Утреннюю проверку мы проспали. Дуб, наверное, минуту шагал взад-вперед по разгромленной комнате, громко топал и кашлял, а мы все не могли открыть глаза. Потом он не выдержал, рывком усадил меня на печке и рявкнул в лицо:

– Что здесь произошло?!

– Крысы, – говорю. – Сперва к Аленке пришли…

– Видел. – Голос Дуба неожиданно стал спокойным и тихим. – Не дом, а щепки одни. Где сама-то?

Я махнула в глубину комнаты, где на сундуке еще спала Аленка.

– Проснись, – затряс ее Дуб. – Проснись и покайся. На Острове никогда не было крыс. Это все за грехи твои…

– Позволь, мы поможем ей прибраться, – сообразил Филя, продирая глаза.

– Пожалуй… У вас еще ничего, пару мебели починить. А там… – Несколько секунд он рассеянно молчал: мне показалось, он напуган. Вот уж не знала, что Дуб умеет бояться. – Это все твои мысли греховные. Вот чего ты вздумала уезжать? Покайся, пока не поздно!

– Я решила.

Дуб опять замолчал с открытым ртом – мало кто решается с ним спорить, – но быстро очнулся. Даже встряхнул головой, будто отмахиваясь от каких-то мыслей:

– Ладно, молитесь – и за работу. Да быстро, некогда мне!

Мы стали молиться. То ли Дуб торопился, то ли решил, что мы не виноваты в нападении крыс, но молились мы всего полчаса, а потом, оставив Ваську чинить мебель, побежали к Аленке.

Такого разгрома я не видела с тех пор, как Филя нечаянно поджег одеяло, а вместе с ним и полдома. Тут и там валялись ошметки ткани и ваты, пол был усыпан опилками, как песком. Остатки мебели торчали кверху обгрызенными ножками, как дохлые животные. Над всем этим возвышался двуногий стол, похожий теперь на маленький склон горы.

– Что ж, теперь я точно знаю, что это не глюки, – вздохнула Аленка.

– Не что?

Она махнула рукой и пошла в глубину дома откапывать веник. Филя снял с гвоздика рулетку и стал замерять уцелевшие ножки стола.

Мы с Мелким растянули изгрызенное одеяло: может, еще можно починить? Некоторые лоскутки были совсем нетронуты, а кое-где зияли огромные дыры – с блюдце и даже с корыто. Жаль, очень жаль. Такое одеяло шьется не за один вечер, и не одной работать надо, а то в глазах задвоится. Добрый месяц вечерних посиделок с песнями и мальчишками, которые порукастее, – вот что такое лоскутное одеяло. Только у нас, кажется, нет этого месяца.

Мелкий презрительно скомкал одеяло и затолкал его в сундук. Аленка шумно возилась в другой половине комнаты, но вдруг притихла, чтобы взвизгнуть на весь Остров:

– ШКУРЫ!!!

Мы рванули к ней. Аленка стояла посреди комнаты в куче древесной трухи и кусочков ткани и меха. Шкуры! Шубка журналистке! Даже Филька, похоже, понял сразу, чем грозит нам утрата Аленкиных шкур.

– Ален, все?

– Много было?

– Двадцать! – Аленка с ревом опустилась на бесполезную гору меха. – Что я ей скажу?! Что мы будем делать? Пропали! Сожрут нас тут всех!

Филя поднял с пола обгрызенный хвостик ламы, пощекотал себя за ухом и сказал:

– У тебя же осенью огромное стадо было. Нет, оно и сейчас хорошее, но…

– Точно! – Аленка вскочила на ноги, и слезы высохли, будто от одного этого движения. – Точно, у Дуба должны быть еще!

Пару раз в год, иногда чаще, Дуб ездит в город, чтобы продать излишки продуктов и прикупить ткани, спичек, свечек, новых саженцев или какую интересную скотину, какой у нас нет. Мы любим такие дни. Во-первых, Дуба целый день нет на Острове (а иногда и два-три дня), ну и, конечно, всем охота получить новый спиннинг или пушистого белого верблюжонка.

