот будет приключение так приключение, подумал я. Через всю Европу придётся ехать в Россию времён Екатерины.

— А что я-то с этого буду иметь?

— Ты о гонораре?

— И о нём в том числе. Но в первую очередь хотелось бы вернуть зеркало.

— Зеркало я не смогу тебе отдать, но… — она подняла указательный палец с наманикюренными ногтем. — Но ты сможешь им пользоваться время от времени, с моего, естественно, одобрения. А что касается вознаграждения, то, поверь, я тебя не обижу. Один миллион… Долларов!

Я на несколько секунд замер, переваривая услышанную цифру. Один миллион долларов! Это же… Это же по российским меркам целое состояние! Ну да, это я со своей нищебродской, если можно так выразиться, колокольни сужу, но всё равно даже за границей на эти деньги можно прикупить домик у моря и остальное положить в банк под проценты, которых хватит на более-менее достойную жизнь.

— Что задумался? — вернула меня в реальность Ланская. — Или не устраивает сумма?

— Почему же, звучит неплохо. Хотя, конечно, два или вообще три миллиона звучали бы ещё лучше, но я понимаю, что ваши возможности не безграничны…

Тут я её, похоже, задел за живое. Ланскую даже перекосило слегка.

— Откуда тебе, мальчик, знать о моих возможностях? — прищурилась она, понизив голос почти до шёпота. — Даже то, что ты накопал обо мне в интернете, далеко не отражает того, кем я на самом деле являюсь. И я при желании могла бы заплатить тебе и два, и три миллиона, но я привыкла реально оценивать выполненную работу. Так что миллион — та сумма, которая с лихвой покроет твои моральные и физические траты. Другие сами бы заплатили за возможность попасть в прошлое, и не меньшую сумму, уж поверь мне.

— Всё равно у вас не получится организовать туры в прошлое, — не без злорадства заметил я.

Она отреагировала на удивление спокойно, всего лишь перекинув ногу ан ногу.

— Это, конечно, не слишком приятный факт, но кто знает, как оно повернётся в будущем. Не исключено, что людям, которым предстоит работать с зеркалом, удастся разгадать его секрет. И уж тогда… Уж тогда я никаких туров организовывать не стану. Зеркало и останется секретом, только уже моим и моих приближённых.

— А не боитесь, что я проболтаюсь?

— Нарываешься, чтобы я тебя всё-таки устранила? — выгнула она брови. — Пс-с-с, слишком высокого ты о себе мнения. Ты — мой ключик к дверце, за которой находится прошлое. Ты, конечно, не единственный ключик — ветвь Росси неплохо так расползлась по миру — но самый доступный.

Я насупился… Как-то не очень приятно было сознавать себя всего лишь каким-то инструментом в чужих руках. Правда, ситуация складывалась пока что безвыходная. Не знаю, что могло грозить моим родителям в случае моего неповиновения, но проверять это на деле почему-то не хотелось.

— Да ладно тебе, не дуйся. А проболтаться ты, конечно, можешь, и даже рассказать об этом подвале, но зеркало сегодня же ночью будет переправлено в другое место. Да и кто тебе поверит?

Тут я вынужден был согласиться. Сам бы не поверил, кабы не знал о чудодейственных свойствах этого артефакта. Опять же, наехать на саму Ланскую, на масонов… Понятно, у нас их сейчас не слишком жалуют, однако, как я успел понять, у этой женщины неплохое реноме, коль она такие балы устраивает, и наверняка имеются какие-то серьёзные покровители в бизнесе и властных структурах. Хотя эти покровители, скорее всего, себя не афишируют.

— Я тебя ещё не во все детали посвятила, — её голос вывел меня из состояния задумчивости. — Запоминай… Делегация из Лондона 11-го сентября 1772 года остановится на постоялом дворе на Адмиралтейской стороне. На каком именно — увы, не скажу. Но что на Адмиралтейской стороне — это точная информация, из документально подтверждённых источников. Мониторь ситуацию. Как узнаешь, в каком именно — переселяйся туда же. Молоток будет храниться в специальной шкатулке с изображением Всевидящего Ока. Кстати, первое официальное упоминание Всевидящего Ока (или лучезарной дельты) как масонского символа относится к 1772 году.

— А если они ни на минуту не оставят свой молоток без внимания?

