«Ни одни на свете легкие не выдержат такой нагрузки», – думал я, в очередной раз выныривая и глядя на гирлянду красных глаз, ищущих меня в воде. Голова уже ничего не соображала, ей не хватало кислорода. Звери бултыхались на волнах в лунном свете и рассеянно тянули носами, разыскивая меня. У них были удивительно осмысленные морды, даже у маленьких. Я не сомневался, что они попытаются меня обхитрить. Так и вышло.

Вынырнув в очередной раз, я не увидел вокруг ни одного зверя. Небо уже светлело, на горизонте появилась тонкая оранжевая полоса. Обрадовавшись, что все кончено, а я до сих пор жив, я лег на спину (так легче плыть) и устремился к берегу.

Я почти доплыл. Я уже дотягивался до дна усталыми ногами, как вдруг что-то тяжелое рухнуло мне на грудь, и голова моя ушла под воду. Если бы я тогда нормально дышал, я бы мгновенно захлебнулся. Но после ночи ныряний я привык задерживать дыхание в самый неожиданный момент – и успел. Успел не утонуть.

Сквозь толщу воды я видел зверя. Его лапы, стоящие у меня на груди, преломлялись в воде: казалось это лапы какого-то морского чудовища, а зверь сам по себе. Его морда наклонилась над водой низко: сейчас будет последний бросок, и я отмучаюсь. Так бабка говорила, пока сама не отмучилась, выкинув из окна инсулин, ингалятор и все старушечьи лекарства. Последние дни я начал ее понимать. Я зажмурился, чтобы дать происходящему завершиться, но тут что-то произошло, и меня вытолкнуло из воды.

Непроизвольный вдох наполнил легкие кислородом. Когда я открыл глаза, на горизонте уже полыхал рассвет.

Несколько минут я просто сидел по пояс в воде и тяжело дышал. Мне было все равно: если рядом притаился еще какой-нибудь зверь – то и приятного ему аппетита. Казалось, что мои раны все еще кровоточат, и я удивлялся: когда ж я сдохну, хотя бы от потери крови?!

Потом, когда дышать стало легче, а прохладный утренний ветер проморозил меня до костей, я все-таки выбрался на берег и побрел к ручью. Еще одна страшная ночь на Острове миновала, и мысли мои постепенно возвращались к насущному: пойти попить да поискать в лесу уцелевшие рыболовные снасти, чтобы поймать себе завтрак. Я чувствовал себя измученным животным: день прожил – и хорошо, а что будет завтра – не нашего ума дело.

Путь в гору дался мне на удивление легко. Я попил из ручья, отыскал в лесу совершенно целую сумку с рыболовными снастями (она лежала на самой поляне: куда я смотрел вчера?) и все утро ловил на берегу бычков, выкладывая их жариться-сушиться на камень. Подсохнуть толком они не успевали, я грыз их как семечки, оставляя только голову и хребет. На песке образовалась живописная кучка рыбьих скелетов.

Скоро я наелся, но делать было все равно нечего, даже спать не хотелось. Я решил половить рыбки еще и на ужин, чтобы вернуться в лесок и нормально поджарить ее на костре. Сидел смотрел на море, таская одну за одной мелких рыбешек, когда за спиной у меня зашуршали кусты.

Обернулся. Ближайший кустарник был на горе, метрах в двадцати от меня. Вспомнив вчерашний день и минувшую ночь, я схватил камень и запустил в куст шиповника. Он прошел куст насквозь, послышался визг – не человеческий, звериный, – но наружу никто не выскочил. Ах, ты прятаться?! Я набрал камней и швырял в куст один за другим как одержимый. Куст визжал, но не выдавал партизана. Осмелев, я раскрыл нож и пошел к кустам. Если зверь не выскакивает – значит, либо ранен, либо у него есть на то серьезные причины. Дневной свет, например… Куст стоял глубоко в тени, подтверждая мою догадку. Я подошел и осторожно раздвинул ветки.

На меня уставилась пара янтарных глаз. Черноватые губы растянулись в улыбке и рыжий пушистый хвост отчаянно вилял перед самой мордой.