Все, что предназначалось на продажу в городе, Дуб забирал себе и хранил до следующей большой вылазки. Шкурки, обувь и все, что не портится, лежало у него в сарае около дома. Иногда ребята сами складывали вещи, не дождавшись, пока Дуб заберет. Подозреваю, что он сам плохо представлял, что у него в сарае, ведь вести записи у нас запрещено даже Дубу. Но мысль о том, чтобы пойти туда и взять Аленкины шкуры, меня пугала:

– Воровать грех.

– Почему воровать? – удивилась Аленка. – Я сама их растила, сама выделывала. Хотела продать и испросить себе пуховую козочку, но теперь передумала – где тут кража? Только Дубу это не обязательно знать.

– Вот и получается кража!

– Слушай, ты воздушный шар хочешь? – вмешался Филя.

Я молчала. Было что-то страшное и неправильное в этом поступке. Не то же, что и во всей затее с воздушным шаром, нет. То страшная тайна, а это страшный грех.

– Как хочешь, мы сходим без тебя. Не знала, что ты такая неженка.

Я кивнула, хотя на душе было кисло:

– Может, найдем другой способ?

– Какой?! Шкуры у меня были, пока крысы не слопали. Теперь только у Дуба. Ты посиди с Мелким, а мы мигом сбегаем!

– Куда ты, – спрашиваю, – мигом? Мигом двадцать шкур[4] не утащишь. Придется и Ваську втягивать.

– Твоя правда. Ну прости!

Я махнула рукой, и мы пошли за Васькой.

Васька был во дворе и самозабвенно сколачивал новую табуретку, мать поблизости вытряхивала одеяло.

– Привет, мам. Позволь, мы Ваську отзовем на тяжелую работу?

Васька отложил табуретку без лишних вопросов и пошел. Аленка быстро зашептала ему на ухо, зачем его позвали.

– С ума сошли! – восхищенно выпалил он. – Дуб от нас мокрого места не оставит.

– Если заметит, – успокоила Аленка. – У него этого добра до потолка навалено. Не ворчи, это же для дела!

Он, конечно, поворчал для приличия, но скоро мы пошли. Филя и Мелкий молча тащились следом, глядя под ноги.

Около Дубова дома Лешка поливал деревья из бочки с дождевой водой (совсем наш Дуб обленился). Дверь дома была подперта доской – значит, отошел Дуб, хоть в этом повезло.

– Двадцать, – шепнула мне Аленка. – И смотри, чтобы все серенькие! – и пошла забалтывать Лешку.

Мы с мальчишками присели за колодцем, Лешка нас не видел. Сарай со шкурами был в пяти шагах от нас, конечно, запертый на замок, но в маленькое окошко без стекла вполне мог просочиться Мелкий. Я спросила его:

– Слышал?

Он кивнул. Аленка между тем подошла к Лехе и начала что-то быстро ему говорить. Она встала лицом к нам – так, чтобы Леха, глядя на нее, был к нам спиной. Он развернулся к ней, да так и встал – с ведром и открыв рот. Филя подмигнул мне: пора.

Вдвоем с Васькой они подхватили Мелкого, на цыпочках подбежали к окошку сарая и легко, как мешок с пухом, закинули его в окно. Очень долго из сарая слышалась возня – даже мне, с пяти шагов! Лешка стоял с другой стороны, где дверь, и легко мог расслышать, как бродит в сарае Мелкий, натыкаясь на звенящие горшки и шурша оберточной бумагой. Аленка специально говорила громче, визгливо хохотала, в общем, справлялась, но мне все равно было неспокойно. Мы воры. Никакой Аленкин смех не в силах был заглушить эту короткую мысль.

Наконец из окна посыпались шкуры. Они лезли наружу пластинами, по пять в каждой, переложенные оберточной бумагой, обработанной от моли. Четыре пачки. Нам нужно четыре такие пачки. Мы воры.

Мальчишки ловили их и складывали к ногам. Когда горка выросла Филе по пояс, он притащил ее мне и вернулся. Мне? Аленка заливисто хохотала. Я подхватила гору шкур и, прячась за кустами, помчалась к Аленкиному дому. Попадется кто-то навстречу – я ж со стыда сгорю!