— Так, скорее всего, и будет. Но и на этот случай у меня есть план, с которым я тебя позже познакомлю. Теперь слушай дальше…

В третьем часу утра, когда был-маскарад давно закончился, я покинул дворец Елагина с головой, гудевшей от обилия полученной информации. Ещё и спать хотелось неимоверно. Последним вопросом, который мы обсудили, стал перевод денег на мой банковский счёт. Естественно, на зарубежный, причём в стране, где твой вклад не заморозят. Ланская предложила мне на пару дней слетать в Узбекистан, чтобы открыть счёт в одном из местных банков, и даже вручила инструкцию, как это сделать.

Маруся лично отвезла меня домой, благо мосты, которым мы выбирались с Крестовского и Васильевского островов в центр города, не были разводными.

— Ваня, ну хватит дуться, — как ни в чём ни бывало сказала она, когда мы выехали с территории дворца. — Хочешь, поедем ко мне?

— Не хочу, — буркнул я. — И вообще, у меня сейчас одно желание — как следует выспаться.

— Ты пойми, дурачок, Ирина Витальевна — большой человек, и бодаться с ней — себе дороже. Она могла бы при желании давно стать депутатом Государственной Думы, только ей это не нужно. У неё и без того такие связи, что тебе и не снились.

— Я об этом уже догадался.

— Тем более… Просто делай то, что она говорит — и будешь в шоколаде.

— Если я до этого шоколада доживу.

— Тут уж как повезёт, — не стала успокаивать меня обладательница «Теслы». — Хотя лучше ещё и самому приложить усилия. Как у нас говорится, на Бога надейся — а сам не плошай.

— Или грудь в крестах — или голова в кустах, — добавил я.

— Вот-вот… Так что подумай. И подготовься как следует, не филонь этот месяц. Не забудь, завтра в семь вечера ты должен быть у профессора Мезенцевой.

Хорошо, что входную дверь изнутри не закрыли, ну да я соседей предупредил, что буду поздно. В квартире стояла мёртвая тишина, пока я прокрадывался в свою комнату.

М-да… Без зеркала помещение выглядело как-то сиротливо. Эх, не уберёг… А что я мог сделать? Что мог противопоставить женщине, обладающей такой властью и не останавливающейся ни перед чем на пути к своей цели? Жаль, конечно, эти ночи я бы потратил на встречи с Катенькой. А может, ещё куда бы махнул, я ж всё-таки человек любознательный.

Проснулся в начале 11-го утра, причём гола всё ещё была какой-то тяжёлой. Но решил обойтись без таблеток.

— Ой, Ваня, а вчера какие-то люди приходили, двое, —встретила меня в коридоре Тамара Яковлевна, когда я пошёл принять душ. — Ты только за порог — а они тут как тут. Сказали, что они из «Русского музея», куда должны доставить зеркало из твоей комнаты на эту… как её… А, реставрацию! Мол, ты в курсе. Даже документ один показал, что он является сотрудником музея. Причём дверь твою открыли своим ключом. Вроде как его ты им тоже дал.

— Да, спасибо, Тамара Яковлевна, — вздохнул я. — Так всё и было. Отреставрируют — и вернут обратно.

Этим же вечером я переступил порог квартиры профессора, сотрудника «Эрмитажа» Ольги Петровны Мезенцевой, являвшейся специалистом в области XVIII века. Ей предстояло дать мне несколько консультаций по этикету, манере общения, да и вообще на пальцах объяснить, что собой представляла та эпоха. Во всяком случае, в России во времена Екатерины II.

Причём в подробности все этой катавасии с зеркалом она не была посвящена. По легенде, озвученной мне Ланской, я с помощью краудфандинга[1] собирал деньги на костюмированный фильм о той эпохе, а Ирина Витальевна мне решила помочь, оплатив консультацию Мезенцевой.

Если бы в наше время существовала аристократия в том виде, в котором мы привыкли её видеть в исторических книгах и фильмах, то моя наставница с лёгкостью могла бы претендовать на этот почётный статус. Войдя в её квартиру на Литейном, я словно бы попал лет в дореволюционную Россию. И это касалось не столько обстановки, сколько внешнего вида Мезенцевой и её манеры держаться.

Всё, что я услышал на первой встрече от Ольги Петровны, наверное, мог бы найти и в интернете. Ланская мне, кстати, посоветовала в сети поискать дополнительные материалы. Но профессорша рассказывала так интересно, что напомнила мне Эдварда Радзинского в юбке — как-то пару раз смотрел запись его выступления в Ютубе. Не забывал я и конспектировать по старинке — ручкой в общей тетради. Оказывается, я ещё помнил, как это делается, хотя почерк со школы у меня так и остался ужасным.

