Вечером Дуб вернулся.

Если ты живешь на Острове, то чья-нибудь из ваших поездка в город – это всегда событие. О том, что Дуб возвращается, я узнала, стоя под деревом, согнувшись, чтобы Мелкий мог вскарабкаться мне на спину и обтрясти верхние ветки. Ленька-бездельник бежал по дорожке к нам и вопил:

– Е-едет! Мой спиннинг едет!

Я дернулась, чуть не уронив Мелкого. Сразу стало неуютно, и коленки затряслись. Я встретилась взглядом с Филей: у него было такое лицо, будто его уже режут на части. Он подмигнул мне, подобрал ведра и потащил прочь. Васька обтрясал другие деревья, я его не видела. Только видела, что все ребята сорвались с мест и побежали встречать Дуба и свои спиннинги, или кто там что просил. Надо бы и нам…

– Чего стоите, бежим! – Васька возник неизвестно откуда и потащил меня вниз к причалу, вопя на ходу: – Филя! Мелкий! Бежим!

Я спотыкалась о каждый камешек и думала, что остальные либо еще не поняли до конца, что сегодня затеял Дуб, либо у них редкое самообладание.

Филя с Мелким догнали нас уже на берегу. Катер еще не подошел, а у пристани уже некуда было ступить из-за толпы ребят. Они галдели, подпрыгивали с задних рядов, чтобы разглядеть, скоро ли подъедет Дуб, и наперебой обсуждали, кому что привезут. Мы вчетвером стояли, уставившись на море через головы, и не глядели друг на друга.

Катер зашумел совсем близко, сделал волну, ребята восторженно завизжали. Волна лизнула песок и ноги самых нетерпеливых, отбежала назад, и катер причалил.

Думаю, Дубу по душе эти минуты, когда он, обычно нежеланный гость ни в чьем доме, приезжает из города с кучей долгожданного барахла. Его встречают радостными воплями, виснут на руках и, заглядывая в глаза, спрашивают:

– Максик, а ты про меня не забыл?

– А ты нашел, что мы просили?

Обычно я в первых рядах в этой канители. Если ты шьешь на весь Остров, тебе вечно чего-нибудь не хватает – то тряпок, то ниток, то фурнитуры. Я и в этот раз ждала своих огромных бумажных свертков с рулонами ткани внутри – но разве до них мне было теперь!

Дуб царовал. Стоя на корме катера, он подхватывал свертки по одному и метал их в толпу, в последний момент выкрикивая имя того, кому сверток предназначен. Ловили все и всё – на всякий случай, чтобы не пропустить свой сверток. После каждого приземления свертка в толпу раздавался один радостный взвизг счастливого хозяина и многоголосый гул разочарования тех, чьи свертки еще не прилетели. Я бы, наверное, так и стояла, равнодушно глядя на орущую толпу, но Филя вовремя подтолкнул меня:

– Идем!

Мы ввинтились в общую толкотню, и вовремя. Дуб тяжело поднял бумажный сверток, осторожно, двумя руками, будто внутри человек, только маленького роста:

– Побереги-ись… Настя!

Я отшатнулась, зная, что там шерстяная ткань и сколько она весит. Филя и кто-то еще подняли руки, и пакет рухнул прямо на них.

– Больно! – завопил Филя, суя мне тяжеленький сверток. – Ты сестренку, что ли, просила?!

Все засмеялись.

– Подожди, вот пакет с фурнитурой брошу! – Дуб недобро глянул на него, и у меня все похолодело внутри. Я поймала Филин взгляд, но он только подмигнул. Во нервы!

Я вцепилась в него свободной рукой (это было нелегко, ведь вторую руку оттягивали тяжелые свертки) и зашептала:

– Пойдем, пойдем отсюда!

– С ума сошла?! – отмахнулся Филя. – И пропустить такое веселье?

Он не хотел уходить, пока Дуб не выкинет последний сверток. Я знала, чего он ждет, верила и не верила.

Когда на дне катера остался последний здоровенный сверток, больше всего похожий на рулон ткани, Дуб велел всем расходиться.