Под ноги лезли мелкие камешки и кустики, хвостики шкур болтались в ногах: вот уж не подумала бы, что у ламы такой длинный хвост! Из-за вороха шкур я толком не видела, куда бегу, и все боялась свалиться кому-нибудь под ноги. Уже на спуске, в двадцати шагах от Аленкиного дома, я услышала голоса и шмыгнула в кусты.

Серый мех зацепился за колючку. Я протянула руку отцепить – и вся пачка шкур ворохом разлетелась мне на ноги. А голоса приближались. Я сгребала шкуры, обдирая о шиповник (ох, будет куму-то дырявая шубка!), краем глаза выглядывая, кто там идет. По тропинке мимо меня брели Санек с Леней. На плечах они несли удочки, в руках – по банке с мелкой рыбешкой, и горланили на весь Остров:

– Ты знаешь, что Дуб на базар собрался? Через три дня, перед тем как за журналисткой ехать. Ты чего-нибудь заказал?

У меня ноги к земле примерзли. Если бы Дуб уезжал на базар осенью, как обычно, он мог и забыть про шкуры. Пророк запрещает нам читать и вести записи, и Дуб хоть и любимчик, но не выделяется. Он умеет только считать. Но если он поедет на базар через три дня… Через три дня мы сами еще не забудем, а Дуб, как пес, вину чует. Ой, пропали мы!

По горе, наперерез Саньку и Лене, ничего не видя перед собой, неслись две охапки шкур на ножках. Увидят! Я бросила свою кучу, подобрала камешек и метнула Ваське в плечо. Из-за шкур показалась голова, глянула на дорогу и свернула в мои кусты. Не поместимся!

Я торопливо сгребала шкуры и пыталась подвинуться за тесным колючим кустом. К счастью, мальчишки были слишком увлечены своей болтовней, чтобы заметить, что такое творится у них под носом:

– Блесны новые хочу! Дуб говорит, они дорогие, так что, может, и не привезет. Давай на двоих попросим?

– Не, я уже много назаказывал…

Две пачки шкур на ножках влетели в меня с разгону. Последним по горе спускался Мелкий, порожняком, поэтому ничего не боялся. Он покосился на нас, помахал мальчишкам и сделал вид, что спускается дальше к морю.

Шкуры наваливались на меня и шипели.

– Не толкайся!

– Настя, ты?

– Надо выбираться, Леха сказал, скоро Дуб вернется…

Мы еле дождались, пока мальчишки уйдут, кое-как добежали до Аленки. Ворвались, сбросили шкуры, и тут Филька захохотал. Он хохотал громко, заразительно, я все боялась, что кто-нибудь услышит и догадается.

– Как мы!.. Как он!.. А Аленка-то! – Он повалился на ворох шкур и смеялся, не в силах произнести больше ни слова. Васька рухнул следом, прямо лицом в меховое озеро, что мы устроили посреди избы, и тоже захихикал. Они заразительно смеялись, и на какую-то секунду мне стало чуть легче. Пока не вошла Аленка:

– Тихо, мужики. Лешка говорил, у него тоже ночью было греховное видение. Не нравится мне это!

– Что, и к нему крысы пришли?

– Нет. Там что-то другое, я постеснялась выспрашивать. Говорит, Санек с Ленькой тоже ему жаловались. Не к добру. Если это за грехи наши, то почему всем сразу? Люди все больше поодиночке грешат.

– Да слушай ты его больше! – отмахнулся Васька. – Леха, даром что большой, трус тот еще. На него, может, ковшик ночью свалился… – Мы засмеялись.

– А еще он говорит, что ты врешь. – Она глянула на меня. – Ну, про человеческие дары Спокойствия. Не верит он.

Все притихли. Мне тоже не хотелось в это верить и совсем не хотелось поддерживать этот разговор. Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью. А человек… Да чепуха же, так мне казалось. Если собраться с силами и все забыть – Татьянку, Ленку, их всех, – то человеческие дары Спокойствия казались чепухой.