Всё свободнее время я должен был теперь посвящать не просто зазубриванию, а изучению услышанного и записанного материала. Я должен был пропустить всё это через себя, как мясорубка пропускает мясо, превращая его в фарш.

Примерно неделю спустя после того, как передо мной была поставлена задача, я уже снова посещал педагога по французскому языку. И это был мужчина. Вацлав Казимирович Ковальский. Как я понял, поляк по происхождении, тем не менее, прекрасно знавший французский. Тем более, что преподавал его в университете, а в нулевых несколько лет жил во Франции, где женился на местной, правда, потом развёлся. Но зато у него теперь два паспорта — российский и французский. Это он мне сам рассказал за «рюмкой чая».

Как оказалось, Вацлав Казимирович дюже уважал клюквенную настойку собственного изготовления. Надо заметить, весьма неплохую, хоть я и не считаю себя экспертом в данном вопросе. Однако норму Ковальский знал, и языку Вольтера и Бонапарта обучал меня совсем прилежанием по какой-то им же разработанной методике. Какой-то хитрый экспресс-метод. Не знаю уж, так ли я был талантлив, но обучение моё проходило с успехом, и грассировать получалось без проблем. Я ещё и дома занимался, и в течение дня ходил и повторял фразы на французском. К концу нашего курса я говорил, как какой-нибудь бретонец. Про бретонца это Вацлав Казимирович мне сам сказал, мол, у меня похожее произношение.

По версии, предложенной Ириной Витальевной, я готовился к длительной командировке в Буркина-Фасо, где французский является официальным языком. Командировка секретная, поэтому её подробностей я разглашать не могу. Это объяснение вполне моего педагога устроило.

Его услуги, кстати, как и уроки Мезенцевой, оплатила Ирина Витальевна. Сколько за час берёт профессорша, я из чувства такта у неё не спрашивал, а вот у «француза» как бы между делом поинтересовался. Тот чиниться не стал, признался, что его услуги стоят от 2 тысяч в час. А в субботу и воскресенье от 3 тысяч. В принципе, я мог бы и сам оплачивать эти ежедневные, без перерыва на выходные, занятия, но раз уж Ланская взялась — ничего не имею против.

Да ещё грела мысль о потенциальном миллионе американских рублей. Честно говоря, я сомневался, что получу их. Для этого нужно было сначала раздобыть этот самый молоток, а потом ещё сама Ланская должна была сдержать своё слово. А насколько она ему верна — тут уже остаётся только гадать.

Но почему бы не потешить себя иллюзиями? Получи я этот миллион — можно было бы заявиться к Зориной не с пустыми руками. Тут, правда, загвоздка в том, что в то время доллары выглядели совсем по-другому — я на всякий случай прошерстил некоторый сайты. Доллар образца второй половины XIX века отличался от доллара современного как небо от земли.

Если только обменять баксы на золото или бриллианты… Конечно, геморрой тот ещё, тут и кинуть тебя могут, и под статью подвести. Может, попросить саму Ланскую выдать мне обещанную сумму в золотом эквиваленте? Или в драгоценностях? Правда, у неё наверняка появятся после такой просьбы вопросы, на которые нелегко будет ответить. Всё-таки вариант с заграничным счётом кажется наиболее обоснованным.

Ладно, это всё после, пока же нужно как следует подготовиться к своему самому захватывающему приключению в жизни. А то уже принялся делить шкуру неубитого медведя… Что ж меня так сегодня на всякие поговорки и пословицы тянет⁈ И не только меня, Маруся вон тоже не прочь козырнуть знанием русского фольклора.

Чтобы слетать в Узбекистан, на работе пришлось взять недельный отгул за свой счёт. Что, понятно, радости у начальства не вызвало, пусть даже я и озвучил версию с заболевшим дядей в Ташкенте, которому там некому помочь. Но меня грел хотя бы тот факт, что и проездные расходы Ланская взяла на себя: перелёт в оба конца и сутки проживания в отеле, причём в заранее забронированном номере.