– Пора, – подмигнул Филя и потащил меня вверх по склону.

Мы спрятались за куст шиповника и смотрели, как медленно все расходятся. Многие, многие нехорошо посматривали на тот последний сверток, но никто ничего не говорил.

Все разошлись быстро, как сдуло. А Дуб уходить не спешил. Он перепроверил канаты, покопался под банкой, перекладывая туда-сюда мелкое барахло: у меня уже ноги затекли сидеть в кустах! А Дуб все копался.

– До утра он тут будет торчать, что ли? – ворчал Филя.

– На костер все равно уйдет, – говорю. – Думаю, он ждет подмоги. Если там Аленка… – Филя мазнул меня пятерней по губам: как ему не хотелось это слышать! Так и мне не хотелось! Мы оба почти точно знали, что, точнее кто, в последнем свертке – и оба не хотели такого знать. Думаю, остальные чувствовали что-то похожее, когда разбирали свои спиннинги как ни в чем не бывало. Глупо, вот что. Глупо и трусливо.

– Не убоюсь зла, ибо мой Пророк со мной… – бормотал Филя.

Настала моя очередь бить его по губам, чтобы Дуб не услышал.

Последний сверток выглядел как рулон ткани, оттуда даже торчал голубой ситец в цветочек. Если его мне не отдали, то все понятно. Мальчишки-то не шьют, даже для себя…

За спиной зашуршала сухая трава. Филя пригнулся ниже и подтянул в шиповник торчащую ногу. Я боялась обернуться, ведь тогда зашевелятся кусты. Скосив глаза изо всех сил, я увидела спускающуюся к нам фигуру Пророка. Филя глянул на меня вытаращенными глазами, это означало, что я была права насчет подмоги. Пророк торопливо спускался, припадая на ногу. Рядом с нами чуть шевельнулись кусты – задел? Дуб уже махал ему из катера. Вместе они подняли огромный сверток: со стороны – рулон ткани, только я-то знаю, сколько весит ситец, а сколько Аленка. Осторожно держа, они понесли его в гору. Они прошли мимо нашего куста, и соседний опять шевельнулся. Задели? Васька с Мелким были где-то на дереве, я точно это помнила. Шаги и пыхтение уже раздавались наверху за моей спиной. Я боялась повернуть голову, чтобы себя не выдать, а куст рядом шевелился и, кажется, шептался:

– Тихо ты!

– Это не я, – говорю. – Ты что-нибудь видишь?

Филя сидел вполоборота ко мне и должен был видеть больше.

– Сейчас на тропинку свернут – и бежим вперед, к дому Пророка… Давай!

Мы выскочили из кустов, и за нами, как по команде, откуда-то возникли Ленька, Саня, Леха, ну и Васька с Мелким. Все ошарашенно поглядывали друг на друга, как будто думали, что они одни такие догадались про Аленку.

Всей толпой мы побежали в обход к дому Пророка, надеясь, что эти двое с ношей отстанут.

– Видела? – шепнул мне на бегу Васька. – Тряпку бы тебе отдали…

Мы бежали, прячась за кустами. Иногда я оглядывалась и видела мелькающую позади белую рубаху Дуба или кусок цветастой ткани – страшного свертка.

– Думаешь, убили? – шепнул Ленька, прячась за очередной куст.

Я покачала головой. Не хотелось мне об этом думать. Если они волокут ее к камню, то положат туда после костра, когда станет совсем темно. Дар Спокойствия – его ведь на костре выбирают. Лишь бы она была еще жива!

Мы выбежали к высоченному глухому забору. За ним слышался лай собак. Я знала, что у Пророка они есть: здоровенные, мордатые…

Мы с Филей, не сговариваясь, полезли на дерево, стоящее в шаге от забора (чего его Пророк не срубил, если не хотел, чтобы к нему лазили?). Я вскарабкалась второй и уткнулась башкой прямо в Филькино мягкое место. Братец ойкнул, но тут же приложил палец к губам и показал куда-то вниз.

