Несколько длинных суток Анна лежала в гроте и приходила в себя. Раны, полученные в ту злосчастную ночь, болели невыносимо, но из лекарств Димыч взял с собой только сушеные травы. Он почти не разговаривал с ней, зато не отходил от Насти. Кормил ее привезенными с собой овощами и сухими кашами, потому что настал какой-то там пост, и учил молитвам. У Насти была здоровая детская память на тексты, и, лежа в гроте, Анна слышала, как ребенок носится по пляжу, выкрикивая как считалочку «Да святится имя Твое». Димыча это бесило, как будто не сам учил.

Самодельная юбка воняла, рассыпалась на части и резалась острыми краями водорослей. Насте-то Димыч сумел сварганить нечто похожее на юбку: распоров джинсы по внутреннему шву и сшив кое-как белой ниткой. Анна так и лежала в куче прогнивших водорослей. Свою функцию юбки они уже давно не выполняли: свалялись в колючий пахнущий ком, обнажив ноги. Димыч это видел, но помалкивал, Анна тем более.

Она старалась привлекать как можно меньше внимания: на второй день молча привстала, подтащила к себе пятилитровую бутыль с водой и стала пить, неловко проливая на землю.

– Родник пересох, – напомнил Димыч. Кажется, это все, что он ей сказал за эти дни.

По вечерам он куда-то уходил, велев Насте смирно сидеть в гроте и присматривать за матерью. Ходил он всегда недолго, может быть, минут двадцать, но всегда в одно и то же время. Анна научилась определять время по своим ранам: к вечеру они начинали ныть сильнее и успокаивались только в районе полуночи.

Ночи были тихие. Больше всего Анна боялась, что это вернется опять, явится к ним в грот, но ничего подобного не происходило. Отоспавшись за день, ночами она лежала у самого входа и прислушивалась, но снаружи только спокойно шумело море.

К вечеру пятого дня Анна села на земле в гроте и наконец-то осмотрелась. Глаза еще болели от той вспышки (или от костра, в гроте он никогда не гас), но Анна смогла разглядеть разрисованные стены, гору одежды в углу и ошалевшие глаза Насти, сидящей напротив.

– Мы думали, ты умерла. Мы молились за тебя.

Да уж. Первые дни Анна тоже так думала. Удивительная штука – человеческое тело, до чего крепкая! А так и не скажешь.

– Отец где?

– Наверху. Он сказал, мне туда нельзя.

– Надеюсь, он знает, что говорит. – Анна поднялась на ноги. Перед глазами тут же забегали цветные пятна, пришлось схватиться за стену.

– Ты чего, мам?

– Залежалась. – Когда перед глазами прояснилось и стало можно видеть и соображать, Анна сгребла в кучу буровато-черный мусор, на котором провалялась все эти дни. Ворох сгнивших водорослей – немудрено, что кружится голова. Тут от одного запаха… – Я быстро. – Анна шагнула к выходу. – А ты сиди, не высовывайся.

Настя кивнула и уставилась на огонь покладистыми кукольными глазами.

Анна выбралась наружу, и в лицо ударил свежий соленый ветер. Сразу стало легче дышать. Уже смеркалось, и злое солнце не жгло раны, как в то утро, было легко и почти хорошо. Отбросив мусор в набегающую волну, Анна вздохнула и оглянулась. То, что произошло за последнюю неделю, да чего там – за последний месяц, выходило за рамки ее понимания. Оно вообще выходило за рамки. То, что она видела здесь, на Острове, не укладывалось в голове. Может быть, она сходит с ума? Скорее всего, у нее банальный солнечный удар, и если кто-нибудь поблизости догадается облить ее холодной водой, то скоро все станет прежним. Плохо северному человеку на юге. На юге люди сходят с ума. Взять хотя бы Димыча. И куда он, интересно, ходит по вечерам? Настя сказала – на вершину… Анна решительно шагнула на тропинку и пошла вверх.

Ноги еще плохо слушались ее, но свежий ветер придавал сил. Над Островом всходила луна, и низкие звезды сияли над головой. Анна шла и думала: что будет, если они столкнутся? Если Димыч ее уже похоронил… Хотя вряд ли, это ребенок может такое думать. Димыч, может, и сумасшедший, но не дурак.

Дорога давалась на удивление легко. Уже через несколько минут Анна была у вершины. Помятуя о Настином «Нам туда нельзя», Анна спряталась за кустом шиповника и потихоньку выползла наверх.

Она успела к самому интересному. Димыч стоял у плоского камня, здоровенного, как плита в китайском ресторане, и, держа за лапы дохлую птицу, бормотал:

– Прими эту жертву и пусти с миром меня и мою семью.