12-го февраля я вылетел прямым авиарейсом из Питера в Ташкент. Полёт занял чуть меньше 5 часов, и вот я из промозглого Питера попал в более тёплый, но такой же промозглый после недавнего снега с дождём Ташкент. Из аэропорта сначала в отель — оформить временную регистрацию. Затем быстро получаю местную сим-карту — выбрал «Uztelecom». Дальше на такси еду в отделение «Kapital Bank». В отделение банка я пришёл с загранпаспортом, временной пропиской и скачанным по пути приложением Apelsin. Поменял рубли на местные сумы и доллары без проблем. Оплатил комиссию 55 000 сум (вышло около 390 рублей) за выпуск «Visa gold» — эта долларовая карта больше всего подходила под мои цели. Хорошо, что я прилетел не в пятницу, а в среду, иначе готовой карты пришлось ждать до понедельника. А тут получил её уже на следующий день и ночным рейсом вернулся в Питер.

В общем, в работе, учёбе и путешествие в ближнее зарубежье месяц пролетел незаметно. Пришлось забросить свой канал, на него просто не оставалось времени. Один из рекламодателей даже поинтересовался у меня в мессенджере, с чем связан простой? Когда я ответил, что это временные трудности в связи с большой загруженностью другими делами, выразил надежду, что эти трудности продлятся недолго.

Между тем приближалось следующее полнолуние. Мне уже успели пошить три комплекта одежды, причём портнихой была не Анна с улицы профессора Попова, пришлось мотаться на Кораблестроителей. Конечно, видок у меня в этих нарядах был ещё тот… Пришлось до кучи запоминать названия элементов одежды. Поскольку камзолы во второй половине XVIII столетия уже отошли в прошлое, их заменили жилеты. На жилет надевался аби — узкий однобортный кафтан, короткий спереди, с длинными полами сзади, который люди среднего и высшего сословия, находясь в обществе, вынуждены были носить даже в жару. Один был бордового цвета, второй — коричневого, оба с золотым шитьём и позументами.

На смену двум аби у меня имелся ещё фрак, в то время уже пришедший в Россию из Франции. Но надевать его всё же было предпочтительнее в Европе, поскольку не все в России приняли это новшество. Из-под камзола выпускались жабо или отделка сорочки. Сорочек мне пошили аж пять штук, чтобы можно было периодически менять, так как в дороге, где пыли и пота в жару будет хватать, они будут быстро пачкаться.

Само собой, с десяток шейных платков. Тем тоже предстояло пачкаться, а оперативно постирать их не всегда представится возможность.

На ноги мне пошили кюлоты — короткие штаны-бриджи длиной до колена чёрного цвета. К ним — несколько комплектов чулок разного цвета.

Для хождения дома (то бишь в гостиничных нумерах) теперь у меня имелся шлафрок — просторный халат какого-то болотного цвета. В постель на голое тело надевалась ночная рубашка, отличавшаяся от дневной лишь чуть большей длиной: она могла доходить до колен и ниже.

А вот обувь — башмаки с большими пряжками — попросту позаимствовали в БДТ. Не знаю уж, как Ирина Витальевна это провернула, но я пришёл как-то туда как-то вечером, и мне подсунули несколько пар обуви. В итоге взял две, подошедшие по размеру. Причём отдали мне их насовсем, не взяв денег, сообщив, что за всё заплатит моя покровительница.

Парик принесли оттуда же. Вернее, три парика, на примерку. Один, который сел получше, мы оставили.

Никакого огнестрельного оружия мне не выдали. Сказали, что обойдусь шпагой и кожаной перевязью для её ношения в ножнах. Шпага была самая что ни на есть настоящая, образца именно той эпохи, в прекрасно сохранившемся состоянии. Ирина Витальевна заявила, вручая мне оружие, что отдала за неё одному известному питерскому коллекционеру довольно приличную сумму, и чтобы желательно я сумел вернуть шпагу в целости и сохранности.

Причём фехтовать меня и не думали обучать. Ланская на одной из наших редких встреч заявила, что владению холодным оружием учатся с детства, а мне за месяц всё равно не удастся постичь даже малой толики этого искусства. Пусть висит для солидности, указывая на то, что я являюсь человеком дворянского сословия.

С деньгами, которые мне предстояло тратить, я познакомился примерно за неделю до отправки в прошлое. Выдали мне их как имевших хождение в Европе талерах, так и в российских рублях. Две сотни талеров и сотню рублей — всё серебром.

