Ночью у меня поднялась температура. Я лежал, не в силах открыть глаза, иногда проваливаясь в короткие сновидения. Мне снился Макс, нормальный Макс, живой, такой, каким я его помню до пожара. Он ворчал свое про сепсис и говорил, что врага надо уничтожать, а не щекотать по пузику. Когда я просыпался, все мои раны напоминали о себе жуткой болью. Внутренним взором я видел, как трескается корка на обожженной спине, как гниет ободранная зверем нога, а руку я вообще перестал чувствовать. Я не знаю, сколько я так пролежал: может, ночь, а может – пару суток. Проснулся я от жажды. Встал и пошел к ручью. Я понятия не имел, который час, мне было все равно. Тогда я предпочел бы умереть от лап чудовищ, но с полным желудком воды, чем от обезвоживания.

Светало. Было по-утреннему прохладно, и солнце еще не пекло как сумасшедшее, бередя мои ожоги. Я карабкался в гору, и каждый шаг давался мне с трудом. Я вспоминал, как мы попали сюда с Максом, и это казалось картинками из какой-то другой жизни. Я громко звал Псину Дмитриевну, глупо надеясь, что она жива. Столько всего пережила – неужели какой-то Макс способен ее прикончить?!

Я шел до ручья, наверное, два часа, а когда добрался, сунул лицо в воду и пил, пил долго, как только мог. Ледяная вода отрезвляла. Боль возвращалась с новой силой, но с ней приходило и понимание. Остров – злобная живая тварь, которая уничтожает все, что попалось ей в лапы. Живым он меня не отпустит. Я должен уничтожить его сам прежде, чем погибну. Как я это сделаю и что будет со мной потом, я не думал. Просто хотел уничтожить врага, а не щекотать по пузику, как говорил Макс во сне.

Напившись и придя в себя, я пошел наверх, взглянуть на злополучный камень. Я прекрасно помнил, как больно мне было ночью, синеющая рука не давала это забыть. Но я помнил и то, как раскладывал телефон на просушку прямо на этот камень. Выходит, днем он не опасен. Выходит, днем он беззащитен? В первую очередь мне хотелось снести, разбить, выбросить в море этот проклятый алтарь! Может быть, он и есть сердце Острова – я не знал.

Добравшись до огромного камня, я понял, что переоценил свои силы. Камень был шириной со столешницу на четыре персоны и толщиной почти в ладонь. Сдвинуть это одному было выше человеческих сил. Я потанцевал вокруг него, примеряясь так и этак, сломал сухой ствол-рычаг – камень лежал крепко, как будто смеясь надо мной. Совсем озверев, я смастерил лебедку из катушек от спиннинга и канатов от лодки. И, конечно, лишился единственных удочек – а камень лежал как ни в чем не бывало. В конце концов я обвязал его канатами, впрягся и тянул, пока в глазах не потемнело. Мне казалось, что, как только я сдвину с места проклятый камень, Остров сразу рассыплется в прах, похоронив меня под обломками. Меня бы и это устроило, лишь бы разделаться с этой тварью.

Только к полудню с помощью сухого деревца и канатов я все-таки кое-как спихнул этот алтарь на землю. Ножом подрыл ямку под камнем, на котором лежал алтарь и заставил его накрениться. Конечно, ничего не произошло: ни грома, ни молний, ни воплей умирающих чудищ. Озверев от собственного бессилия, я опять взял нож и еще пару часов закапывал этот алтарь. Я хоронил его, как хоронят заживо злейших врагов. Когда я закончил, солнце уже стояло низко. Надо было торопиться.

Я набрал питьевой воды, кое-как надул дырявую свою лодку и выволок ее на берег. То, что осталось от Псины Дмитриевны, я нашел в камнях на пляже и сложил в сумку, чтобы похоронить по морскому обычаю. Она не заслуживала того, чтобы лежать в этой проклятой земле.

Когда все было готово к побегу, я взял горящую ветку из своего костерка (в пещере я поддерживал костер старым охотничьим способом, сложив дрова «лесенкой») и пошел в гору, поджигая все подряд.

Сухая трава вспыхивала быстро, но быстро и гасла: был сильный ветер, а топлива было мало. Я очень рассчитывал на лес, и лес меня не подвел. Наполовину состоящий из сухостоя, он загорелся моментально, я еле успел унести ноги. В памяти шевельнулся пожар минувших дней и то утро, когда оказалось, что лес не пострадал. Но меня согревала мысль, что тот пожар был ночью. А днем Остров беззащитен, я ведь сушил телефон на камне-алтаре. Днем у меня должно было получиться.

Я поджег каждый куст, какой встретил, не страшась ни ожогов, ни угарного газа. Мне хотелось уничтожить врага, и мне было все равно, какую цену за это придется заплатить. В лодку я взял только воду, нож, поломанный при закапывании камня, остатки рыболовных снастей и тело Псины Дмитриевны в сумке. Я отчалил ранним вечером, гребя одним веслом, и даже это меня не страшило.

Остров полыхал, чадя, как свечка. Над горой струился черный дым, а я уплывал рывками на дырявой лодке и хохотал как сумасшедший. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он хоть немного отдалился. Грести одной рукой было нелегко, я перекидывал весло то на правый, то на левый борт – и, конечно, быстро выдохся. Только когда полыхающий Остров позади достаточно отдалился, я позволил себе передохнуть.

Сумка с Псиной Дмитриевной прижималась к моим ногам, как живая. Я рывком поднял ее за ручки, пробубнил под нос что-то вроде «Прощай, друг» – и выкинул в море. Она не желала тонуть и бултыхалась на волнах серым буйком, от которого в душе все переворачивалось и подкатывало к горлу тяжелым комом. Я болтался на волнах, теперь совсем один, смотрел на сумку, на полыхающую точку далеко впереди, и огромное море колыхалось вокруг. Оно шумело в ушах и над головой, оно меняло цвет от волны к волне. Я болтался в нем, одинокий, как щепка, но мне было легко и спокойно, потому что я победил Тварь.

Я положил весло под ноги и растянулся на дне лодки. Тут же навалилась усталость, накопленная за длинный день, боль в ранах дала о себе знать с новой силой. Я свернулся клубком и вдохнул соленый морской воздух. Мне было хорошо.