«Совсем свихнулся», – подумала Анна, но припомнив ту ночь, осеклась. Может, и не совсем? Может, так и надо? Бывают же на свете аномальные места. Всякие там замки с привидениями…

Димыч положил курицу на камень и пошел. Пришлось пригнуться за кустом, чтобы он ее не увидел.

Тяжелые сапоги прошлепали совсем рядом. Хоть прямого запрета и не было, Анна сочла разумным не показывать, что была здесь и видела его чудачество. Или не чудачество? Она задержала дыхание и смотрела на камень, пока Димыч спускался с горы.

Сначала птица лежала как было, а потом… Нет, показалось. Нет же… Дохлая птица, принесенная в жертву, исчезала, утопала в камне, как в болоте. Медленно, кажется даже с хлюпаньем, она погружалась в твердую поверхность камня.

Кто-то тронул Анну за плечо.

Она вскрикнула, обернулась и несколько секунд не могла сфокусировать зрение на том, кто встал за спиной. Его косматая голова перегораживала луну, и против света было не разглядеть его лица…

– Тьфу, Димыч, дурной!

– Видела? – Голос был хриплый и уставший. Анна кивнула. – Вот и не ходи без штанов.

– Это-то при чем? – Анна вскочила на ноги. – Что это вообще, ты мне объяснишь?

Димыч пожал плечами, повернулся и пошел вниз с горы. Он шел молча. Анна не стала приставать с расспросами: зряшное это дело, когда человек слетел с катушек.

У самого входа в грот Димыч остановился и повернулся к ней:

– Не жалеешь, что со мной уехала?

– Сам как думаешь?

– Я думаю, что ни одному человеку не дается больше испытаний, чем он может вынести. И если я оказался на этом странном Острове…

– …то притащил туда нас! Гениальное решение. Ты вообще с катушек слетел! И эта птица…

– Ты не поняла. Ты ничего не поняла. Мне кажется, тебе сегодня лучше переночевать снаружи.

– Что?! Нет, пожалуйста! Ты совсем озверел?!

Димыч хмыкнул и вошел в грот. Кричать было бесполезно, умолять тоже. Полезно не связываться с психами, особенно если они сильнее тебя. Анна поняла это, уже стоя одна на берегу страшного Острова, и лихорадочно соображала, как быть. Больше всего хотелось завопить и умчаться отсюда вплавь, но она еще не сошла с ума.

Ветер подул сильнее, зато раны успокоились, перестали ныть впервые за весь день. «По крайней мере, Настя внутри», – подумала она и пошла искать себе место для ночлега.

Меньше всего хотелось идти в лес, но там осталась ценная зажигалка, неведомо как сохранившая рабочие качества. Анна сказала себе: «Я только туда и обратно», – и шагнула в лес.

Полянка с кострищем нашлась быстро: тропинка была всего одна, и мимо нее было не продраться сквозь низко сплетающиеся ветки деревьев. Пошарив вокруг кострища, Анна отыскала зажигалку, чиркнула – работает. Встала, чтобы идти, – и свалилась на землю без сознания. Все-таки пять суток без еды и усталость дали о себе знать. Очнулась она в темноте, перевернулась на другой бок и уснула, спокойно, как никогда. Во сне что-то тревожило ее и, кажется, кто-то тормошил, но она была слишком слаба, чтобы как-то реагировать. Она просыпалась при свете дня, но тут же засыпала опять, глубоко и без снов. Проснулась она, кажется, через сутки.

Деревья шелестели на ветру, а вокруг была темнота. Анна встала и пошла. Она вышла из леса и свернула на тропинку, ведущую в гору. Ей хотелось рассмотреть тот камень, это было важно, она чувствовала. Что-то такое таилось в этом странном Острове, и камень здесь явно играл не последнюю роль.

Когда она поднялась на гору, ветер подул сильнее. Луна освещала маленький пятачок пика и гигантский камень. Анна подошла ближе. Серый, гладкий с множеством мелких крапинок и царапин. Только форма странная и явно рукотворная, похоже на опрокинутую могильную плиту. Анна протянула руку и осторожно дотронулась пальцем.

Невидимые зубки вцепились в фалангу и потащили вниз! Анна отдернула палец и в ужасе уставилась на него. На фаланге был порез, как от ножа. Кровь капала на камень и моментально впитывалась, не оставляя следа. Птица! Та, вчерашняя птица, он приносил жертву.

Вокруг камня на земле валялись клетки с чем-то неживым. Анна узнала тех куриц, купленных у цыган. Теперь это были просто белые тряпочки в перьях. Она вытащила одну и положила на камень:

– Прими эту жертву и пусти с миром меня и мою семью.