– Собачка! – Я шваркнул себя ножом по штанине с досады, что швырял в нее камнями. Собака на секунду вжалась в землю. А потом хвост завилял еще сильнее. Она лежала, свернувшись клубком, маленькая и рыжая, похожая на лису, только уши не торчали, а были заломлены назад. Седая морда и стесанные желтые зубы выдавали почтенный возраст. Кажется, я был прав насчет старого бобика, пережившего хозяина.

Ух я и обрадовался тогда! Я схватил псину на руки (легкая, мех один) и закружил с ней по откосу, забыв об усталости и сюсюкая, как бабулька:

– Собачка! Ты учуяла рыбку и пришла, а злой дядька кидал в тебя камнями? Собачка! Сейчас я накормлю тебя, не бойся!

Если бы кто-то увидел меня в тот момент, он бы решил, что я сошел с ума. Макс бы точно ржал как конь и отпустил бы что-нибудь едкое, вроде «Ты влюбился в нее или удочерил? Мы будем звать ее Псина Дмитриевна». А мне было плевать. Я был один, то есть теперь не один. И в тот момент я был счастлив не как животное, спасшееся от гибели, а как человек, которому прислали в окопы рождественскую елку. Горячий привет чумазому солдату из уютного тыла. Из другой жизни. Нормальной жизни, где тебя не убивают каждую минуту, где можно не отбиваться, а просто жить, наслаждаясь праздником. Та, нормальная жизнь, она еще существует, не беспокойся, парень. Мир больше короткого расстояния между пулей и лбом, просто тебе повезло чуть меньше других. Вот тебе подарочек из того, большого мира. Легче тебе? Мне было легче.

Псина Дмитриевна вывернулась у меня из рук и деловито посеменила к камню, где я разложил рыбешек. Высотой она была мне по колено, пушистый рыжий мех делал ее бока, наверное, вдвое толще, чем есть. От этого лапки казались коротенькими, а живот – круглым. Она села у камня и требовательно тявкнула. На ее седой морде так и было написано: «Обещал кормить – так чего стоишь?»

Я быстро сбежал с откоса и сковырнул ей одну за одной пять или шесть рыбешек. Псина Дмитриевна заглатывала их целиком, с головой и хребтом. Ее рыжий пушистый хвост при этом отчаянно разметывал во все стороны песок, не останавливаясь ни на секунду, а черные губы продолжали улыбаться.

Когда она наелась, мы наперегонки побежали пить к ручью. Я не чувствовал боли ни от ожогов, ни от ран и даже почти поспевал за Псиной Дмитриевной. Рыжим клубком она носилась кругами впереди меня, обгоняя самое себя задними лапами, и лаяла. Где-то я слышал, что собачий лай отгоняет злых духов. Должно быть, ее прежний хозяин отлично это знал.

Потом мы пили, брызгаясь и прыгая по воде, я хорошенько промыл свои раны, до которых смог дотянуться, и решил, что еще поживу. Я даже набрал воды в котелок, развел костер под деревом и сварил компот из ягод боярышника. Псина Дмитриевна принимала в готовке самое активное участие, всюду суя свой рыжий с проседью нос.

Ближе к полудню я уснул под деревом у тлеющего костра, прижавшись лицом к мягкому рыжему боку. Псина Дмитриевна возлежала на брюхе, как сфинкс, гордо вытянув перед собой передние лапы. Она высунула язык и мелко дышала, сосредоточенно глядя впереди себя. В золе пеклись бычки нам на ужин (Псина Дмитриевна еще поймала на пляже маленького краба, но он был ей не по зубам, и она притащила его мне. Краба я тоже положил в золу, не зная, получится ли из этого что-то съедобное). В животе у меня булькал полезный витаминный компот из боярышника, и раны нисколечко не болели. Я думал тогда, что если есть на свете Бог, то он наконец-то вспомнил обо мне. И уснул с этой мыслью абсолютно счастливый.

Проснулся я от запаха мокрой шерсти и оттого, что по лицу моему гулял горячий язык. Псина! Псина Дмитриевна! Не приснилась! Я потянулся потрепать мягкую шерсть, но Псина Дмитриевна увернулась и залаяла так, что с меня сразу слетели остатки сна. Я сел на земле и открыл глаза. Смеркалось. Костер давно погас, дерево, в тени которого мы укрылись, чернело в сумерках рукастым скелетом. Псина Дмитриевна скакала вокруг меня на коротких ножках и лаяла.

