Ночью в окно постучали. Я села на лежанке – «Проверку проспала!». Оказалось: нет. За окном стояла глубокая ночь, в окне, за черной в темноте геранью, торчала башка Мелкого. Я потихоньку встала и выглянула.

Под окном стояла Аленка, держа Мелкого на плечах. Босая, в ночной рубашке, с неубранными волосами… Крысы!

– Они пришли, – сказала Аленка. Мелкий с ее плеч кувырнулся через подоконник в комнату. От грохота на печке заворочался Филя, сел и уставился на нас.

– Аленка, – шепнула я.

Аленка уже вбежала через дверь. Ноги у нее были грязнющие, и ночнушка тоже, будто по дороге она хорошенько повалялась где-то. Она плюхнулась на скамейку, опасливо глянула в окно и отодвинулась:

– Настя, они там! Ковром кишат! И грызут, грызут оглушительно! – Она вцепилась в лавку под собой двумя руками. Я увидела, что они трясутся.

– Конечно, заночуй у нас… – Я нашарила на столе кувшин с водой и протянула ей.

Несколько секунд Аленка молча пила. Филя за это время успел толкнуть Ваську, и теперь они оба торчали над печкой молчаливыми тенями.

В глубине комнаты заворочалась мать:

– Что там у вас?

– Аленка! – сказали мы хором. Тут же стукнула палка и зашаркали по полу ноги. Аленка оторвалась от кувшина и протянула Мелкому.

– Я сплю и слышу. – Она все еще тяжело дышала. – Я каждую ночь слышу, уж привыкать начала. Думаю, глюки это, за грехи мои… А она как прыгнет!

– Кто? – глухо спросила мать из-за шторки.

– Крыса!

– Давненько я крыс не встречала. – Мать вышла к нам, тяжело стуча палкой. Она зажгла свечу и опустилась на лавку рядом с Аленкой. – Что, много их?

Аленка закивала.

– Это все за грехи наши. Ложитесь сегодня у нас.

– Мам, можно мы сбегаем посмотрим? – подал голос Филя.

– Цыц! Настя, постели на сундуке. Всем спать. – Она ушла в свой угол, постукивая палкой. Я быстренько застелила сундук, уложила Аленку с Мелким и завалилась сама. Но какой тут сон! Крысы. Никогда не видела крыс.

Филя с Васькой дружно сопели, они и не просыпались толком. Я ворочалась и смотрела на подоконник с геранью. Цветок шевелился на ветру, выставленная рама под окном чуть белела в темноте. Мне показалось, что она шевельнулась и что-то хрустнуло в той стороне. Еще раз. И еще. Звук был такой, будто раму кто-то грыз. Внутри чуть дребезжало стекло. Я вскочила с печки и на цыпочках подошла… Кто-то царапнул меня по ноге маленькими коготками – и пропал. Дуб не позволяет нам брать животных в дом, и Васькин щенок остался на улице. Чертовщина какая-то. Я подошла к столу и зажгла свечку.

Пламя трепыхалось на сквозняке, по стенам гуляли причудливые тени. Свечка освещала только стол и кусочек пола у меня под ногами. Остальная комната тонула во мраке. В раме на полу опять задребезжало стекло. Я схватила свечу, поднесла… От резкого движения пламя погасло. В воздухе стоял белый дымок и запах парафина. В темноте над сундуком возник черный силуэт – Аленка села:

– Они здесь. Они здесь из-за меня, – голос у нее был совершенно не сонный. – Настя, зажги свечу. Я боюсь.

Я чиркнула спичкой, и над столом опять затрепыхался маленький огонек. Аленка вскочила со своего сундука и принялась метаться по дому, задевая и сбрасывая все подряд, собирая со всех поверхностей свечи и подтаскивая мне. Ей было страшно в темноте. А звук не прекращался. Он доносился теперь из другого угла, оттуда, где спала мать. Противный, скребущий, будто и правда зубами по дереву. Я поспешно зажигала свечи. В доме становилось светлее, но неведомые твари не спешили показываться на глаза. На печке сел Филя и, моргая, что-то проворчал о том, что ему не дают спать. Совсем рядом, под столом, что-то царапнуло по полу. Я присела и увидела, как под лавкой исчез длинный розовый червяк. Он не полз – он летел! Вжик – и нету в темноте!

– Мам! – Я села на пол, крестясь: бывает же такое! Сердце стучало где-то в висках.

Аленка подскочила ко мне:

– Видела?!

Я кивнула. А в мамином углу заскрипела лавка и стукнула об пол палка. Какой прекрасный звук!

– Чего вам не спится?!

Сразу в нескольких углах дома захрустели под чьими-то зубами деревяшки. Этот звук проникал в уши, как шум волн, со всех сторон: оглушительный, он сводил с ума! В углу опять грохнула мамина палка, послышался жуткий писк, будто нутрию давят, и довольный голос матери:

– Сюда, дети! Хоть крысу увидите…

Аленка с Мелким остались сидеть на сундуке, поджав ноги, а мои братцы рванули к матери, будто вообще ничего не боялись. Я тоже потихоньку подошла.

В ногах у матери, выпучив глаза и распахнув пасть, лежал маленький зверек, размером и вообще похожий на нутренка, только морда более острая. У него был некрасивый жесткий мех и длинный голый хвост с редкими ворсинками и чешуйками. Голые лапы напоминали человеческие своими пальцами на руках и ногах. Тварь бесовская! Между лопаток ее все еще стояла мамина палка, и розовые пальцы на передних лапах сжимались в крошечные кулачки.

– Ален, ты этого боишься? – презрительно спросил Филька.