Ничего не произошло. Курица лежала, как было, и никуда не девалась. Вдобавок за спиной послышались шаги. Анна отшвырнула курицу и шмыгнула за куст шиповника.

Димыч. Больше некому. Кажется, он вообще не беспокоится о ней. Лишь бы с Настей все было в порядке. Он по-хозяйски подошел к клеткам, подобрал отброшенную Анной тушку и положил на камень.

– Прими эту жертву… – В ту же секунду курица стала медленно утопать в камне, как в болоте.

Анну пробил озноб от этого зрелища. Чем бы ни была эта штука в камне, она слушалась только его. Потихоньку, пока ее не заметили, Анна спустилась в грот.

Остаток недели она старалась реже попадаться ему на глаза и не спорить. Спасение близилось, и она с нетерпением ждала Михалыча на катере. С юбкой поступила просто, последовав примеру Димыча: распорола старые брюки по внутреннему шву и сшила подобие юбки. Через пару дней, когда раздался долгожданный рев мотора, Анна уже была на берегу с вещами.

– Ну, как дикий отдых? Никто не слег с дизентерией, никого не укусила ядовитая змея? – Михалыч улыбался и шутил, не подозревая, как близок к истине. Анна, конечно, не подала виду. Улыбнулась, помахала и даже крикнула в ответ:

– Привет офисным бледнолицым! Не сломался ли принтер, не попала ли вожжа под мантию начальству?

– Начальство на Багамах пузо греет, так что у нас анархия. Хотел сегодня пораньше уйти, да завертелся. Пахан-то где? – Михалыч бросил канат и оглянулся, ища глазами Димку. Тот торопливо спускался с горы.

– Здорово! Анют, набери боярышника с собой компот варить. Михалыч, помоги с удочкой. Леска запуталась, твоя тонкая ручка нужна.

Михалыч спрыгнул на берег, и Димка тут же утащил его куда-то за камни распутывать леску. Анна не стала спорить и пошла за ягодами.

Ягод было в избытке: раздутые, красные, они сами падали в ведерко, стоило коснуться рукой. Ведерко Димыч выдал немаленькое – зря, в таком половина ягод не доедет, превратится в морс. Ну да с дураками не спорят. Она возилась, наверное, полчаса, прежде чем ведерко наполнилось, и нехорошее предчувствие грызло ее. Чтобы Димыч так просто взял и уехал с Острова? Между ними была какая-то странная связь: при всей опасности этого места, Димыча сюда странно тянуло. «Власть, – думала она про себя, – редкий человек выдержит испытание властью, плюнет и поедет домой. К тому же, едва моя нога коснется берега, не со всех сторон окруженного водой, я возьму Настю под мышку и сбегу подальше. Димыч, конечно, дурной, но не настолько, чтобы этого не понимать. Или настолько?»

Ведро наконец наполнилось, и Анна бегом помчалась вниз по горе. Сверху она видела, что все уже сидят в катере, только петля каната все еще болталась на камне. Без нее не уедут. Не должны. Нервная она стала в компании безумца.

– Ну наконец-то! – Димыч принял у нее ведро с ягодами и как ни в чем не бывало помог сесть в катер. Едва ноги Анны коснулись палубы, у нее вырвался вздох облегчения. Все. Теперь все будет нормально. Через часик они будут в городе, через два – уже на вокзале, только без всяких помешанных и в нормальной одежде. Ближайший поезд может быть через час, а может быть через сутки. Почти наверняка придется ночевать в зале ожидания, но это ерунда. Чтобы Димыч не сразу бросился в погоню, придется наврать что-нибудь правдоподобное и неприятное для мужского уха: детский врач, оперный концерт. О! На концерт точно с ними не напросится. И длятся они обычно часика два-три, кончаются поздно… Может, Димыч их еще и отвезет, хе-хе!

Михалыч завел мотор. Все! Все-о! Анна едва сдерживала улыбку, краем глаза она заметила, что Димыч за ней следит, и постаралась сохранить невозмутимое лицо.

Мотор тарахтел ровно, Димыч подобрал канат, и тут наступила тишина.

– Что? – Димыч замер с канатом в руках.

– Черт его знает! – Михалыч рассеянно повернул ключ, но ничего не произошло. – Вроде полный бак заливал… Да не, полно топлива! – Он прошел мимо Анны на корму, и она сама не заметила, как очутилась на берегу с Настей и всеми вещами. Михалыч поднял банку и копался во внутренностях катера, ворча про полный бак и полную исправность. Анна сидела на песке, потому что коленки тряслись, и рассеяно смотрела на это шаманство во внутренностях катера.