— Тоже у коллекционеров набрали? — спросил я Ланскую, взвешивая на ладони один из увесистых кожаных мешочков.

— И не только у питерских, талеры практически все из-за границы привезли, — ответила она. — Причём брали те, которые в приличном состоянии. Всё для тебя, Ваня.

Всё для тебя, Ириша, подумал я. Чтобы моя миссия удалась, и ты получила свой грёбаный молоток. А лучше бы молотком по башке.

Неоднократно подмывало написать на Ланскую заявление в полицию, но каждый раз останавливало опасение за судьбу родителей. Я с ними созванивался и списывался каждый день, непременно интересуясь, всё ли у них в порядке. Мама даже заволновалась, всё ли со мной самим в порядке, раз я так за них беспокоюсь. Кое-как отбоярился, что живой и здоровый, чего и им с отцом желаю.

Накануне отправки в прошлое прошёл инструктаж у Ирины Витальевны. Смотрины проходили в не елагинском дворце, а в каком-то непонятном офисе на окраине Петербурга, куда меня доставила Маруся. В костюме второй половины XVIII века расхаживать пришлось перед Ланской и специально приглашённой Мезенцевой, которая устроила мне что-то вроде экзамена. Результат её не то чтобы впечатлил, она побурчала для виду, что француз из меня тот ещё, но в целом экзамен я сдал.

И вот наконец настал день — вернее, вечер — когда Ге снова меня доставила в елагинский дворец, где меня поджидала Ланская и зеркало. Все мои пожитки уместились в огромный баул, который мне предстояло переть с собой в прошлое. Здесь же я переоделся в один из комплектов, оставив свою одежду на попечение Ирины Витальевны. Телефон брать с собой сюда не стал. Кто знает, суждено ли мне вернуться в ту комнату на Гороховой…

Я ведь на всякий случай уже у Котта и завещание написал, оставляя эту комнату родителям, с которыми на всякий случай мысленно попрощался. Нотариус был сильно удивлён, когда я сказал, что замыслил путешествие с риском для жизни, не вдаваясь в подробности. Наверное, подумал, что я контракт подписал с Министерством обороны. Во всяком случае, смотрел на меня с сочувствием.

— Ну что, готов? — спросила Ирина Витальевна.

— Более-менее, — доложил я с бодрым видом, на самом деле испытывая обычный в таких случаях мандраж

— Завидую тебе, Ваня. Многое бы я отдала, чтобы оказаться на твоём месте. Но с судьбой спорить бессмысленно, повезло тебе оказаться потомком России, хоть и весьма далёким. Ладно, времени у нас до полуночи осталось двадцать минут, может, будут напоследок какие-то пожелания?

— Интересуетесь, прямо как палач у приговорённого к смертной казни, — мрачно хмыкнул я.

— Ну, не утрируй, — благодушно отмахнулась Ланская. — Я уверена, что у тебя всё получится, да ещё и при хороших деньгах останешься. Как только мой эксперт подтвердит, что это тот самый молоток, то сразу же на твой счёт будет переведён 1 миллион долларов… Так, ну раз ничего не хочешь, давай напоследок ещё раз повторим пройденный материал.

Пока мы прошлись по основным вехам моего предстоящего путешествия, виртуальные стрелки подкрались к полуночи. Я взял свой неизменный прокалыватель, ткнул им в подушечку пальца и, прежде чем приложить её к зеркальной поверхности, в другую руку взял баул со всеми своими пожитками.

— С богом! — услышал я в спину, когда зеркало покрылось привычной рябью.

И вам не хворать, подумал я, делая шаг вперёд. Перешагнув границу двух миром, зацепил-таки концом шпаги раму зеркала, но, к счастью, это никак на результат перехода не повлияло.

Я был готов к тому, что тут же окажусь пред лицом недоумевающих хозяев зеркала, и мне придётся снова прикладывать палец, возвращаясь обратно. Но, видимо, в два часа ночи 3 июня 1772 года они все крепко спали. Мало того, в этом помещении вообще никого не было. Уже повезло.

Теперь оставалось незаметно выбраться из дома. Прокрадываясь на цыпочках, словно вор, я подошёл к двери и медленно начал её приоткрывать. Зараза, пусть и не слишком громкий, но всё же скрип заставил меня замереть. Однако вроде как никто не кинулся на звук, в доме по-прежнему стояла тишина, и я продолжил движение.

