Снег валил всю ночь и своим тихим шуршанием убаюкивал меня, так что, как это водится, проснулся я позже всех и то из-за того, что эти самые все вскочили ни свет ни заря и начали шуметь внизу. Домовой привычно гонял кикимору, Пирожок решил, что это какая-то весёлая игра и бегал за ними, Забава пыталась всех помирить, а Ягишна ворчала и требовала, чтобы ей приготовили бодрящего отвара.

И пусть суета нарушила мой сон, но она же меня и успокоила — всё идёт так, как должно. Своим чередом. Сейчас можно ещё немного полежать, а потом надо сходить и поглядеть, что там стряслось. Ганя, который дремал неподалёку, недовольно зафырчал. Вот он шум не любил ни в каком его проявлении. Особенно днём. Всю ночь манул мотался по лесу, вернулся лишь под утро и теперь пытался согреться и уснуть, но ему мешали, отчего настроение Гани стало ещё хуже, чем обычно.

— Тяжко быть ночным хищником? — спросил я кота, на что тот ответил глухим ворчанием. — Может, попробуешь спать тогда же, когда и все остальные? — предложил я.

Манул поднял голову, посмотрел на меня с пренебрежением, и снова зарылся мордой в свой пушистый хвост. Своих привычек он менять не желал.

— Давай мне про охоту не заливай, — прочёл я мысли животного. — Тебя все домашние так раскормили, что скоро пузо по полу волочиться начнёт.

Оскорблённый в лучших чувствах Ганя снова зафырчал и отвернулся от меня.

— Зажировка — это одно, а постоянно жрать — другое, — не унимался я, глядя, как нервно начинает дергаться кончик кошачьего хвоста. Злился, подлец, на правду. Но у меня имелся последний козырь в рукаве. — Если разъешься сверх меры, то никакую жертву не догонишь.

Судя по свирепому сопению, этому доводу Ганя всё же внял. Однако он решил отложить изменения образа жизни на потом и перебрался на мою кровать, где свернулся клубочком и вновь задремал на нагретом месте. И вроде как можно было позавидовать, но пролёживать бока не в моём духе — коли проснулся, так надо вставать и проживать новый день.

Этим я и занялся.

Как выяснилось, Кузьмич наварил на всех каши, но Дусе та показалась слишком горячей, и она положила в горшок снега, чтобы никто не обжегся. И вот сейчас домовой, засучив рукава, намеревался в этом самом снегу кикимору и закопать. Мешала ему только Забава, против которой старичок переть не мог, поэтому пытался объяснить свою позицию.

— Яр! — обрадовалась моему появлению сидевшая за столом Ягишна. — Ну хоть ты их вразуми.

— Ага, — бросил я, проходя мимо и спускаясь в подпол, чтобы умыться.

Стоило мне удалиться, как суета продолжилась с утроенной силой, а вздохи колдуньи стали трагичнее. Но ничего, потерпит. Омыв лицо холодной водой, я поводил по ней рукой и позвал:

— Богуш, спишь али нет?

Не прошло и пары мгновений, как из реки показалась голова водяного. Выглядел он заспанным и чуть заплывшим. По его собственным словам, зимой он, словно медведь, впадал в некое подобие спячки, просыпаясь лишь изредка. В основном Богуш появлялся или для того, чтобы сходить в баньку и вкусно поесть, или же погреться иным способом, а именно в тёплом озерце, что мы вместе с бобрами сделали у подножья Белой горы. Льдом его не затягивало, так что купаться можно было круглый год. Кстати, надо бы сходить…

— Спал, — сообщим мне Богуш, отчаянно зевая. — Но деревенские бабы решили именно у меня над головой прорубь рубить, чтобы тряпьё свое стирать. — Он снова зевнул и попытался одновременно с этим приветливо улыбнуться. — Чего тебе, друже?

— Хотел тебя спросить, не знаешь ли ты старика в белой шубе. Крачуном зовётся.

Зажмурившийся было водяной открыл один глаз.

— А чего, он явился уже? Обычно вроде как позже приходит.

Эта информация мне мало о чём говорила. Пришлось добиваться от собеседника конкретики.

— Кто он такой?

— Ну, он не человек. Из наших, стало быть, — Богуш никак не мог прекратить зевать. — Только сильнее нас с тобою вместе взятых, так что не ссорься с ним.

— Это я уже понял. Насколько он опасен?

Водяной мгновенно стал серьёзным, поглядел мне в глаза и отрывисто произнёс:

— Смертельно.

Я поморщился. Водяной же нахмурился, подплыл поближе и подозрительно прищурился.