– Фигасе! Неделю как новый поставил! – Михалыч достал из потрохов катера пластиковую коробочку величиной с яйцо и глянул на свет. – Смотри, Дим, как фильтр забился! Новый же был!

Выглядел тот фильтр так, будто его три года держали в печи, а потом достали и протерли тряпочкой. Под прозрачной пластиковой крышкой чернело нечто, Анна побоялась, что сейчас оно захлопает глазами.

– Надо же! – Димыч глянул и оценил. – Выглядит так, будто ему не месяц, а поболее. Много ездил, что ли?

– Да нет… Ладно, давай тару, промывать будем.

Димыч озабоченно зашарил по сумкам:

– Анька, куда котелок дела?

– Ты убирал.

– Я его в глаза не видел!.. Значит, в гроте оставили! Вечно ты все забудешь. Идем, Михалыч, в гроте поищем.

Михалыч безропотно бросил канат и пошел за камни следом за Димкой.

Анна сидела на песке, боясь пошевелиться. Из-за камней слышались голоса:

– Нет его здесь.

– Точно? За теми камнями смотрел? Загляни-ка в грот…

Настя невозмутимо ковырялась в песке, а у Анны пальцы тряслись. Котелочек он потерял! Не верилось ей в такую случайность, не верилось. Голоса раздавались совсем рядом: мужчины бродили за камнями, пытаясь отыскать злополучный котелок. Стоило поднять голову – и любой из них встретился бы с ней взглядом. Ну и что, ну и ладно. Она котелок ищет…

Анна вскочила и быстро, чтобы не успели остановить, вывернула на песок содержимое большой сумки. Тряпки моментально намокли, подхлестнутые морской волной. Набежавший песок окрасил их в буроватый цвет, они шевелились под водой как закопавшийся скат. Гору тряпок венчал фильтр.

Пластиковая коробочка с губками внутри, действительно чистыми, по крайней мере, по сравнению с тем, что лежало на корме. У Анны в мозгу пронеслась вся цепочка: найти грязный фильтр еще до отъезда, неделю хранить (интересно, зачем? В смысле почему он не подменил фильтр раньше, неделю назад? А главное – зачем это вообще? Мог бы попросить Михалыча не приезжать, если ему нужны только Анна с ребенком). Услать Михалыча ковыряться со снастью, чтобы потихоньку подменить фильтр, и увести моториста за камешки в поисках тары… Михалыч!

– Да не вижу я тут ничего! Где ты говорил… – Михалыч. Живой, это главное.

Чистый фильтр подсоединился легко и быстро, даже дрожащим пальцам там нечего перепутать. Тихонько Анна захлопнула крышку, посадила Настю на банку и подошла к камням:

– Михалыч…

Михалыч лежал на песке, закатив глаза. Из-под полуприкрытых век поблескивали в темноте полоски белков. Темно. В какую оперу она собралась, на ночь глядя?!

– Анька! – Димыч не видел ее. Он стоял спиной и отряхивал руки. – Иди поможешь.

Горло сжал спазм. Анна вдохнула несколько раз, пытаясь вернуть нормальный голос, крикнула:

– Бегу! – И побежала к катеру. Она сдернула канат, уселась за руль. Прости, Михалыч, на войне с психопатами каждый сам за себя. Опустила руку к замку зажигания – ключи!..

– Умная, да? – Димыч стоял на берегу, позвякивая ключами. – Неужели ты думаешь, что я такой умной оставлю ключи?

Анна так и сидела, вцепившись руками в руль, глядя, как поблескивают на его ладони проклятые кусочки металла. Холодный вечерний ветер пробирал ее до костей, а на спине выступили капли пота.

– Вот и искал бы себе кого подурнее, – вздохнула она. – Хотя другую такую, как ты, пожалуй, не сыщешь…

– Не дождешься. Никому не дается больше, чем он сможет вынести. Так что маяться мне теперь с тобой… Или все-таки нет? – Он многозначительно посмотрел вверх. Пик со страшным камнем торчал в ночном небе.

– Мы поедем? – заворчала Настя на банке. – Я уже хочу спать.

– Это можно. – Димыч поднял ее, нашарил на банке спальник и понес в грот. На полпути обернулся и бросил Анне: – Я тебя жду.

Ключи от катера он швырнул на палубу, прямо ей под ноги. Анна так и сидела, вцепившись в руль. Ветер бил ей в спину, будто прижимая лицом к этому бесполезному куску металла и пластика: смотри, смотри, как близко было спасение – и как все обернулось. Она боялась возвращаться в грот. И еще она думала о Михалыче. Зачем, за что? Это же его друг! Надо быть совсем больным, чтобы такое выкинуть.