А вот в соседней комнате спали. Причём двое на одной широкой постели. Судя по всему, супружеская пара. Слышалось похрапывание довольно упитанного мужчины и посапывание чуть менее упитанной женщины. Спите, приятных сновидений вам, неведомые итальянцы!

Из коридора лестница шла как наверх, так и вниз. Наверх мне было не нужно, и я начал осторожный спуск, молясь, чтобы ступени скрипели под ногами как можно тише. Вроде никого не переполошил. Далее была ещё одна комната, в которой никто не спал, и спуск на первый этаж. Крадучись миновал зал, из которого помимо коридора, судя по всему, к входной двери, куда-то ещё вели две двери. Что за ними находится — выяснять у меня не было ни малейшего желания. Может, слуги спят, причём чутко, и среагируют на меня, как сторожевые псы. Которых здесь, к счастью, не водилось.

Входная дверь оказалась заперта изнутри на пару крепких засовов. Я с нежностью, достойной общения с женщиной, их отодвинул один за другим, и так же нежно начал открыл дверь. Получилось лишь с лёгким скрипом.

Моему взору открылась уходящая влево и вправо мощёная булыжником улица шириной метров десять, и длинный ряд домов напротив. Я вышел на мостовую, оглядел дом, из которого вышел. Был он о трёх этажах с черепичной крышей, прекрасно видимый в свете луны на тёмном, усыпанном звёздами небосклоне, располагался на не слишком широкой, мощёной булыжником улице. С боков без всякого промежутка к нему лепились похожие строения, только разные по фасаду и высоте. Ни номера, ни названия улицы…

Я постарался запомнить это место. Надеюсь, мне доведётся сюда вернуться. Причём со щитом, а не на щите. То бишь с этим треклятым молотком.

Итак, в каком вообще районе Венеции я нахожусь? Именно Венеции, которая являлась столицей Венецианской республики — та прекратит своё существование уже скоро, в 1797 году. Встречных не наблюдалось, и спросить пока было не у кого. Да может, оно и к лучшему — порядочные люди в такое время суток по улицам не шляются. На своё умение владеть шпагой я не рассчитывал, разве что отмахивать ею, как дубинкой. Когда-то с тростью такой номер прошёл, но та в качестве ударного инструмента была сподручнее.

Обоняние ощущало запах гниющих водорослей, а ещё вроде как рыбой. Ну это и понятно, если город практически со всех сторон окружён водой. Он же построен на островах. Пока пойду вдоль по освещённой редкими масляными фонарями улице, может, наткнусь на какое-нибудь заведение с вывеской, где не только кормят, но и дают ночлег. Как ни крути, а мне нужно было провести где-то остаток ночи, чтобы утром быть бодрячком и начать поиски транспорта, следующего в сторону австрийского Граца.

Маршрут моего передвижения мы с Ланской согласовали до мельчайших деталей. Если брать большие города, то мне предстояло посетить после Венеции Грац, далее Вену, потом Краков, Варшаву, Вильну, Ригу, Псков, Великий Новгород и, наконец, Санкт-Петербург. По идее до столицы Российской империи я должен был добраться за пару месяцев. В это время конные экипажи преодолевали в день по 50–75 километров, и это в лучшем случае, а от Венеции до Петербурга расстояние чуть больше 2 тысяч км. То есть запас был приличный, и у меня должно ещё оставаться достаточно времени, чтобы осмотреться на месте назначения и подготовиться к приезду заморских гостей.

Ну вот, накаркал… Из темноты навстречу вышли две фигуры, о чём-то оживлённо беседующие. И вроде как подвыпившие. Один был повыше второго, а тот, что пониже, отличался более упитанным телосложением. Увидев меня, остановились, затем коренастый сказал что-то на итальянском с вопросительной интонацией, явно обращаясь ко мне.

Итальянский я тоже пытался подучить за этот месяц, однако незнакомец, при ближайшем рассмотрении оказавшийся обладателем пышных усов, говорил слишком быстро.

— Простите, я плохо знаю итальянский, — сказал я на французском, понимая, что убивать меня пока не собираются.

— О, синьор говорит по-французски? — подал голос высокий, чьё произношение было явно лучше моего. — Вы француз?

Они подошли вплотную, и я уловил исходящее от них амбре винных паров. Не ошибся, парни подшофе. Хотя какие парни, по виду обоим лет под сорок точно. Или это их старят так усы и бородки?

