Все утро Татьянка не шла у меня из головы: вторая бесовщина за сутки, это чем же я так нагрешила-то? Прикопанный нутренок, маленькая ложь – как же дорого он мне обошелся! А все-таки я думала, что дело не в этом. Если Аленка говорит, что мертвые приходят нас о чем-то предупредить, то может, и правда? Рисунки, она сказала – рисунки. Ни Аленка, ни братья, как назло, не спешили показываться мне на глаза: утро, самая рабочая пора, все разбежались по своим участкам. Я сама все утро проторчала в нутрятнике, обметая паутину и вычищая клетки. К обеду вышла пообтрясти деревья – да так с пустым ведром и отправилась к Аленке: сил моих не было больше молчать.

Мелкий сидел верхом на сливе и кидался ягодами, через раз попадая в ведро. Под деревьями бродил Тиша и с удовольствием подбирал сливы, упавшие в траву. Увидев меня, Мелкий помахал и кивнул на дровяной сарай, откуда доносились болтовня и грохот.

– Ну не умею я аккуратно складывать дрова, – оправдывалась Аленка из сарая. – Вроде сложишь все красиво, а потом потя-анешь из кучи полешко – и обвал. Как до сих пор не раздавило?!

– У меня сто раз так было. – успокаивал Филя. – Я смирился.

Я заглянула в сарай: мой братец с Аленкой складывали в гору наколотые дрова, поодаль на куче бересты сидел Васька и стучал по колуну.

– Разболтался… – ворчал он. – Как ты его себе на ногу не уронила…

– Я вас ищу, а вы все здесь. – Я набрала дров и пошла помогать, чувствуя, что мне не хватит духу рассказать им.

– Что случилось-то вчера? – У моего братца ужасная привычка требовать самых сложных вещей. Я как стояла с охапкой дров, так стоя и выдала все, что случилось вчера. Кажется, даже на одном дыхании.

Аленка с Васькой слушали открыв рот, а Филя мрачнел с каждой фразой. Когда я закончила, он завопил: «Ты врешь!» – и вылетел из дровяника как ошпаренный. Мы трое переглянулись и помчались за ним. Мой братец на эмоции скуп и улыбается редко, а уж если злится или боится – вообще виду не покажет. А тут истерит, будто вдвое младше, чем есть.

Он бежал мимо деревьев, стегая стволы сорванным прутиком. Аленка с Васькой бежали следом:

– Филя, подожди! Что случилось-то?

Когда деревья закончились, мой братец встал, глядя на море под горой, и резко развернулся нам навстречу:

– Ты врешь, Настя! Скажи, что ты врешь.

– Да с чего мне?!

– Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью твоими руками, – повторил он со слов Пророка. – Только тогда он работает. Это не может, не может быть человек! Ни бабка. Ни Татьянка! Это убийство! – последнее он взвизгнул и умчался вниз по горе.

Мы глядели ему вслед, и, кажется, все трое думали об одном и том же. Бабка Мелкого, Татьянка – почему они обе сидели на камне, почему они были ранены. Почему Татьянка померла ни с того ни с сего, не так уж сильно она болела! Славик вот сильнее болел перед тем, как помереть. Но нас все равно к нему пускали, а к Татьянке – нет.

– Глупость какая! – сказала Аленка, выжидательно глядя на нас. Она недавно на Острове, не то что мы с братьями.

Филя уходил все ниже по горе, к морю. Под ошарашенным взглядом Аленки мы с Васькой уселись под алычу и стали вслух рассуждать.

– Ленка, – вспомнил мой братец. Ленка померла дня через три после того, как появилась у нас на Острове. Дуб сказал, что она привезла с собой какую-то бесовскую болезнь, и за два дня до смерти запретил к ней подходить. Больной мы ее не видели. Мы вообще ее мало видели, я уж и забыла, а Васька вот не забыл.

– Елена Петровна, – продолжал перечислять Васька, и у меня мурашки побежали по коже. Елена Петровна прожила с нами целых два года. Она ловко управлялась с буйволами, научила меня прясть и всяким песням. Ее все любили, не только я. А потом она сломала ногу. В море неудачно поскользнулась на камнях – крови было! Кажется, из ноги торчала кость. Дуб тут же явился, всех разогнал, поднял ее и увел навсегда. Я даже не помню, что он нам тогда сказал, я не слушала. За неделю до этого Дуб пристрелил жеребца со сломанной ногой, и я была уверена, что с Еленой Петровной он поступил так же. Мне было тогда лет десять. Филе с Васькой – по четыре.