– Дуб на базар собирается через три дня, – переменила я тему. – Не заметил бы!

– Тогда шейте быстрее! – Филя беспечно развалился в шкурах и загребал мех руками, будто плывет. – Шубку – стриженой тетке, огрызочки в печку – и нет ничего! Мне тебя учить?

И мы стали шить быстрее. Как мы шили! Аленка по-быстрому нарисовала выкройку по словам журналистки (эта стриженая даже на песке эскиза не накалякала – как тут шить?!) Размер тоже снимала на глазок, на память, и я все боялась, что мы зря стараемся, что шубка не подойдет. Аленкина скорняжная машинка стрекотала весь день с перерывом на обеденную проверку (перед проверкой пришлось все прятать в подпол, а исколотые пальцы закрывать рабочими перчатками). Я весь день резала и метала, к вечеру у меня зарябило в глазах от ниток и меха. Меховые ноги и бока, которые в другое время мы нипочем бы не выкинули, весь день сжигали в печке, в доме было невозможно находиться из-за жары. Мальчишки сидели на крыльце, демонстративно высунув языки набок, и чинили потихоньку мебель. Только забегали иногда в дом за новой порцией травяного отвара.

Когда ударил гонг на вечерний костер, у нас уже была готова жилетка – это полдела, – и только тогда я немного успокоилась: успеем. Я знала, что Васька, едва покончив с мебелью, примется за корзину, а значит, очень скоро у нас будет эта неведомая штука, которая поможет увидеть Остров сверху и понять что-то важное.

– Как бы опять не съели. – Аленка бережно свернула жилетку и оглянулась на окно. На улице уже темнело, и греховные видения – страшные крысы – поджидали ее. – Сохрани-ка у себя, – решила Аленка. – И Мелкого тоже.

– А ты?

– Я к вам точно не пойду, а то за мной опять крысы притащатся. Придумаю что-нибудь. – Она пожала плечами и подмигнула. – Ведь это мои греховные видения за мои грехи. А шкуры последние.

– Грот, – быстро решила я. – Место, где был грот, помнишь, из «Мемуаров»? Может быть, оно еще работает?

– Может быть, – кротко согласилась Аленка. – Собирай барахлишко, на костер пора.

Жилетку я напялила на себя, она доходила мне почти до пят. Сверху надела рубаху и юбку: в сумерках, может, и не заметят. Долго думали, куда положить оставшиеся шкуры, и в конце концов завернули их в погрызенное одеяло, будто бы я чинить его взяла. Отправились. Мальчишки тоже прихватили: Васька – недоделанную табуретку, Филя – ножку стола. Конечно, встретили Дуба, он только посмеялся: «Аленку ограбили?» – и пошел к костру вперед нас. Дома мы быстренько припрятали все в подпол и вышли к костру налегке.

Ребята сидели тихие и на нас не смотрели. Пророк рассказывал о грехах и греховных видениях, о важности семьи и предательстве. О том, что человек один жить не может, и буравил Аленку глазами. Она краснела, но помалкивала. Уехать ее теперь не отговоришь, но передать хозяйство было некому. А мне просто было страшно. Я хотела прожить сто двадцать лет со своей семьей, а не быть кормом для Острова. По всему выходило, что я должна выбрать – но разве в таких вещах выбирают? Никому не дано больше, чем он может пережить, но переживать поход на камень я не хочу.

В дар Спокойствия Аленка отдала старую ламу, и я немного успокоилась. Потом она подошла к Дубу, я думала, захочет, чтобы мы ее проводили, но она спросила совсем странное:

– Дозволь крышу сарая перебрать. Боюсь, на голову свалится.

– Нормальная крыша! – встрял Филя, но Аленка тут же наступила ему на ногу:

– Там балка подгнивает. Доски-то с виду крепкие…

– Делай-делай, – отмахнулся Дуб. – Вон Фильку с братом в помощь возьми. А еще уезжать собралась… – Он ушел, ворча, а мы с Филей уставились на Аленку, но она только приложила палец к губам:

– Завтра. Завтра, если будем живы, вы все поймете.