— Белояр, только не говори мне, что ты и с ним уже поругаться успел.

— Нет, — к вящей радости собеседника, я покачал головой. — Просто поговорили и всё.

— Вот и славно, — тут же расслабился Богуш и, перевернувшись на спину, принялся плавать туда-сюда, пуская изо рта струю воды и пытаясь достать ею до потолка. — Крачун неплохой мужик. Мы не то, чтобы большие друзья, но и не враги. Да и видимся редко. Он из Подземного мира только зимой выходит, а я в это время почти всегда сплю.

— А что он делает в Подземном мире? — как бы между прочим поинтересовался я.

— А что ты делаешь в лесу? — вопросом на вопрос ответил Богуш и хохотнул. — Живёт он там, друже. И правит.

Я пригладил бороду и задумался.

— Мне казалось, что в Подземном мире властвовал Кош.

Такое предположение ещё сильнее развеселило водяного.

— Это всё равно, что сказать, будто в лесу главный — самый большой медведь. — Разразился он булькающим смехом. — Кош был помощником, который слишком уж зазнался, за что и поплатился. Мы потому и выстояли, что на твой лес не весь Подземный мир войной пошёл, а лишь те, кто за Кошем последовал.

— Ты давай нашу победу не обесценивай, — пожурил я собеседника. — Али забыл, что тут творилось?

— Забудешь такое, как же… Оно мне даже во сне снилось, кажется, — оттопырив нижнюю губу, Богуш замер, лежа на спине и глядя в потолок. — Вспомню, так мурашки по коже. А мне это не нравится. Посему и говорю тебе, Яр, не ругайся с Крачуном.

— Вроде как не собирался.

— Так и дальше не собирайся. — Своим тоном водяной дал понять, что поставил точку в этом разговоре.

Собственно говоря, всё, что мне хотелось узнать, Богуш сказал, так что расспрашивать его дальше не имело особого смысла. Водяной и так находился не в самом лучшем расположении духа, что буквально читалось в его всё ещё заспанных и усталых глазах.

— Мы есть собираемся. Присоединишься? — спросил я его.

Богуш ненадолго задумался.

— Есть не хочу, — решил он и тут же осведомился. — А пить что будете?

— Сейчас утро, так что отвар. Кузьмич может тебе ягодень сделать.

— Пф! — презрительно фыркнул водяной. — Сами это и пейте, а я лучше к Белой горе сплаваю да погреюсь. Заодно Гену проведаю. — Помахав мне перепончатой рукой, Богуш исчез в воде.

Прежде чем подниматься наверх, я проведал Ваську и пока невылупившегося детёныша Черного змея. Банник дрых на лавке, накрывшись липовым веником, а яйцо всё так же стояло в тепле. Внешне оно никак не изменилось, разве что биение жизни внутри стало ещё сильнее. Положив руку на твёрдую скорлупу, я проник сквозь неё сознанием и ощутил любопытство, желание жить и некий страх.

— Всё будет хорошо, — мягко произнёс я, обращаясь к скрывающемуся внутри яйца малышу. — Не бойся. Тебе понравится в моём лесу. Только не озорничай сверх всякой меры. — Мои слова были подкреплены силой лешего, так что страх под скорлупой сменился робкой радостью и нетерпением.

Но новая жизнь пока была не готова прийти в этот мир. Кроме того, имелся и ещё один вопрос: был ли готов сам мир к приходу детёныша Чёрного змея. Как леший, я должен был дать шанс существу, что родилось или родится под сенью Белоярского леса. Пусть Белая гора и находилась на самой границе моих владений, это ничего не меняло. Но, опять же, как лешему, мне надлежало следить за порядком. В данный момент мне оставалось лишь надеяться, что не придётся делать непростой выбор.

— Время покажет, — повторил я фразу, которую вчера произносил Крачун. — Время покажет…

К моему возвращению суета наверху уже улеглась. Судя по тому, что Дуся доставала из своей спутанной шевелюры льдинки, домовой таки добился своего. А ещё он успел сварить новую кашу, которую сейчас под чутким присмотром Пирожка и раскладывал по мискам. Ягишна тоже получила свой отвар и теперь чинно попивала его на подоконнике, наслаждаясь белой безмятежностью за окном, где в неспешном танце кружились мириады снежинок. Забава сидела рядышком и, подперев голову руками, тоже глядела на тихий зимний лес.

— Сподобился-таки! — привычно ворчал Кузьмич, заканчивая раскладывать ароматную кашу. — Только тебя и ждём.

— Ты же только что всё приготовил, — невозмутимо ответил я на упрёк, усаживаясь во главе стола.