– Анька, ты где?

Пришлось идти. Настя мирно спала в гроте на развернутом спальнике. Рядом грел охотничий костер с поленцами «лесенкой», уютная картина из жизни уютного семейства. Михалыч лежал на песке у входа, светя в темноте белыми полосками зрачков. Димыч взял его за ноги:

– Помогай.

Без лишних слов Анна подобрала руки и потащилась за мужем, волоча живую ношу. Под пальцами еще бился пульс.

– Тебе так нужен катер? – осторожно спросила она, когда они, пыхтя, волокли в гору неподъемного Михалыча.

Димыч оглушительно хрюкнул:

– Ты правда думаешь, что дело в катере?! Я тебя переоценил.

– А в чем? Что я должна думать? Это твой друг!

На слове «друг» Михалыч закрутил головой и что-то забубнил. Димыч нехорошо зыркнул вверх, потом на Анну и сказал:

– Знаешь, а ты права. – Он отпустил ноги и подхватил Михалыча под руку: – Ну ты нас и напугал, дядька! На солнышке перегрелся? Нет, за руль я тебя не пущу, хоть дерись. Да и поздно уже… – Он бормотал это все, и компания быстренько спускалась с горы. Анна взвалила на плечо вторую руку Михалыча и, хоть он был и нелегкий, бежала быстрее всех.

– Что, уже ночь? – Михалыч рассеянно поднял голову и рассматривал звездное небо.

До грота оставалось несколько шагов. Анна спиной чувствовала странный холод, не от ветра. Он шел из самого Острова. Острова, который сегодня не получил своей жертвы.

Ночь была длинной и душной. Анна ворочалась на подмокшем спальнике и прислушивалась к звукам Острова. Остров жил. Свист ветра перебивался воем неведомого зверя, странным гулом, как в трубах заброшенных домов, и голосами. Десятки голосов нашептывали вразброс что-то неразборчивое, отчего спина холодела.

– А-ань! – Михалыч! Не спится дураку. Анна повернулась и села на спальнике. – Ань, здесь что, зверь есть?

(Ага, я с ним приехала.)

– Не встречали. Это ветер так чудно́ шумит и море. Мне тоже было неуютно первую ночь. – Знал бы ты насколько – без катера бы уплыл.

– Ясно. Жутковатые звуки… – Он встал и пошел к выходу.

– Эй, куда?!

– Не ска-ажу! – Михалыч хрюкнул и торопливо вышел.

Анна сидела, вцепившись в спальник, и слушала. Вот послышались шаги по песку, перебивая шум моря, вот остановились. Ветер взвыл с новой силой, и шепчущие голоса зазвенели в ушах. Слов было не разобрать, и несколько секунд Анна не слышала, что творится снаружи.

– Где?!

Анна аж подпрыгнула от этого вопля: Димыч вскочил и уставился на пустой спальник. Анна кивнула ему на выход, и он тут же вылетел наружу. Псих несчастный. Насколько часов назад он собирался убить Михалыча, а теперь боится за него.

Снаружи послышался вой, перешептывание, и Димка с Михалычем ввалились обратно в грот.

– Ребенка мне разбудите!

– Да, мадам.

Утро началось еще веселее. Димыч не моргнув глазом, объявил, что сам промыл фильтр, пока все спали, так что катер на ходу.

– Только знаешь, мы передумали уезжать.

– ЧТО?! – Она взревела так, что Михалыч заржал. – Иди ты знаешь куда с такими шуточками!

– Эх, Анька, не получилось из тебя даунфиш… даун чего-то там. Грузитесь уже, мне домой надо!

Димыч сохранял невозмутимое лицо:

– Серьезно. Ты только меня до города отвези за водичкой. А вечером, как освободишься, – прокатишь обратно. Мы еще тут побудем.

– Ага, годик, – поддержала Анна, торопливо сбрасывая вещи на катер как попало. – Не слушай этого ненормального, он заставляет меня заниматься сыроедением и делать зарядку! – Она шутила, а руки тряслись. Если она не уедет отсюда сейчас, она не уедет еще очень долго, а может, и никогда. Оказаться с психопатом на необитаемом острове – вот уж спасибо так спасибо. Про сам Остров лучше вообще не вспоминать.