– Тише ты. Встаю, встаю. Мы ж не в городе, с тобой гулять не надо…

Рыжий хвост так и гулял туда-сюда вместе со всем задом. Увидев, что я встал, Псина Дмитриевна стала деликатно прихватывать меня за руки, она явно чего-то хотела.

– Сейчас-сейчас… – Я полез в золу за рыбой, но собака опять залаяла, вцепилась в мои многострадальные брюки и потянула в другую сторону. Послышался треск рвущейся ткани. – Вот упрямая! Ну что тебе?

Громко лая, Псина Дмитриевна помчалась вперед меня вниз по горе. Через каждые два шага она останавливалась и оборачивалась посмотреть, иду ли я за ней. Я торопливо сбегал вниз и думал: докатился. Бегу за собакой, не знаю куда, как будто сейчас она мне покажет сокровища мира.

Темнело стремительно. Помня, что происходит на Острове по ночам, я торопился. Может быть, Псина Дмитриевна знает какое-то секретное убежище или владеет древней магией, отпугивающей нечисть? Я бежал за ней, уверенный, что собаке виднее. В конце концов, она живет здесь дольше моего. И еще у нее есть эта звериная интуиция, с которой прячутся в норы перед бурей.

Мы выскочили на пляж, и Псина Дмитриевна прибавила ходу. Я еле поспевал за ней по песку, хромая, но она останавливалась подождать меня.

У самого подножия горы стояло два огромных камня, выше моего роста. Между ними оставалась щель, в которую едва могла бы протиснуться кошка. Дождавшись, пока я подойду достаточно близко, Псина Дмитриевна уверенно сунула туда морду и, смешно суча задними лапами, помаленьку протиснула между валунов свое тельце.

– Ты хочешь, чтобы я туда за тобой пошел?

Псина залаяла из-за камней, и я недолго думая шагнул следом.

Проход оказался шире, чем казался, я почти без усилий просочился между камнями – и очутился в темноте. Псина Дмитриевна лаяла в паре метров от меня, а вокруг было темно. Только над камнями зиял крошечный пятачок звездного неба. Грот! Я шагнул на лай в полную темноту. Неба надо мной больше не было, а к ногам прижался мягкий меховой бок. Камни закрывали вход в грот, поэтому я не замечал его раньше. Вот что хотела показать мне Псина Дмитриевна.

Я чиркнул зажигалкой. Бензин уже выдыхался, но в робком пламени я разглядел отвесные стены, исписанные, изрисованные таинственными знаками. Ясность внесла меловая черта, которой грот был обведен по кругу. Прямо в шаге от меня лежала куча хвороста, высокая, мне по пояс. Тут же были дрова. Сверху на ниточках свешивались пучки трав и крестики, сделанные из веточек.

– Вы с прежним хозяином прятались тут по ночам?

Пламя дрогнуло и погасло. Мне показалось, что Псина Дмитриевна кивнула мне.

На ощупь я сложил костерчик из дров и хвороста, с десятого раза поджег. Скоро зажигалка придет в негодность, и мне придется учиться добывать огонь трением. Может, Псина Дмитриевна и это подскажет? Она явно более опытный робинзон, чем я.

Костерчик освещал отвесные стены грота. Я рассматривал таинственные знаки на стенах и странные талисманы, сделанные из подручных средств: всякие камешки, насаженные на травинку и украшенные цветком, застывшие куски смолы с жуками внутри… У меня было чувство, что я попал в какую-то эзотерическую лавочку. Сейчас звякнет колокольчик, войдет продавщица-студентка, которой самой стыдно торговать этой мутью, но кушать хочется, и спросит, что мне угодно. А мне угодно пережить эту ночь. Не знаю, что приготовил Остров мне на сегодня, но уже догадываюсь, что ничего хорошего.

Псина Дмитриевна уютно свернулась у костра, не проявляя ни капли беспокойства. Было видно, что она привыкла коротать ночи здесь. И если они с хозяином прожили здесь столько лет, то, может, грот – эзотерическая лавочка – и правда меня защитит? Вчерашний зверь сюда бы пролез легко. Но, может быть, его удержал бы круг, нарисованный мелом, или какой-нибудь из этих чудных оберегов?