— Вот всё-то ты видишь, — незамедлительно сгримасничал склочный старичок, убирая опустевший котелок. Вернувшись к столу, он ловко запрыгнул на лавку и уселся рядом с Дусей, видимо, чтобы держать ту под присмотром. Но кикиморе было не до проказ. Никого не дожидаясь, она уже вовсю уплетала кашу деревянной ложкой, которая мелькала с завидной скоростью. Еда была горячей, так что Дуся шипела, но не сбавляла темп.

— С голодного края что ли? — с укором покачал седой головой Кузьмич.

— Просто твоя стряпня очень вкусная, — мягко произнесла Забава. С тех пор, как она излечилась от скверны и стала лешачихой, девушка не переставала радоваться и улыбаться. Казалось, почти ничто не могло испортить ей настроение.

А вот Ягишна, наоборот, стала более меланхоличной. Её что-то тяготило, не давало покоя. И пусть колдунья старательно прятала свои эмоции, в её взгляде то и дело мелькала затаённая печаль. Скорее всего, эти чувства вызывала утрата воспоминаний и прошлого. И пусть Ягишна знала, что там мало хорошего, она всё равно была сама не своя.

Может, разговор с Крачуном мог бы что-то изменить? Скорее всего. Вот только в какую сторону?..

— Ты какой-то задумчивый, — беззаботно сообщила мне Забава. — Что-то случилось?

— У него всегда что-то случается, — несмотря на раннее утро, голос Ягишны уже звучал устало, а залегшие под глазами тёмные круги свидетельствовали о бессонной ночи. Ещё одной. Даже сквозь сон я слышал, как она ворочается этажом ниже. Забава, думаю, тоже.

— Так и ты смурная уже который день, — обратилась лешачиха к колдунье.

— С вами всеми поживешь, ещё и не такой смурной сделаешься, — Ягишна сделала глубокий глоток отвара, в котором никак не могла утопить свою печаль. — У меня того и гляди волосы седеть начнут.

— А чего в том плохого? — удивился Кузьмич, приглаживая белоснежную бороду. — Я вот седой и…

— … и ты дед, — закончила за него Ягишна. — Дедам положено быть седыми, а красным девицам — нет.

Домовой открыл было рот, потом снова закрыл, насупился и буркнул:

— И поспорить хочется, да никак.

— Вот и не спорь, — колдунья поёрзала на подоконнике, устраиваясь поудобнее. — Особенно с женщиной, потому как мы всегда правы.

— А вот тут я могу поспорить! — воспрял духом домовой, и между ними с Ягишной тут же вспыхнула жаркая и абсолютно бессмысленная полемика.

— Опять вы за своё? — вздохнула Забава. — И не надоедает вам ругаться?

— Кстати, да, — я поглядел на склочного Кузьмича. — Уж не ты ли мне говорил, что домовые ценят порядок, уют и покой?

— Ну говорил, — отвлекся от спора старичок.

— И чего ты сам всё это нарушаешь? — использовал я против Кузьмича его же излюбленное оружие в виде укора.

— Уже и слова сказать нельзя! — всплеснул руками домовой и тут же стал изображать бурную деятельность по уборке стола. — Коли доели, то идите свои дела делайте, а мне не мешайте порядок наводить!

— Покой, — напомнил я ему.

— Вот уйдёте — и успокоюсь, — беззлобно буркнул Кузьмич.

В дверь постучали.

— А может и нет, — рассудил домовой и пошёл открывать.

На пороге оказался Седогривый. О его прибытии я узнал ещё до того, как волколак приблизился к дому. Он шёл с подветренной стороны, не скрываясь, так как не видел в том смысла, ведь лес бы всё равно рассказал мне о том, что в нём происходит. Настроение у вожака волколаков не слишком-то отличалось от Кузьмича, что тот сразу и приметил.

— Не с той ноги что ли встал? — спросил он, пуская гостя в дом.

Седогривый недовольно поглядел на домового сверху вниз, а я побормотал:

— Рыбак рыбака…

— Не до рыбы сейчас, леший, — уж что-что, а слух у Седогривого был идеальным. — Дело есть. Срочное.

Но я и так это понял. Если вожак волколаков явился ко мне лично, то случилось что-то из ряда вон выходящее. Да, после боя с нежитью мы с ним стали ладить немного лучше, но добрыми друзьями это нас всё равно не сделало.

— Так заходи, поговорим, — я сделал приглашающий жест в сторону стола, на который Кузьмич уже возвращал часть посуды и приборов.