– Ты и ее помнишь?

– Я подумал, что Дуб ее пристрелил, как лошадь.

Со сливы шумно свалился Мелкий и уставился на нас круглыми глазами. Вряд ли он понял, о чем речь. Аленка ошарашенно смотрела на нас:

– Ну слушайте, это ерунда какая-то! Это ваще! Если все так, то чего ваш Дуб еще не сидит?! Почему вы здесь, а не в городе?!

– Он целыми днями только и делает, что сидит, – говорю. В памяти возникали лица, годы и странные смерти. Вообще-то я никого из них не видела мертвым, у нас не принято… Мне раньше и в голову не приходило ничего подобного – как можно-то? И все-таки Филин страх не казался мне совсем уж нелепым. И верить я тоже не хотела. Как верить, если я здесь живу? Никому неохота быть кормом.

– Я уезжаю. – Аленка вскочила на ноги. – Я не корм для камней. Сейчас же пойду к Дубу…

– Катись, – буркнул Васька.

– А вы? А остальные? Что, здесь останетесь? Будете ждать, пока сломаете ногу и вас, как коней, пристрелят и скормят Острову? Мелкий, хоть ты-то со мной?

Мелкий вцепился в ее юбку и заревел. Ему не хотелось уезжать и не хотелось оставлять Аленку.

– Сначала мы найдем Филю, – говорю.

– Вдруг он ошибается? – добавил Васька. – Что там Татьянка говорила про рисунки?

– Под ее домом. Только там теперь Дуб живет…

– Вот и договорились, – заявила Аленка. – Я скажу Дубу, что хочу уехать, а вы тем временем пошарите у него под полом. Рисунки чур без меня не смотреть!

– Ладно уж, – смягчился Васька.

Филя сидел на берегу, бросал в воду камешки и тихо ревел.

– Пойдем рисунки смотреть. – Я потянула его за рукав. – Может, еще все не так. Может, там что-то такое…

– Что такое, что?! – Филя взвился и стал раскидывать ногами песок. – Это мой дом. Я здесь родился. А он… а они… Что там может быть, в рисунках этих глупых?!

– Защитные знаки, вроде тех, что были в гроте, – предположила Аленка. – Хотя я бы все-таки уехала.

– Вали, – повторил Васька.

– Бесовщина все это, – проворчал Филя, и мы пошли за рисунками.

Аленка шла первой в сотне шагов от нас. Она действительно собралась уезжать и бежала сообщить это Дубу. Мы видели, как она подбежала к нему во дворе, и еле удерживали Мелкого, чтобы не рванулся за ней. Мелкий был нам нужен самим.

Я не слышала, что такое говорит Аленка Дубу, но все можно было прочесть по его лицу. Оно изумленно вытягивалось, потом чуть приподнялась верхняя губа, будто он скалится. Рука автоматически потянулась к ремню, да там и замерла. Дуб стоял и скалился, вцепившись в свои штаны, Аленка тянула его за рукав.

Мы подходили медленно, прячась за деревьями, пока не обошли Дубов дом. Ветреницы были открыты. Я скомандовала Мелкому: «Стеклянная банка с бумагой внутри», – и закинула его в черную дыру под домом. Послышался грохот.

Дуб, стоящий в двадцати шагах от нас по другую сторону дома, обернулся на шум, но Аленка была начеку:

– Правда, Максик, сил моих нет! Город зовет, вера слабеет, хочу домой.

– Твое дело, – цедил Дуб через губу, поглядывая на дом. – Я завтра в город поеду за журналисткой, ты не успеешь передать хозяйство. Кто твоих лам пасти будет? Все работой загружены под завязку, не ты одна. Расформировывать стадо и всем раздавать – глупо и неудобно. А Тиша? Ты о нем подумала? Пожалей коня, уж тысячу хозяев сменил, еще и ты его бросишь?

Мелкий расхаживал под домом, громыхая досками и роняя тяжести. Что там у Дуба напихано?

– Ну Ма-акс! – заныла Аленка то ли от негодования, то ли чтобы заглушить грохот.

– Можешь Настю обучить, – с сомнением хмыкнул Дуб. – Или Анну, хватит ей дома торчать. Найдешь, кому передать дела, – подходи. Отвезу в первую же поездку.