— Нет-нет, я из России, — признался я, ничуть не соврав.

Незнакомцы переглянулись, после чего низенький поинтересовался на куда менее сносном французском, нежели его товарищ:

— Россия? Это…

— Это далёкая северная страна, — видя, что собеседник задумался, уточнил я. — Находится на востоке.

— Джованни, я слышал про эту страну, — вклинился в наш диалог толстячок. — Там по улицам ходят медведи, зима девять месяцев в году.

— Ну, медведи у нас водятся, только они живут в лесу, в город не заходят. Разве что если оголодают за зиму, то могут в какую-нибудь деревню зайти. И то больше в Сибири. Сибирь — это ещё дальше на восток, там зима и правда бывает долгой, хотя, конечно, не девять месяцев. А морозы иногда такие стоят, что на улице если помочиться выйдешь — то струя на лету превращается в лёд.

— Дева Мария! — перекрестился Джованни слева направо, как и полагалось доброму католику. — Как вы там живёте⁈

Я развёл руки в стороны:

— Да вот так и живём… А куда деваться? Хотя у вас в Италии мне нравится больше, чем в своём родовом имении. Позвольте представиться… Дворянин Иван Сатин, а имение моих родителей находится в селе Ивановка Тамбовской губернии. Это… В общем, это не Сибирь.

— Я сразу догадался, что вы дворянин, так как носите шпагу, — важно кивнул Джованни.

Сами-то они никаких шпаг не имели, а значит, не были дворянами. Так, что ли?

Тут вдруг толстячок оживился и что-то начал горячо втирать своему товарищу, то и дело тыча в меня пальцем. Тот понимающе покивал и обратился с улыбкой ко мне:

— Мой друг верно подметил, мы ведь с вами тёзки. Иван и Джованни — практически одно и то же имя.

Ну а дальше представлялись мои новые знакомые. Высокий, который Джованни, носил фамилию… не поверите — Скорсезе! Может, реально предок знаменитого режиссёра? Второго звали Антонио Д’Анджело. И оба служили чиновниками в сенате. А сегодня отмечали в кабаке появление на свет внука у Д’Анджело, вот и засиделись допоздна.

— А вы-то как оказались здесь посреди ночи? — спросил Скорсезе. — Да ещё и с вещами?

— Да ещё и без слуги? — добавил счастливый дедуля.

— Так вот вышло, что слуга мой заболел в дороге и умер, — придумал я на ходу подходящую, как мне показалось, версию. — А я путешествую по Европе, в Венецию въехал буквально только что — меня подвёз за талер на телеге какой-то прощелыга, высадил за тем поворотом, — я махнул рукой себе за спину, — сказав, что гостиница недалеко, а ему в другую сторону. Нужно только всё время идти вперёд. Вот я и иду, в надежде, что он меня не обманул.

— Обманул, мерзавец, — с чувством заявил Скорсезе. — До ближайшей гостиницы '' три квартала. Там есть и недорогие номера… Не подумайте, что я сомневаюсь в вашей платёжеспособности, синьор Сатьин, но некоторые путешественники предпочитают минимальные удобства, хотя и в состоянии оплатить более дорогой номер.

И тут вмешался Д’Анджело.

— Послушай, Джованни, давай-ка наш гость из далёкой северной страны остановится у тебя.

— У меня? — слегка опешил Скорсезе.

— Почему нет? Дом у тебя в два этажа, после смерти жены ты живёшь один — обе дочки вышли замуж и живут с мужьями.

— И то верно, — согласился Джованни. — Вы как, синьор, не против переночевать в моём доме?

— Совсем нет, — обрадовался я. — Я в Венецию буквально на день-два, после чего продолжу своё путешествие. Надеюсь, я вас не сильно стесню?

— Нет-нет, что вы! — замахал руками Скорсезе. — Хоть неделю живите, хоть месяц… Я с вас ни талера за постой не возьму. Мне одному скучно, поговорить даже не с кем. Если не считать старую служанку, но она женщина недалёкая, её высокие материи не интересуют.

— Нет, на неделю я не задержусь, как и говорил — день-два… Но, прежде чем мы уйдём, подскажите, как эта улица называется?

— Улица? Так это Calle Avvocati. А к чему вам?

— Да так, красивая, — сболтнул я, постаравшись запомнить название.

— О, вы ещё не видели всей красоты Венеции! — воскликнул Антонио. — Завтра праздник — торжество Пресвятейшего Тела и Крови Христа, я вас проведу по городу, покажу его красоты.