Внизу была земля – и все. Где там остальные, я уже не видела за густой кроной. Я перебралась на толстую ветку и осторожно поползла по ней. По моим прикидкам, ветка должна была перегнуться через забор, а там…

Гав! – в лицо мне лязгнули огромные белые зубы. Белая собачья морда, величиной с мою собственную голову. Целую секунду она была, наверное, в ладони от меня, потом ушла вниз.

Под высоким забором, прямо под тем местом, куда наклонялась ветка, стоял ящик конуры размером с хороший обеденный стол. На нем-то и сидели две собаки. Здоровенные. На задних лапах будут, наверное, выше меня. Они смотрели на нас желтыми глазами и скалились.

– Тихо ты, отползай! – Филька тянул меня за косу, и я пятилась. Собаки лаяли и подпрыгивали, ежеминутно грозя добраться до нас.

Я отползла поглубже в крону, но собаки не затихали. Вдобавок позади послышались шаги: Пророк с Дубом идут!

– А ну тихо! Разлаялись. Совсем дикие, людей, кроме меня, не видят. – Пророк открывал калитку, придерживая сверток коленом. Он толкнул ее спиной, и они с Дубом втащили Аленку во двор.

– Кидай прямо на камень. А то пока с костра вернемся, черт-те что случиться может.

– Я думал, ты его контролируешь, – сказал Дуб.

– Я тоже так думал. Но любая тварь нет-нет, да и покажет зубы хозяину. – Он кивнул почему-то на собак. Те уже не лаяли, только смотрели, медленно покачивая хвостами.

Пророк с Дубом раскачали сверток и забросили на камень. Мне казалось, я слышала, как хрустнули кости, я вцепилась в ствол и рванула туда…

– Тихо! – Филя меня задержал. – До темноты ничего не случится… – Он опять хрустнул пальцами, и у меня мурашки побежали по коже. Сверток на камне лежал, ничего не происходило.

– Пойдем зверобою выпьем, да на костер. Не люблю я на это смотреть… – Пророк кивнул на сверток на камне и первый скрылся в доме. А Дуб – нет. Дуб походил по двору туда-сюда, под настороженными взглядами собак. Наконец не выдержал, рванулся к свертку и, отвернув угол ткани, освободил кусок кожи, кажется лицо.

– Вот и помалкивай, – странно сказал он Аленке.

А я обрадовалась: жива! Аленка ничего не ответила, а Дуб ушел в дом.

Внизу сразу послышалась возня, шелест кустов и Лехин громкий шепот:

– Пустите, мелочь! Я из него сейчас сам фарш сделаю! Я думал, все врут, я думал… – Послышалось два коротких удара, и к забору подскочил Леха. Мы с Филей зашикали на него, но он даже не заметил. Распахнул калитку, ворвался во двор. На цепи тут же залаяли собаки, в доме отодвинули стул. Леха дернул дверь – и нос к носу столкнулся с Дубом.

Внизу шуршали кусты, и раздавался громкий шепот: мелочь шумно спорила, идти за Лехой или не идти. Дуб тем временем молча втащил Леху в дом, высунулся, оглянулся и захлопнул дверь.

Филя спрыгнул с дерева, на него тут же бросились собаки, но он успел отбежать на длину цепи. Собаки оглушительно лаяли, а из дома не доносилось ни звука, и это меня пугало. Я спрыгнула за Филей, и вместе мы побежали к камню.

Аленка лежала, закрыв глаза, и я глупо надеялась, что она еще жива. Просто спит, например. Хотя чего ей спать? Рано еще. Филя – тот и вовсе не смотрел, вцепился в ноги, прикрикнул на меня, чтобы не зевала, и мы поволокли Аленку к выходу. Собаки заливались лаем, а в доме была тишина.

У забора к нам выскочили Саня с Ленькой и, забыв о Лехе, с любопытством уставились Аленке в лицо.

– Умерла или спит?

– Не знаю, – серьезно ответил Филя. – Думаю, будет лучше, если вы пойдете к костру. Выручим Леху.

– Как? Они его убьют!

– Тихо… – говорю, – до костра не успеют.

– Мы проконтролируем, – серьезно пообещал Ленька. – К костру подойдем, если что.