Из ветреницы показалась всклокоченная башка Мелкого, мальчишки бросились его вытаскивать.

Аленка взвизгнула: «Спасибо, Макс!» – и побежала прочь. Мы четверо, потихоньку прячась за деревьями, отходили от Дубова дома.

Встретиться договорились у моего нутрятника: днем внутри достаточно света, чтобы все разглядеть. Дождались Аленку и нырнули внутрь. Прежде чем за нами закрылась дверь, под ноги кинулся Васькин щенок и принялся облизывать всех подряд. Васька по-быстрому втащил его, и я прикрыла дверь сарая. Сразу стало темно. Маленькое окошко под самым потолком еле освещало ряды клеток и загон. Мы подошли к нему вплотную, тесно встали у стены, и я достала банку с рисунками.

Это странное чувство, когда разворачиваешь бумаги того, кого ты знала, кто давно умер. Будто привет с того света. Я зацепила пальцами трубочку оберточной магазинной бумаги, и банка сама выскользнула из рук, приземлившись на мягкие опилки загона. Пустая банка. Филька поднял ее, обтер и поставил рядом. Трубочки бумаги разбегались у меня из рук, норовя свернуться обратно. Половину отобрала Аленка, еще две подхватил Васька, когда они чуть не упали на грязные опилки, и я развернула последний.

Кусочком угля на оберточной бумаге был нарисован лес. Низкие деревья боярышника сплетали ветки причудливым лабиринтом. Тропинка зияла серой полосой в этой черноте веток и ягод. Рядом, обложенный камнями, бил родник, и одинокая человеческая фигура что-то искала на дне.

– Так это же наш лес!

– И что здесь такого?

Я пожала плечами и уставилась на следующий рисунок в руках Аленки. На нем был пляж – такой, будто его рисовали со стороны моря. Знакомые валуны, знакомые фигуры…

– А здесь пик!

– А здесь твой дом!

Мы рассматривали рисунки, передавая их из рук в руки, и наперебой узнавали свой родной Остров. Нарисовано было здорово, если бы добавить красок, то вообще как живое. Мне бы так рисовать!

– Я не понял: она хотела, чтобы мы это в рамочку на стенку повесили? – спросил Филька, когда мы все рассмотрели по десятому разу.

– Не… Просто сказала, что это важно, что это чем-то должно нам помочь. Ничего не понимаю!

– Я тоже… Ой, а на обороте цифры! – Аленка стала выхватывать у нас рисунки, вслух сообщая номера: – Первый, второй, третий… – Она сложила их стопкой, стопка покладисто свернулась в трубочку, как была. – Кто-нибудь что-нибудь понимает?

– Я понимаю, что нас надули, – буркнул Филя.

А Васька молча взял рисунки и стал раскладывать на грязном полу.

– Чего ты?

– Ща! Я просто хочу проверить… – Он складывал рисунки в одно большое полотно по линиям разрыва. Куски оберточной бумаги когда-то были одним большим листом, но Татьянка его разорвала, наверное, чтобы хватило на много…

– Карта! – охнула ученая Аленка. – Карта, здесь весь-весь Остров, как есть!

– И че? – не понял Филя.

Я смотрела на одну большую картину, в которую сложились рисунки, и тоже не могла ничего понять. Похожая картинка есть в «Мемуарах», и Пророк нам ее показывает на каждом чтении. Но она мельче, и вообще… И еще в газетах! Дуб иногда показывает нам удачные фотографии в газетах, которые пишут о нас. Вот там я однажды видела похожую картинку.

– В «Мемуарах» она другая, – заметила Аленка.

– Сравнила! «Мемуары» – книжка, а тут вона какое полотно!

– Ты не понял. – Аленка терпеливо держала сворачивающиеся концы бумаги. – Там не рисунок больше, а сам Остров. Рисунок другой, потому что Остров меньше.

– Ну, значит, ошиблась твоя Татьянка! – не сдавался Филя.

– А может, нет! Иначе с чего бы ей говорить мне про рисунки?

– Надо взглянуть на «Мемуары» и сравнить, – ляпнул Васька, и на него уставились как на ненормального. Мемуары хранились у Пророка в доме, заходить туда, да еще в отсутствии хозяина – никто из нас и думать не смел о таком!

– Ну а что ты предлагаешь?

– Если она не ошиблась, получается, что Остров растет… – заметил Филя, ни к кому особенно не обращаясь.