Она уселась на банку, вцепившись в Настю, и все не могла поставить ноги так, чтобы унять дрожь в коленях. Димыч прыгнул в катер, накрыв их последним спальником, и невозмутимо уселся рядом. Уже сидя он подобрал канат, и внутри у Анны все сжалось. Сердце отстукивало секунды: три, две, одна… Михалыч завел мотор. Катер рванулся прочь от страшного Острова, взбивая барашки белой пены. Выдох. Дрожь в коленках кое-как унялась, ноги будто сами оторвались от пола. Перед лицом промелькнуло утреннее сероватое небо, и с головой накрыла вода. Настя успела вскрикнуть.

Несколько секунд Анна еще смотрела на небо сквозь толщу воды и держала брыкающуюся Настю. Потом инстинктивно оттолкнулась ногами и вынырнула. Гад! Винты же!

Она торчала в воде «солдатиком», держа одной рукой Настю. Та резво бултыхала всеми конечностями, пытаясь уплыть. Глаза слепили слезы и морская вода, и было уже все равно, куда идти.

Настя все-таки вырвалась и уплыла к берегу. Анна стояла по горло в воде и провожала взглядом уплывающий катер. В шаге от нее булькнул намокающий спальник, как гигантских размеров скат. «Утопишь – пожалеешь», – напомнил внутренний рационал, и Анна схватила уголок. Настя уже неслась по берегу, вопя «Еще, еще!». Как ей объяснить, что папа-психопат оставил их на Острове? Обычная месть упыря за бунт жертвы, за попытку побега на катере: «Хочешь сбежать? Останешься здесь навсегда!» «Он не вернется, – подумала Анна, – во всяком случае, не вернется долго».

План спасательной операции был прост: разодрать на флажки яркую подкладку спальника, выставить на горе надпись «SOS» и махать, если пролетит вертолет или проедет катер. Беда в том, что ни того ни другого за минувшую неделю Анна здесь не видела. Ну да наше дело флажков нарвать и придумать обед. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Была бы одна – плот бы построила, зубами бы деревья грызла, как бобер, лишь бы сбежать отсюда. Но Настя, плескавшаяся на мелководье, не позволяла рисковать – пускаться в открытое море на самодельном плоту. Хотя оставаться здесь едва ли не больший риск…

Для начала Анна выбралась на берег и несколько минут всласть поревела, не забывая рвать флажки из подкладки спальника. Получилось удачно: сам спальник остался почти целым и пригодным для сна, а то, что без подкладки – так просто вывернем его наизнанку, и все.

Потом она битый час бегала по Острову, развешивая тут и там цветастые тряпки. Самый большой флаг она водрузила прямо на пике: воткнула палку в землю у самого камня и к нему привязала флаг. С моря была видна надпись «SOS», а с другого ракурса выглядело так, будто здесь кто-то устроил охоту на волков или собрался сбивать сосульки с крыши, которая поехала.

Украсив таким образом Остров, Анна положила остатки спальника сушиться на камень и озаботилась обедом. Тут пришлось вспомнить, что ни вещей, ни продуктов ей не оставили. Секретная зажигалка неведомого робинзона была на месте, в кармане бывших джинсов. Анна быстро разожгла охотничий костер в гроте и пошла ловить рыбу.

Крошечные бычки весело заплывали на майку, разложенную на дне гамаком. Анна их подсекала и выбрасывала на берег. Она так увлеклась, что даже забыла о своем незавидном положении и замурлыкала под нос песенку. Из транса ее вывела Настя простым естественным вопросом:

– Мам, где вода?

Анна даже кивнула и на автопилоте прошла в грот, где прежде стояли бутылки с водой – она много набрала на неделю, там еще оставалось. Несколько секунд она стояла в гроте, глядя на пустой угол, где прежде хранились вода и продукты. Психопат не оставил даже пластиковой тары (можно было бы выставить на ночь, собрать дождевой воды).

– Будь здесь, в море без меня не ходи. – Анна вышла из грота и побежала вверх по горному серпантину. Где-то там наверху был пересохший родник, а рядом…

Родник пересох недавно и возвращаться не собирался. Анна расшвыряла все камни и даже попробовала копать землю плоским камешком – но кому это когда помогало? Все, что ей удалось добыть – это полная майка ягод боярышника – какая-никакая жидкость. Долго ли они с Настей протянут на этой жидкости? Анна старалась выбирать ягоды попузатее и посочнее, но юг есть юг – половина из них уже были похожи на сухофрукты.

– Это для компота? – не поняла Настя, когда ей принесли урожай.

– Это вместо компота, – мрачно заявила Анна. – Лопай так. Будешь капризничать – помрешь от обезвоживания.

Настя торопливо стала налегать на ягоды. Наверное, она тоже думала, что мама сошла с ума, и предпочитала не спорить с психопатом, который сильнее ее.