Они вернулись к забору и полезли на нашу алычу. Собаки лаяли.

Мы тащили Аленку, этот глупый сверток, я все разглядывала ее лицо. Дышит? Не дышит? Уже смеркалось, и видно было не так много.

– Куда?

– К нам. А там посмотрим. Где, интересно, Ваську носит?!

Мы бежали в сумерках, волоча Аленку. Земля торопливо убегала из-под ног, я думала, это из-за Фильки, и даже цыкнула на него, чтобы так не летел, а то уроним. Но дело было в другом. Босыми ногами я чувствовала, что земля чуть слышно гудит и как будто нагревается. Впереди шелохнулся куст. Я позвала: «Васька!» – но никто не отозвался. Да и куст был жиденький, просвечивал со всех сторон. Я и так видела, что никого там нет. Даже птички. Деревья шелестели, хотя ветра не было. Земля под ногами шевелилась. Она шевелилась в самом деле, будто кто-то дергает половичок.

– Настя?

– Да. Это Остров.

– Надо быстро выручать Леху. Сейчас они увидят, что Аленки нет… Донесешь одна?

Филя свалил на меня тяжелый сверток и помчался обратно к дому Пророка. Я ничего сказать не успела, как он удрал. А я осталась. Аленка была неподъемной. Первым делом я стала сматывать с нее ткань: может, Аленка еще сможет идти, мне будет легче. Я возилась на земле, вытягивая из-под неподвижного тела тонкий ситец, и уже руками чувствовала, какая земля горячая. Нет, у нас часто бывает жарко. Но тут было другое. Земля буквально обжигала пальцы и гудела. Странно гудела.

Наверху послышался шум, будто что-то тяжелое скатывается по горе вниз. Я выдернула из-под Аленки последний кусок ситца, взвалила ее на плечи… Шум приближался. Я сделала несколько шагов – терпимо. Можно идти. Шум нарастал. Я глянула наверх – и еле успела отскочить: мимо меня промчался сколотый кусок горы с большую собаку величиной.

– Землетрясение! – подала голос Аленка. Голос был совершенно чужой, будто она еще не проснулась.

Я побежала, кое-как волоча ее на себе, и слушая… Наверху шумело.

– Ты жива?

– Нет… Жарко.

Мне тоже было жарко. Ноги будто бежали по горячей сковородке, а сверху опять послышался шум. В этот раз камней было много. Я слышала это. Слышала и вглядывалась в сумерки: проскочим – не проскочим. Еле успела затормозить: несколько крупных камней пронеслось прямо перед нами.

– Стой спокойно, дай поспать, – бубнила Аленка чужим голосом.

А у меня дыхание перехватило, чтобы ей ответить. Я бежала, как могла, впереди шевелились кусты, но я уже знала, что никого за ними нет. Земля ходила волнами. Как половичок, как тесто в корыте. Только мы не вязнем, и то хорошо.

Я перепрыгнула ручей и провалилась ногой в ямку. Аленка навалилась на меня всем весом. Одной рукой я держалась за землю, другой пыталась поднять Аленку. Ноги искали опоры, чтобы встать. Под правой все было нормально, а левая будто проваливалась под землю. Я оттолкнула Аленку и встала, опираясь на руки. В земле была трещина. Глубокая, свежая, такая, что моя ступня проваливалась целиком. И она продолжала расширяться.

Я отползла, рукой уволакивая за собой Аленку. Она тяжело волочилась по земле. К тому моменту, как я встала и подняла ее, трещина уже была такой толщины, что я легко провалилась бы туда целиком.

– Ален… – договорить я не успела. Сверху с шумом посыпались камни и осколки горы, я быстро села, закрыв руками голову. Камень, больно задев по подвернутой ноге, ускакал вниз.

Я подняла голову. Далеко впереди, невыносимо далеко поблескивал окнами мой дом. В сумерках я видела, как на порог выходит мать с ведром и палкой и, мелко, семеня, идет нам навстречу.