Я вытянул ноги, оценил подсыхающие раны на ступне и пожалел, что не взял с собой ничего, кроме ножа и зажигалки – того, что влезло в карманы. Если нам коротать здесь всю ночь, надо было хоть картишки захватить. Шучу. Хотя не сомневаюсь, что у Псины Дмитриевны с прежним хозяином были какие-то свои развлечения. Может, он ее трюкам каким учил?

– Эй, Дмитриевна! Служи!

Собака лениво открыла один глаз, и этого взгляда мне было достаточно, чтобы устыдиться нелепости своего предложения. Для приличия Псина Дмитриевна вильнула хвостом и тут же захрапела. Она похрапывала тихо, с присвистом, как храпят старики и уставшие собаки. Я сам заклевал носом. Похоже, собака разбудила меня не до конца, я еще недоспал. Я сунул в костер полешко потолще, уселся поудобнее и прикрыл глаза. Сквозь дрему я слышал, как шумит, завывая снаружи, ветер (похоже, буря разыгралась нешуточная), как храпит Псина Дмитриевна.

Разбудил меня вой. Псина сидела на пороге грота и, концертно подняв голову, завывала на все лады. Я не удивился, нет – я знаю, что творится здесь по ночам. Я сгреб ее в охапку и прижал к себе:

– Знаешь, мне тоже страшно.

Снаружи завывал ветер, свистел и шумел волнами. Псина Дмитриевна мелко дрожала у меня на руках и тихонько ворчала. А снаружи в шуме и свисте ветра я расслышал голос:

– Нас ра, нас ра, нас рано разбудили!

Макс! Зуб даю, это был Макс, он был на пляже в двух шагах от меня и орал во весь голос свою глупую песенку:

– За жо, за жо, за желтыми цветами!

Я вскочил, и Псина Дмитриевна залилась лаем. Я объяснил ей:

– Свои. – И завопил в щель между камнями: – Ма-акс!

Дмитриевна отчаянно лаяла и даже прихватывала меня за щиколотки. Мне бы тогда задуматься, с чего это она, но я не мог. Когда слышишь голос своего друга, которого считаешь погибшим, не думаешь ни о чем, а просто бежишь к нему, стряхивая с покусанной ноги собаку, которая знает больше тебя. Я замешкался у щели между камнями, пытаясь отцепить от себя Псину Дмитриевну (она повисла у меня на штанах, как бультерьер, и отчаянно визжала), а Макс ответил из темноты:

– Димыч, ты? Я думал, ты сгорел.

– Я тоже!

– Ты где? Из-под земли, что ли, вещаешь? Ау-у!

– Иду! – Я пролез уже почти целиком, только штанина с висящей собакой осталась внутри, я боялся продергивать сквозь щель Псину Дмитриевну.

Луна освещала песчаный пляж, и я видел Макса таким, как всегда. Он стоял на песке со своим грязным гипсом, с палкой, стоял, как раньше, и рассеяно оглядывался, пытаясь меня найти.

– Я здесь!

Псина Дмитриевна взвизгнула и отпустила мою ногу, чтобы через секунду выскочить из щели на пляж и завертеться у меня под ногами, заливисто лая. Я шагнул к Максу, но Дмитриевна встала между нами и отчаянно облаивала то меня, то его.

– Димыч, где ты раздобыл эту сумасшедшую псину?

– В кустах нашел. Ты… ты где был, орангутанг, я ж тебя похоронил уже! – Я бросился его обнимать, но Дмитриевна без церемоний вцепилась в мою щиколотку.

– Цыц! – рявкнул я на нее. – Место!

Собака смолкла, поджала хвост, но от меня не отходила.

– Сам ты где был! Я весь остров облазил, а ты тут собачек разводишь. Пойдем, я должен тебе кое-что показать.

– Погоди. – Ветер шумел, волны ходили метровой высоты. Макс уже, наверное, весь вымок. – Погоди, ночь же. Пойдем пересидим. Я такое место нашел…

– Потом! – рявкнул Макс. – Идем, это важно. Того гаврика касается, помнишь?! – Он развернулся и бодро похромал вперед со своей палкой, не дожидаясь меня. Я пошел за ним. Дмитриевна пыталась встать у меня на пути, но я только цыкнул, и она уныло поплелась за мной.