— Жаль, что вы не приехали зимой — посмотрели бы, что такое венецианский карнавал, который длится от Рождества до Пасхи, — добавил Антонио Д’Анджело.

— Как-нибудь в следующий раз, — утешил я его.

И мы двинулись в сторону, противоположную той, куда я двигался изначально. Вскоре пришлось миновать дом с зеркалом. Окна его были темны, все спали.

Новые знакомцы оказались разговорчивыми, я за десять минут пешком узнал немало о них самих и их семьях, насколько позволял нам наш французский. У толстячка семья оказалась многочисленнее, тогда как Джованни успел и жену похоронить, и обеих дочерей, как уже упоминал Д’Анджело, выдать замуж. Одна дочь с мужем и двумя детьми жила в Венеции, а вот младшенькая укатила в новую семью аж в Жирону, и вскоре готовилась в первый раз стать матерью.

Правда, донести багаж никто не предложил, но я бы и не согласился вручить этим ребятам свой баул, учитывая их состояние. По пути пришлось миновать пару каналов по таких узким мостикам, что я опасался, как бы мои провожатые не свалились в пахучую воду.

Они оказались соседями, во всяком случае, жили на одной улице, называвшейся Calle Caotorta. Антонио отвалился раньше, на прощание мужчины минуты три обнимались, что-то говоря друг другу на итальянском, но, похоже, пользуясь всё-таки каким-то местным диалектом. Вероятно, венетским — о нём я читал на каком-то сайте, когда готовился к этому вояжу в прошлое.

В сущности, Скорсезе владел не домом, а двухэтажной квартирой с отдельным входом. Но всё равно места в нём было предостаточно, и мне была выделена спальня одной из дочерей на втором этаже — по соседству со спальней самого Джованни.

Увидел я и служанку — немолодую женщину, ни слова не знавшую на французском. Скорсезе обмолвился, что Карла — вот же имечко для барышни — живёт при нём уже 18 лет. Содержит квартиру в чистоте, стирает, готовит, решает вопросы с золотарём… В общем, весь дом на ней.

Под кроватью, на которую я, если честно, с трудом втиснулся, стояла ночная ваза. Хозяин квартиры пояснил, что это на случай, если вдруг мне приспичит по-маленькому. А если по-большому — так на первом этаже имелось отдельное помещение с дыркой в полу — предусмотрительный Скорсезе мне его показал, ещё как только мы вошли в квартиру. Как я успел выяснить, сюда же сливалось и содержимое горшков, а раз в неделю приезжал вышеупомянутый золотарь и вычерпывал содержимое выгребной ямы в свою огромную бочку, запряжённую старым, но ещё мощным битюгом. Причём все дома и квартиры были оборудованы отхожими местами — таково было решение властей, принятое ещё пару веков назад.

А ещё в городе была создана система общественных туалетов, пользоваться которыми можно за символическую плату. А жильцы обязаны следить за чистотой улиц перед своими домами, и невыполнение этих правил могло привести к наказанию. Штрафы за нарушение санитарных правил включали в себя не только финансовые санкции, но и общественное осуждение.

Из вычитанного в Сети я помнил, что в Средние века в Венеции не было общественных туалетов. Люди справляли нужду прямо в каналы, которые протекали по улицам города. Как следствие, в каналах кишели крысы и другие грызуны, которые переносили болезни.

Кроме того, фекалии загрязняли воду, что приводило к эпидемиям. В 1348 году в Венеции разразилась эпидемия чумы, которая унесла жизни более половины населения города.

В 1602 году был издан новый закон, запрещавший справлять нужду в каналы в любое время суток. За нарушение этого закона грозил штраф или тюремное заключение. В XVII веке в Венеции началось строительство общественных туалетов, которых к XVIII веку насчитывалось около 200. В XIX веке в Венеции были построены первые канализация и водопровод, что окончательно решило проблему с нечистотами в городе.

Мне было предложено на сон грядущий перекусить холодной телятиной и ещё чем-то под стаканчик вина, но я отказался, хотя в животе и подсасывало. Лучше уж утром поем, а то наешься на ночь — будут всякие кошмары сниться.

[1] Краудфандинг (от англ. crowd — толпа и funding — финансирование) — это способ коллективного сбора средств на проект или идею через специальные онлайн-платформы.