– Сейчас ты тоже забоишься, – пообещала мать. – Если их много…

Договорить ей не дали: за шторкой оглушительно завизжала Аленка, потом что-то грохнуло, и плеснулась вода. Васька отдернул штору, выскочил – и тоже завопил. Конец шторы, откинутый им, завернулся и повис на карнизе. Я видела, как Васька одним прыжком оказывается на сундуке с ногами, за ним прыгает Филя со свечой в руках. Пламя шваркнуло в воздухе огненной полосой, застыло на сундуке вместе с Филькой. Свечи мы расставили по всему дому, но этого последнего кусочка света мне недоставало, чтобы увидеть пол. Он был мохнатый и двигался.

Все было как рассказывала Аленка. Меховой ковер бугрился и шипел на полу, опрокидывая дубовые стулья. Тысячи маленьких глазок сверкали на нас из полумрака, тысячи лапок шуршали и тысячи зубов грызли. Стол шумно подкосился, и с него поехала вниз зажженная свеча в банке. Она мягко шлепнулась на пол, не разбившись, но тут же раздался писк испуганных крыс. Одна подпрыгнула, зацепилась когтями за столешницу и влезла на стол.

– Ух, нечисть! – Мать швырнула на пол ковшик для воды, крысы с писком прыснули в разные стороны. На какую-то секунду на полу открылся чистый пятачок досок, но меховой ковер тут же сомкнулся обратно.

– Они лезут к нам! – взвизгнула Аленка и стряхнула с ночнушки серую тварь. – Это все из-за меня! Сидела бы я дома – они бы не ушли за мной!

Следующая тварь прыгнула на Филю. Он дернулся, замахал руками – и опрокинул на пол ведро с водой. Оно мягко упало на меховой ковер, вода выплеснулась, промочив разом несколько спин, и на полу образовалась целая дорожка.

– Бежим! – взвизгнула Аленка и, схватив Мелкого, выскочила по этой дорожке, хлопнув дверью. Ковер тут же сомкнулся за ней и устремился к выходу.

– А может, она и права, – задумчиво пробормотала мать. – Филя, возьми в саду шланг, если его еще не погрызли. Давай шевелись, не оставляй ее одну. Настя, дай-ка сюда чайник…

Мы сидели с ногами на лавке, а под нами шевелился меховой ковер. Он явно стремился к выходу, но дверь пока еще была для него преградой. Я слышала, как ее грызут тысячи мелких зубов, и у меня мурашки бежали по ногам. Казалось, что грызут мои ноги. Голые щиколотки то и дело что-то щекотало, и я в очередной раз опускала голову, чтобы убедиться: это подол, просто подол… Чайник стоял на кухонном шкафчике. Чтобы добраться до него, надо было сделать два шага по полу. По меховому ковру!

Я взяла мамину палку и ткнула в пол наугад. Раздался писк – и прямо на меня из полумрака прыгнул мерзкий кусок свалявшегося меха.

– Не так! – Мать смахнула его, не успела я толком испугаться. – По верху иди.

Чуть правее от лавки висела длинная полка с посудой. Если я шагну на нее и удержусь, то, пожалуй, смогу перебраться на кухонную тумбу… Не дожидаясь, пока я решусь, мать палкой смахнула с полки тарелки-кастрюли. Внизу послышался писк, возня…

– Ну не спи!

Я шагнула на полку и вскарабкалась, вцепившись в борта. Она была достаточно широкая, чтобы стоять обеими ногами, но неудобная, чтобы развернуться. Я поворачивалась по чуть-чуть, мелко шевеля ногами, и видела, как внизу отбиваются от крыс Филя с Васькой. Полка угрожающе заскрипела. Расту, расту, тяжелею! Еще в том году паутину обметала, спокойно стоя на этой полке. А теперь… Я быстро шагнула на кухонную тумбу и схватила чайник. Он был тяжеленький, с кипятком, жаль, что остывшим. Я плеснула под ноги, и меховой ковер нехотя расступился, дав мне сделать по полу два шага до матери.

– Наконец-то! Филя, Вася! Сейчас я брызну, вы побежите к выходу и возьмете садовый шланг. Дверь оставьте открытой. Настя со мной. – Она бросила вперед крышку чайника, и шлейф из воды накрыл меховой ковер. Братцы побежали на улицу, оглушительно топая. На лавку вспрыгнули две крысы, но мать ловко сбила их опустевшим чайником. Дверь мальчишки не закрыли.

Я стояла на лавке, вцепившись в стену руками, и видела, как в распахнутую дверь хлынул серый поток. Зрелище было воистину завораживающее, как будто в море идет отлив. За крысами оставался светлый дощатый пол, присыпанный мелкими черными горошинами. Мать расшвыривала их палкой и вела меня к выходу.

– Легко отделались, – бормотала она, оглядывая покореженную мебель: стул с тремя ножками, покосившийся стол и погрызенную, но не сдавшуюся дверь.

На улице было светлее, чем в доме. На горизонте уже проступила розовая полоска рассвета. Двор дома шевелился, и трава серебрилась серыми спинами. На дереве алычи сидела Аленка. По стволу к ней карабкались крысы, и Филя сбивал их струей из шланга. Васька сидел на колодце и молился вслух, наверное, даже Дубу слышно было, но нас это не интересовало в тот момент.

Крыс было уже не так много. В какой-то момент мне показалось, что они растворяются в воде. А может, так оно и было, кто эту бесовщину разберет. Я видела шевелящуюся траву и Филю, поливающего дерево с Аленкой. По стволу его карабкались маленькие зверьки, но, сбитые струей, пропадали. Я смотрела на все это, открыв рот, и я не знаю, сколько я так простояла, час или минуту.