– Потерпи, сейчас… – Я не соображала тогда, что «сейчас». Филя сказал «домой» – я и тащила ее домой. А земля нагревалась, и наверху опять зашумели падающие камни. Подхватив Аленку и хромая, я поскакала к дому. Аленка и не пыталась бежать сама, только ворчала, чтобы ее оставили в покое. Мать потихоньку шаркала нам навстречу, и мне казалось, что она идет быстрее нас.

Где-то вдалеке послышался вой. У меня мороз пробежал по коже: стоя на горячей земле, я мерзла, потому что слышала этот вой прежде. В ту ночь, когда мы летали на шаре. Мы видели этих тварей из «Мемуаров».

– Шевели ногами! – умоляла я Аленку. Мне тогда казалось, что стоит нам добежать до дома, как все кончится. Под ногами дрожала и нагревалась земля. В шаге от нас рухнул с высоты осколок горы, и под ним побежала-побежала трещина. Она росла в длину и ширину: как на чурке, по которой ударили колуном.

– Бежим! – вопила я, уволакивая Аленку. Та небрежно шевелила рукой и посмеивалась:

– Ишь как лютует! Жрать просит!

Я бежала и думала, что она права. Если Остров сходит с ума, значит, Леха еще жив. Значит, все еще живы.

Мы подскочили к матери, когда она была шагах в двадцати от дома. Мать брела, опираясь на палку, в другой руке у нее было ведро с ракушками. А за спиной привязан узел из одеяла.

– А где остальные? – спросила она.

– У Пророка.

– А этот ваш новенький?

– Какой?

– Голый и в бинтах. Велел мне собирать вещи и бежать к Аленке во двор, шутник.

– Так бежим! – Я попыталась схватить ее за руку, и даже пробежала несколько шагов вперед. Навьюченная Аленкой, я двигалась быстрее матери.

Мы топтались в нескольких шагах от дома, гора гудела, за спиной прошелестели падающие камни. Один выскочил прямо мне под ноги и шумно поскакал вниз, подняв облако серой в темноте пыли. Мать лихорадочно шаркала ногами за спиной и покрикивала:

– Беги-беги, я быстро дойду. Когда никто не смотрит, мне легче.

Кому она врет?! Земля обжигала босые пятки, Аленка висела на мне, заставляя сгибаться и видеть каждую травинку в этой темноте и пыли. Я взяла мать под руку, шагнула – и разревелась: мне не сдвинуть их двоих. Никогда.

С горы шумно падали камни. Меня затошнило, то ли от перенапряжения, то ли оттого, что земля подо мной ходила ходуном.

– Брось барахло.

– Не поможет. Меня брось и тащи Аленку куда надо.

Я сделала пару шагов – получилось быстрее, чем у матери. Да я просто ленюсь. Я смогу. Смогу…

За грохотом падающих камней послышался топот копыт. Из темноты выскочил Тиша, ошалело глядя перед собой слепыми глазами. С него спешился Мелкий и молча подставил матери руки, чтобы она могла забраться на коня.

– Ты откуда?

Он, конечно, не ответил, только махнул рукой в сторону Аленкиного дома. Это можно было по-всякому понимать, но я тогда подумала, что его тоже навестил Макс и велел бежать к нам на выручку. Если он мать предупредил, то и его…

Вдвоем мы взвалили Аленку на плечи и поволокли бегом. Впереди помахивал жиденький хвостик Тиши да серебрились травинки под ногами, а больше я ничего не видела в темноте и пыли.

По моим прикидкам, Аленкин двор был уже совсем близко. Еще шагов пятьдесят с горы, мы быстро разогнались до бега, догнав Тишу (он аккуратно ступал, щупая землю впереди себя. Интересно, он чувствовал, что земля нагревается?). Мы обогнали его уже у самого дома, чуть не влетев в дерево алычи.

Впереди стоял столб пыли от падающих кусков земли, и я не видела, куда мы бежим. Только знала, что там, за столбом, Аленкин двор, который теперь превратился в главную цель моей жизни. Совсем рядом прошуршал, падая, кусок земли, я успела посторониться, чтобы он не задел меня. Тиша топтался сзади, я мчалась и думала, не упасть бы нам, а потом…

Все произошло очень быстро. Тиша, осторожно шагающий с горы, резко встал. Я затормозила, обернулась, но в пыли видела только ошалевшую Тишину морду и ногу, наполовину ушедшую под землю. Мать завопила:

– Падаю!