— Я не брюхо набивать пришёл, а говорить, — огрызнулся Седогрив. — Причём только с тобой, — его свирепый взгляд скользнул по Забаве и Ягишне.

Прежде чем возмущённая колдунья успела открыть рот, я произнёс:

— У меня от них тайн нет.

— Зато у меня есть, — остался при своём волколак и скрестил руки на груди. — И их я буду обсуждать только с другим мужчиной.

— Блохи что ли замучили? — ядовито осведомилась Ягишна, не двигаясь с места.

Волколак глухо зарычал.

— Прекрати, — строго велел я и глянул на колдунью. — Ты моя гостья, но это не даёт тебе права хамить окружающим. Седогривый пришёл ко мне. Я его принял, как гостя, так что и ты будь добра уважать его.

Вопреки моим ожиданиям, Ягишна не надула губы, не стала разыгрывать глубочайшую обиду, а томно взглянула на меня и промурлыкала:

— Давно ты так со мной не говорил. — Она подошла поближе и коснулась моего плеча своей тёплой рукой. — Можешь ещё что-то так сурово же сказать?

— Ну и чудную же бабу ты себе нашёл, леший, — поражённо произнёс Седогривый и почесал затылок.

— Ещё раз назовешь меня бабой, и я превращу тебя в лягушку, — пообещала ему Ягишна с милой улыбкой, после чего перевела взгляд на меня и добавила. — Разумеется с глубочайшим уважением.

— Ну это всё меняет, — кисло усмехнулся я.

Седогривый тоже хмыкнул.

Удовлетворённая полученным результатом, Ягишна пошла наверх. Забава тоже увязалась за ней. Я услышал, как по дороге она тихонько выспрашивала у колдуньи, как так осмелилась так дерзко говорить с мужчинами. Ягишна же начала рассказывать молодой лешачихе о том, что женщина должна себя уважать. Судя по всему, внутри неё вновь проснулся осколок души девушки из моего старого мира. Ох и научит она Забаву на свою, а точнее на мою голову…

— Тяжко с бабами, но без них не жизнь,– почти сочувственно выдал Седогривый.

— Я вроде как справлялся, — вновь пригласив гостя к столу, я первым уселся за него и тут же получил от Кузьмича кружку ягодня. Гостю он подал точно такую же.

Несмотря на то, что у Седогривого на лице было написано отношение к сладкому напитку, отказываться он не стал и, как положено доброму гостю, принял угощение. Видимо распробовав ягодень, волколак осушил чуть ли не половину кружки, прежде чем продолжил начатый ранее разговор.

— Во сне ко мне пришли духи, — сообщил он, понизив голос едва ли не до шёпота. — Они говорят, что грядёт беда.

Я вздохнул.

— А нет ли у тебя хороших вестей, так, для разнообразия?

— Какие есть, такие и принёс, — не уловил иронии Седогривый. — Но это ещё не всё.

— Кто бы сомневался, — пробормотал я, налегая на ягодень. — Что на этот раз?

— Печенеги, — Седогривый буквально выплюнул это слово и допил напиток, словно желая смыть с губ неприятный привкус.

Ожидая услышать про Крачуна или нечто подобное, я оказался удивлён.

— Чего они тут забыли?

— Не совсем тут, — тряхнул головой волколак. — Но, судя по следам, в наши края путь держат. Надо показать им, что таким тут не рады, и деревенских от беды спасти.

— Мне казалось, что ты не слишком-то жалуешь людей, — я испытывающе посмотрел на гостя, но тот лишь передёрнул плечами.

— И что с того? Печенеги-то тоже люди, — глухо произнёс он. — Вот только их я не жалую куда больше других ещё с тех времен, когда щенком был. Эти вороги станут деревни грабить, да люд в полон уводить. А такой судьбы я никому желать не стану. Уж лучше смерть.

— И чего они в налёт зимой собрались. — Несмотря на уверенность в голосе Седогривого, мне казалось, что он ошибается. — Не сподручно же.

— Ещё как сподручно, — свёл брови волколак. — Печенеги так редко поступают, но коли решаются, то реки льдом стянутые не обходят, а пользуют, как дороги, чтобы быстро двигаться. Я проверил, вода уже достаточно замёрзла, так что как пить дать, по ней поскачут.

— Значит, мы их встретим, — я поднялся из-за стола. — Но сначала нужно во всём убедиться и посмотреть, сколько там кочевников.

— Думаю, не больше пяти десятков, — предположил тоже вставший на ноги Седогривый. — Если больше, то могу стаю собрать.

— Для начала сам погляжу, а там дам знать, что да как.

Седогривый злорадно оскалился и кивнул.

— Только не тяни.