Анна уселась на песок, попутно смахнув вялившийся на камне улов мелких рыбешек (рыба на ужин отменяется), и стала вспоминать все, что когда-то слышала о добыче воды в походных условиях. Ни один из известных ей способов не подходил: у нее не было тары. Ни котелка, ни бутылки, ни шапки, даже обувь – дырявые вьетнамки – не подходила для сбора воды.

Методично, буквально по метру, вскапывая песок и заглядывая за каждый камень, Анна облазила пляж. Неужели они за неделю не насвинячили ни единой пластиковой бутылочкой или хоть пакетом каким? Из них можно было сделать опреснитель, воды немного получится, но больше, чем ничего… Пляж был неумолимо чист, не нашлось ни забытой миски, ни даже скорлупки от яйца.

От этой идеи подташнивало, но жить захочешь – и не такое выкинешь. Обшарив пляж, не найдя ничего, что могло бы сойти за тару, дорвав до конца несчастный спальник ради непромокаемой тряпки, натянув эту тряпку гамаком под ветками (не проспим – будет роса), Анна поднялась на пик.

Здесь гулял ветер, шибая в нос тяжелым запахом дохлой птицы. Клетки, забитые курицами с остекленевшими глазами и свалявшимися перьями – даже смотреть в их сторону было не по себе. Зажав ладонью нос, Анна просунула пальцы сквозь сетку. Кур привезли сюда живыми, так что, может быть, и повезет…

Почти сразу Анна нащупала скорлупу яйца и подкатила к себе. Оно не хотело вылезать, пришлось повозиться, пригибая мягкую сетку так и этак, но получилось: она достала яйцо, не раздавив. Второе выкатилось из-под клетки само и ткнулось в ноги. Вонища при этом стояла такая, что Анна уже не задавалась вопросом, испеклись эти яйца или протухли. Ей нужна была скорлупа.

Рассовав по карманам десяток тухлых яиц, она спустилась на пляж и под Настины вопли «Мама, я не буду это есть!» хорошенечко вымыла скорлупки. Запах прочно въелся в ноздри, Анна не знала, куда от него деваться, а главное – не могла понять: отмылся запах или нет? Решив, что чище они уже не будут, набрала в скорлупки морской воды и пошла к костру.

Дальше все просто, рецепт древних мореплавателей: вскипяти морскую воду, собери пар в тряпочку, выжми – вот тебе и пресная. Лишь бы вода успела выкипеть раньше, чем сгорит скорлупа. В школьные годы физичка развлекала Аннин класс, кипятя воду во всем подряд: от бумажного стаканчика до пластиковой бутылки – лишь бы между посудой и огнем было достаточно зазора. Неужто скорлупа не выдержит?

Тряпочку пришлось оторвать от собственной майки – прокладка спальника была еще мокрой от соленой воды, да и выглядела неаппетитно. Скорлупки на костре воняли, вода кипела, Анна ходила вокруг с куском тряпки, перекладывая его из руки в руку (в другой раз прилажу на веточки).

Настя ошалело наблюдала за маминым шаманством. Она взбунтовалась, когда ей предложили пожевать сыроватую тряпку, но, получив внушение, сдалась и утешила себя тем, что в ближайшее время не помрет от обезвоживания. Конечно, одна тряпка не решила проблему, и Анна очень надеялась на утреннюю росу.

К вечеру подсох раскуроченный спальник, и Анна затащила его в грот: вот и место для ночлега. Когда над Островом сгустились сумерки, она загнала Настю в пещеру и, велев никуда не уходить от костра, полезла на пик. Ей не давал покоя тот камень.

Тихо было на Острове. Не стрекотали цикады, не шумели волны, даже облака будто замерли под звездным небом и не двигались ни туда, ни сюда. Анна шла, нарочно ступая по сухой траве, ей казалось, что и трава не шуршит под ногами, будто ступаешь по пустому месту, а не по живой земле.

Камень чернел в темноте перевернутой могильной плитой. Клетки с поздно откинутыми крышками валялись как забытый мусор и пошатывались на беззвучном ветру. При свете дня было противно совать туда руку, а в темноте Анна почти спокойно вытащила тушку из клетки. Легкая. Душа не душа, а живая курица обычно тяжелее. Или это оттого, что они тут много дней провели без еды и воды? (Совсем как мы с Настей. Глупости, не помрем.) Перья свалялись, как в старой подушке и кололись ссохшимися комками помета. Анна положила тушку на плиту.

– Прими (упрямая тварь) эту жертву и пусти нас с миром.

Тихо на Острове. Камень лежит мертвой плитой, тушка – тушкой.

– Прими! – Порыв ветра ударил в спину с такой силой, что Анна пошатнулась и кончиками пальцев оперлась на плиту.

