К вечеру дрова были наколоты, но Дуб нас так и не простил. Весь остаток дня он ворчал, придирался и после костра не позволил мне проводить Аленку. Я подумала: как она там со своими крысами и почему они не показались мне?

Ребята разлетались по домам, как светлячки, поблескивая в темноте свечками в банках. Дуб некоторое время еще сидел у костра, поглядывая на нас с Филей (Аленка с Мелким уже ушли), потом, рыкнув «Только попадитесь мне после одиннадцати», ушел по своим Дубовым делам. Филя еще поворчал (кто бы вспомнил о чем) и ретировался в дом: все-таки Дуба он здорово боялся.

Я осталась одна. Я понятия не имела, который час, мне нравилось так сидеть и смотреть на огонь, особенно когда вокруг никто не галдит, только потрескивают в костре дрова и жарятся на прутике забытые кем-то мелкие рыбешки. Краем уха я прислушивалась, не идет ли Дуб, но вокруг было тихо.

Ниже по горе тут и там мельтешили фонарики припозднившихся ребят, было не видно, кто там ходит, только огоньки плясали по Острову, как мошкара у фонарика. Постепенно их становилось меньше. Филька то и дело стучал мне в окно – заходи, мол, – но я отмахивалась, мне хотелось еще посидеть вот так, и чтобы никто не трогал.

Когда вдалеке погас последний фонарик-светлячок, сразу стало неуютно. Подул ветер, да такой, что горевший до поры костер прижался к земле как испуганный кот, сверкая двумя глазами-угольками. В бровь вонзилась искорка от костра, и зола, гонимая ветром, полетела прямо в лицо. Я зажмурилась, вскочила и стала забрасывать костер – засиделась я что-то, как бы и правда Дуб не застукал… И тут я услышала.

В трех шагах от меня, скорее всего, за кустом шиповника, перекрикивая шум ветра, кто-то громко всхлипывал. Я подняла голову – и тут же получила в лицо новый залп искр из костра. Ветер свистел в ушах, но этот звук было ни с чем не спутать. Отскочив от костра, я пошла на всхлипы. Голос был высокий, девчачий. Аленка давно ушла…

У куста шиповника я остановилась и потихоньку раздвинула ветки:

– Кто там? Эй! Выходи, никого нет, я одна.

Никто не ответил. Всхлипы даже не прервались: похоже, тот, кто сидел в кустах, меня не слышал. Тогда я обошла куст и заглянула внутрь – никого. Всхлипывание было слышно уже чуть в стороне, там, где тропинка. Шагов десять она вела по открытому месту, где не было ни деревца, ни куста, ни камня, никакого места, где можно спрятаться. Я шагнула туда:

– Эй! Выходи! Комендантский час скоро! Дуб тебя найдет – тогда и заплачешь!

Невидимый кто-то разрыдался в голос. Он, точнее она, слышала меня.

– Да ответь ты! – Я пробежала по тропинке несколько шагов. Теперь голос доносился еще дальше, выше по горе. «Она ходит, – сообразила я, – ходит и ревет среди ночи – а я лови».

– А ну стой на месте! – Я подобрала юбку и рванула в гору по бездорожью, так быстрее. Голос удалялся. – Я сейчас уйду спать, а ты попадешься Дубу! И не говори, что я тебя не предупреждала! – Кажется, это подействовало. По крайней мере, хозяйка голоса остановилась, и несколько шагов я бежала, слыша, как он приближается. Я выскочила к лесу, оглянулась – никого. Только черные скелеты стволов – и голос из глубины. – Если ты думаешь, что я собираюсь разыскивать тебя ночью в лесу… – рассердилась я, но голос всхлипнул совсем рядом. Я даже оглянулась посмотреть, не обогнала ли случайно его невидимую хозяйку.

Пусто. Через секунду голос уже раздавался в другой стороне, но не в лесу. Он поднимался выше по серпантину, туда, на вершину горы. Это был не лес, и я, не раздумывая, побежала туда. Дорожка нелепыми куделями гнала вверх и вверх. Голос как будто шел на шаг впереди меня. «Здесь негде спрятаться», – думала я и бежала на голос. «Здесь нет девочек, кроме меня и Аленки», – голос стал удаляться быстрее, и я прибавила ходу.

– Нечистый водит! – кажется, вслух крикнула я и выскочила к дому Пророка.

Подниматься сюда ребятам строжайше запрещено. Я только в «Мемуарах» слышала об этом пике и, может быть, видела мельком, когда была маленькая. Но тогда я смело толкнула калитку. Домик Пророка стоял под низким небом, серым от туч, на горизонте плескалось серое море, почти не отличимое по цвету. Черный кусочек земли под ногами, малюсенький – только встать, а впереди – плоский камень-алтарь.

На камне сидела Татьянка, умершая в прошлом году от лихорадки. Она обхватила колени руками и плакала.

Я только тогда сообразила, что голос был больно знакомым. Я почувствовала, как у меня холодеют ноги и из горла выдавливается только сдавленный писк:

– Ты… Слезь оттуда!

Татьянка подняла голову и обратила на меня лицо. Оно было чужим. Нет, это была Татьянка, точно она. Но ее лицо было исписано сеточкой мелких шрамов, и руки такие же.

– Не бойся, – сказала Татьянка. – Это было почти не больно.

– Ты же от лихорадки умерла! Зимой! Дуб говорил!

Татьянка улыбнулась, и я заметила, что половина зубов у нее обломана, будто она грызла этот проклятый камень.

– Кому ты веришь, глупая? Какая лихорадка в двадцать первом веке!

Я не знала, что ответить. Ветер с шумом ударил в лицо, и Татьянка начала бледнеть, как отражение в воде.

– Посмотри мои рисунки, – крикнула она сквозь шум ветра. – Там, под домом, в стеклянной баночке, слышишь? Обязательно посмотри!

Я развернулась и побежала. Я мчалась домой, будто за мной гнались, и совершенно не думала о вечерней проверке – наверное, потому и успела. Ворвалась за две минуты до Дуба. Нырнула под одеяло и накрылась с головой. Сердце бешено колотилось где-то в голове, и на лбу выступил пот.

– Ты чего? – сонно проворчал Филя. – Опять привидение видела?

Я кивнула.