– Не-а! – Аленка подняла палец. – Такие процессы требуют мно-огих лет, я в школе учила.

– Там научат… – проворчал Филя. – Так если растет, так и что?

– Ой, а если он разрастется так, что дойдет до Большой земли? И все там проглотит!

– Остров – святое место, где все получают по заслугам еще при жизни…

– Вот и получит по заслугам твоя Большая земля, в грехах погрязшая! Ой… Может, об этом и хотела предупредить Татьянка?

– Нам надо точно знать. – Аленка задумчиво рассматривала карту. – Сколько ей, года два?

Я кивнула.

– Только надо точно знать… – Аленка еще раз глянула на карту, потом на Ваську и спросила совсем чудное: – Вась, а ты сможешь построить воздушный шар?

– Че?

– Или хоть дельтаплан какой? Мы бы увидели Остров сверху и сравнили. И тогда бы знали точно, растет он или нет.

Мы притихли. Я плохо поняла, о чем говорила Аленка. Сверху – значит, эта штука должна летать или прыгать высоко? Мальчишки, похоже, поняли не больше моего. Филя с Мелким ошарашенно смотрели то на Аленку, то на карту (судя по их лицам, они думали, что эта штука сводит с ума). Васька же смотрел куда-то в себя, так бывает, когда он чем-то занят.

– А он большой? – рассеянно спросил мой братец. – Для шара нужно доски согнуть, а у меня подходящей тары, может, и не найдется, чтобы их вымочить. Я Дуба просил-просил…

– В море вытащишь! – сказал Филя.

А Аленка, эта чудила, смеялась!

– Не волнуйся (хи-хи), он не из досок! Он (хи-хи) матерчатый, и корзина плетеная (ха-ха-ха).

– Могу, – сказал Васька с вызовом. – Только я не знаю, что это такое. Мне нужен эскиз и материал. Чертеж сам сделаю, если пойму, как оно работает.

Настала очередь Аленки смотреть внутрь себя. Это длилось всего секунду, а потом моя шустрая подруга объявила:

– Журналистка!

– Что «журналистка»?

– А то! Щенка тебе привезла – и материал с эскизом привезет. Только надо потихонечку…

За дверью послышались тяжелые ровные шаги, будто кто-то хочет пробить землю насквозь. Дуб.

– Он же сейчас… – Я зажала Ваське рот, но поздно.

Шаги остановились у двери нутрятника, скрипнули петли…

Мы залегли прямо лицом в грязные опилки. С порога нас не должно быть видно, точно не должно. Краем уха я слышала, как кинулся Дубу под ноги Васькин щенок, заскулил и заплясал вокруг. Он всех любит, даже Дуба проклятого!

– А ну выходи, кто здесь? На-астя! Я все вижу.

Я встала на ватных ногах и подошла к Дубу. Предатель Васькин щенок радостно скакал вокруг и трепал зубами трупик нутренка с осыпающимися комьями земли. Разрыл!

Дуб, стоя в дверях, поднял за шкирку Васькиного щенка. Добычу щенок не выпустил и хвостом вилять не перестал. Ребята замерли в загоне.

– Как ты это объяснишь? – Дуб тряхнул щенка и поднял так, чтобы несчастный нутренок оказался прямо у меня перед носом. – Почему на нем земля?

– Ну не сжигать же его в печке! – Я потихоньку стала обходить его, пробираясь к выходу. Дуб не возражал, даже подтолкнул меня в спину.

– Ты давай, не прикидывайся! Откуда? Сам пришел?

Я мямлила что-то невнятное, пока мы выходили из сарая, а оказавшись на улице, пнула Дуба по ноге и побежала. Ох, будет мне! Но я должна была дать ребятам возможность уйти незамеченными – иначе всё. Если Дуб их заметит – рисунки отберет, и мы ничего не узнаем. А нам было важно узнать.

Дуб взревел, как раненый зверь, и помчался за мной, потрясая щенком. Свободной рукой он расстегивал ремень, это мешало ему бежать, он путался в ногах и не мог догнать меня. Щенок поскуливал, но добычу не выпускал. Я бежала вниз по горе, к пляжу, слушая за спиной звуки погони.

– Я тебе покажу, как драться! – Спасибо, я сама умею. – Неделю сидеть не сможешь!

Неведомый воздушный шар сделал меня ужасно смелой. Я носилась от Дуба по всему Острову, и это оказалось очень весело. В конце концов он меня все-таки поймал и сдержал обещание.