Я успела подскочить и подхватить ее и сама поймала затылком отколовшийся кусок земли.

Мать рухнула на меня, но не остановилась. Она продолжала падать куда-то вниз, утягивая меня за руку. Мое лицо было в локте от земли, я держала мать за руки, а она все соскальзывала. Рядом ржал перепуганный Тиша, его голова была на одном уровне с моей. Вокруг была пыль и сумерки, но я увидела.

Трещина. Тиша попал ногой в огромную трещину и застрял там. Мать соскальзывала следом, Аленка безмятежно дремала в шаге от нас, где я ее бросила.

– Мелкий, помоги!

Я встала на колени для прочности и поволокла мать наверх. Мелкий сперва вцепился ей в волосы, но потом догадался, перепрыгнул трещину и потащил мать за юбку. Он тянул на себя, я на себя, но в конце концов мать, опираясь на палку, вывалилась на землю:

– Молодцы, не убили.

Впереди чернел Аленкин сарай. Он был от нас в шагах десяти. Я быстро подскочила к Тише – и взвыла: конь ушел в трещину по плечи, нам не вытащить его.

Что-то грохнуло над Островом, за спиной у меня шумно покатились камни. Тиша ржал и бился в трещине, а мне казалось, что она от этого только расширяется. Мелкий без толку тянул его за уздечку. Глаза у коня округлились так, что стали видны белки.

Мать подползла к нему на коленях и сунула под брюхо свою палку:

– Настя, тащи с той стороны! Не такой уж он и толстый…

Мне тогда показалось, что глупее и придумать нельзя: Тиша небольшой, но весит центнера три, нам никогда…

Я перепрыгнула трещину, поймала конец палки, выглядывающий у коня из-под брюха, и потянула вверх. С тем же успехом я могла подпереть палочкой дом и пытаться приподнять его. Мелкий так и тянул коня за уздечку. Тиша ржал и скреб копытами по земле. Если бы он нащупал опору, он бы смог, наверное, выбраться сам. Его нужно только чуть-чуть приподнять. Совсем чуть-чуть… У меня потемнело в глазах и, кажется, что-то лопнуло в левом боку. Палка вдруг легко пошла вверх и по плечу меня мазнул теплый лошадиный бок. Тиша стоял на четырех ногах и отряхивался, как собака.

– Ходить можешь? – спросила я, будто он мне ответит.

Мелкий продолжал тянуть его за уздечку, и Тиша сделал несколько шагов к Аленкиному дому. Мать тут же вскарабкалась ему на спину (я почти не помогала), мы с Мелким подхватили Аленку и побежали в сад.

Остров лютовал. Тут и там с горы катились камни, мы метались среди них, как муравьишки, попавшие в миску с крупой. Тиша с матерью легко трусил впереди, в Аленкином саду он легко ориентируется, а мы с Мелким приотстали. Аленка, кажется, еще потяжелела, я бежала, согнувшись под ее весом, и казалось, что сейчас я клюну носом землю. Тиша почти пропал из виду. Я видела только хвост да белую рубашку Мелкого, бегущего следом.

– Мелкий, помоги!

Мелкий не помог. Он обернулся, встал, да так и замер, уставившись куда-то мне за спину. Я обернулась. Сквозь столб пыли и сумерки, шагах в двадцати от меня, просвечивали красные искорки глаз. Они стояли в ряд, штук тридцать, и медленно шли к нам, будто плыли по воздуху. Я не видела тварей целиком, – только их глаза. Этого хватило, чтобы ноги приросли к земле.

– Беги! – рявкнула я Мелкому и побежала.

Я слышала цоканье когтей по мелким камешкам, и все внутри холодело. В голове металась молитва «Не убоюсь зла», но в тот момент я нисколько не верила, что она может нас спасти. Я видела, как медленно, невыносимо медленно приближается Аленкин огород.