Невидимые зубки, как стая пираний, мазнули по фалангам, срезав тонкие полоски кожи. Анна отдернула руку. На камень капала кровь и тут же впитывалась, не оставляя ни пятнышка. Казалось, что камень, эта глыбина, сейчас вскочит и набросится на нее. Вцепившись в майку, чтобы остановить кровь, Анна побежала прочь. Ветер с силой бил в лицо, будто пытался развернуть ее обратно. Ноги будто стояли на месте – такой силы был этот ветер. Анна вспомнила, как однажды смеялась, увидев птицу, летящую против ветра. Она махала крыльями и оставалась на месте. Смешно со стороны. Смешно… Только земля, мелькавшая под ногами, давала знать, что она бежит, что не стоит на месте, что скоро будет в безопасном гроте.

Анна ворвалась в пещеру, ссадив все плечи о камень. Настя мирно спала у костра, завернувшись в остатки спальника. Несколько минут Анна стояла, опершись на стену и тяжело дышала. Что с ними будет на этом Острове? Острове, который хочет человеческой крови? Она подумала, что спать нельзя ни в коем случае. Уселась у костра, лицом ко входу, и приготовилась дежурить. Днем отоспится.

Проснулась она от невидимого толчка в спину: такое бывает, когда проспишь что-то важное. Ангел-хранитель или собственный мозг, который умнее нас, или то шестое чувство, которое вечно толкает в бок: проснись, или случится беда. Костер горел, доедая предпоследнее бревнышко (Анна так и не озаботилась дровами, психопат увез с собой даже топор), за камнями было тихо, даже море не шумело, а Насти не было.

Анна вскочила и выбежала на пляж. Море застыло рябящим зеркалом, звезды стояли низко, на небе не было ни облачка. Тихо.

– Настя! – Собственный голос казался не громче мышиного писка. – На-астя!

Тихо. Анна побежала по пляжу, но что-то опять толкнуло ее в бок и заставило повернуть голову. Туда, к горе, где бежит невидимая в темноте дорожка вверх. Вверх!

Перескакивая кусты и камни, Анна рванула напрямую. Никогда, никогда ее ребенок не бродил во сне, да и не пришло бы ей в голову так просто встать среди ночи и уйти неведомо куда. Нет. Тут не обошлось без постороннего вмешательства. Псих вернулся?

Анна рассеянно оглянулась в надежде разглядеть с высоты в темноте катер. Она бы услышала шум. А может, и услышала, оттого и проснулась? Просто забыла, так бывает… Упрямая сила толкала ее в спину: вперед и вверх, вверх, к тому страшному пику, к тому камню…

Камню! Анна бежала напрямик, на крутых склонах помогая себе руками. Мелкие камешки врезались в ладони и ступни, будто подгоняя ее. Ветер бил в лицо, заставляя закрывать глаза, она даже не видела, далеко ли еще…

– Настя!

Тихо. Только ветер беззвучно перекрывает тебе дыхание и гонит песок в глаза.

У самого пика на последнем подъеме она увидела впереди светло-зеленую майку. Майка мелькнула перед самым носом, кувырнулась, карабкаясь на пик, и на секунду пропала. Настя встала на ноги и, вытянув перед собой руки, как слепая, шла прямо на камень. Глаза ее были закрыты.

– На-астя!

Она не слышала. Она спала. Неведомый сон, странный сон лунатика гнал ее прямо к страшному камню. Анна карабкалась наверх. До Насти было не больше шага, ее можно было бы ухватить, но для этого пришлось бы отпустить руки, и тогда она бы свалилась. Гора осыпалась под пальцами, будто нарочно оттягивая время. Анна сильно оттолкнулась ногами и выскочила на пик. Целая секунда понадобилась ей, чтобы сориентироваться, где что. Настя уже почти коснулась камня. Выпад, Анна схватила ее за шиворот и дернула к себе.

Послышался рев. Анна вцепилась в ребенка, не сразу поняв, что это он и орет. Упала. Ушиблась. Бывает. Одна рука все еще не могла отпустить зеленую майку, другая обшаривала тельце: руки-ноги – все цело, пойдем домой. (Хорошо бы домой.) Настя ревела в голос, так и не просыпаясь, глаза ее были закрыты. На локтях чернели в темноте две огромные ссадины. Да, неприятно. Но не смертельно. Ветер шибанул в лицо с новой силой, небо моментально заволокло тучами, но сквозь тучи пробивался лунный луч. Огромным прожектором он освещал Анну с Настей и страшный камень на пике горы. (Надо сматываться.) Анна взвалила ребенка на плечи и бегом помчалась в грот.