Из-за дома выскочил Тиша и помчался прямо на нас. Мать сидела верхом, воинственно подняв палку. Мерин затормозил, чуть не влетев в меня. Мать легко подхватила Аленку и положила поперек Тишиной спины:

– Бегите, чего встали! – Она развернула Тишу, оттесняя тварей от нас.

Я подхватила Мелкого и побежала. Я уже привычно смотрела под ноги: трещины расползались по земле и норовили поймать в свои хитрые капканы. Я бежала, наклонившись низко-низко, в темноте и пыли я видела каждую травинку на дороге. И тут что-то хлопнуло впереди. Я подняла голову. Прямо передо мной над Аленкиным двором надувался оранжевый купол.

Совсем рядом за пыльной завесой кто-то, судя по голосу – Леха, вопил, что Остров – его дом и он лучше умрет здесь, чем на бесовской машине. За моей спиной раздалось ржание и топот копыт. Мы с Мелким влетели прямо в корзину, за нами с визгом запрыгнул Васькин щенок, и следом подскочила мать на Тише.

– Наконец-то! – Филя с ружьем стоял в корзине и целился в темноту, туда, где мелькали красные глаза. Васька рядом с ним возился с горелкой и тросами. Увидев мать на Тише, Леха тут же замолчал, стряхнул повисших на нем Санька с Леней, подхватили Аленку и мать и сразу потянули в корзину.

Я бросилась помогать.

Через секунду корзина качнулась подо мной, как это бывает, когда шар отрывается от земли. Филя пальнул в темноту, и мы взлетели над Аленкиным двором.

Твари остались внизу, беспомощно задрав морды. Они выли, а мы поднимались все выше и выше, глядя, как бушует в темноте покинутый Остров. Он шевелился, как тесто в корыте, и весь был покрыт глубокими черными трещинами. Тут и там вспыхивали красные искорки глаз, они были нам уже не страшны, а сердце у меня все равно отплясывало где-то в горле.

У сарая, у самой заваленной дровами двери, топтался ошалевший беспомощный Тиша. Твари вились у его ног, он закладывал уши и бил задними ногами куда попадет.

– А куда бы мы его затащили? – вздохнул Филя, глядя вниз через прицел ружья.

Все стояли, перегнувшись через борта, и смотрели, как отбивается старый конь. Филя палил из ружья, а я все боялась, что он попадет по Тише: этим-то тварям, наверное, и пуля не страшна. Мелкий заревел, уткнувшись в мою юбку.

– Зачем вы меня взяли? Здесь мой дом! – завел свое Леха.

А я только радовалась, что он живой.

– Как они тебя вытащили?

– Филе удалось стащить ружье.

– Тишу спасите, – буркнула Аленка и опять отключилась.

Остров бушевал. Трещины расползались на глазах. Даже в темноте и пыли нам было видно, как он раскалывается на несколько мелких кусочков. На самой вершине во дворе Пророка по земле катались двое в белых рубашках. Они дрались.

– Кого забыли? – охнула мать.

– Никого, – ответил Филя.

– Как никого? А этот ваш новенький? В бинтах?

– Живет он здесь, теть Ань, – сонно пробормотала Аленка и растянулась на полу корзины. Корзина дернулась.

– Балласт! – скомандовал Васька. Я принялась отвязывать мешки с песком. А мать тяжело подняла свое ведро с ракушками.

– Десять лет! Ужасно хотелось затолкать их кое-кому в глотку… – Она не стала договаривать и выпустила ведро. Оно летело, кувыркаясь, прямо на дом Пророка, и белые ракушки красиво рассыпались шлейфом по черной земле. Мать проследила его путь, перегнувшись через борт, и, только когда ведро шмякнулось на камень, выдохнула: – Съездила в отпуск! – Она добавила что-то по-старославянски, я не поняла. Пророк пытался нас учить, но быстро утомился. – Что я с вами делать-то буду в однокомнатной квартире?

А шар поднимался все выше, оставляя внизу черное пятно Острова с двумя белыми дерущимися точками на вершине да старым конем, которого мы не смогли взять с собой.