Луна скрылась за облаками, опять стало темно. Макс скакал в гору на одной ноге, а я едва поспевал за ним. Мы шли, болтали, как два дня назад. А я по-прежнему не мог поверить, что вижу его живым.

– Как же мы разминулись-то, а? Остров-то махонький.

– Потому что ты топографический кретин. И не видишь ничего. Очки купи, я давно тебе говорил. Раза три я тебя видел и все дозваться не мог.

– Прости. Я… я весь Остров облазил.

– Забудь. Долго жить буду.

На середине горы я уже начал задыхаться. Все-таки Макс передвигался с очень высокой скоростью.

– Как нога? – не выдержал я.

– Гангрены пока не наблюдается. Да ты и сам, я вижу, хорош…

Мы болтали, как всегда. Как раньше. Макс сыпал привычными словечками – и все-таки что-то было не так. Мне не давала покоя его скорость. И то, что я до сих пор не видел его лица. Внизу у грота он стоял ко мне боком, потом луна спряталась за облаками, и я видел только силуэт.

– Да подожди ты, козел горный! – Я с трудом вскарабкался вверх.

Макс стоял на самой вершине, и я по-прежнему не видел его лица – луны не было. Ветер здесь буквально сбивал меня с ног, я стоял, упершись руками в колени, и пытался отдышаться, но не мог из-за того же ветра. Псина Дмитриевна вертелась под ногами и все норовила втереться между мной и Максом.

– Смотри. Этот камень…

– Что?

– Дай-ка руку, лучше покажу. – Он протянул руку.

Я протянул руку в ответ – и взвыл от нежданной боли. Псина Дмитриевна молча подпрыгнула на коротких ногах и лязгнула зубами на моих фалангах. Даже в темноте я видел, как брызнула кровь.

– Что ж ты делаешь?! – я выговаривал собаке, а Макс схватил меня за руку и с силой подтащил к плоскому камню.

– Смотри! Это не просто камень! – Он прижал к камню мою руку – и тут я завопил по-настоящему. Камень, такой обычный на вид, будто имел зубы, а скорее ножи. Я попытался отдернуть руку, но Макс дернул ее в ответ так, что плечо хрустнуло:

– Тихо!

Боль была нестерпимой. Из пальцев снова брызнула кровь. Она шипела на камне, как на сковородке, и пропадала, как будто впитываясь. Я выл и вырывался, но Макс крепко держал меня. Псина Дмитриевна подпрыгнула на коротких ногах и щелкнула зубами над запястьем Макса.

– Брысь! – Он пнул ее как футбольный мяч, сильно, специально, как будто бил одиннадцатиметровый. Сквозь боль я только видел, как улетает в пропасть мой меховой защитник.

– Ты че?!

Выглянула луна – и я увидел. Мои пальцы по фаланги ушли в камень, как под воду. Из них растекалась кровь, но тут же впитывалась в серый плоский алтарь. Макс крепко держал мою руку и подтаскивал ближе. Его палка стояла рядом, прислоненная к камню, та самая, которую я купил для него в аптеке. Та, которую я похоронил, не найдя больше ничего. В лунном свете я увидел лицо Макса: ожженное до костей, лишенное глаз, и руки… Руки тоже были обожжены – и они тащили меня к жертвеннику.

Я дернулся, не жалея плеча, и кубарем покатился вниз с горы. Я слышал, как быстро догоняет меня Макс, и молился, чтобы успеть раньше его. У самого подножия я вскочил на ноги, и в плечо мое тут же вцепились обгоревшие пальцы:

– Куда ты, Димыч, собрался? Ты ведь уже пришел куда надо.

Я попытался перехватить запястье покалеченной рукой, но Макс быстро схватил ее и больно сжал:

– Ты все равно уже здесь. Отсюда нет спасения.

Я взвыл и вывернул руку, перехватив Макса за локоть. Точнее, за то, что от него осталось после того пожара.

– Ты же мечтал о легкой смерти, Димыч! – Обгоревшие пальцы второй руки сомкнулись на моем горле. – Вспомни, еще вчера. У тебя есть такая возможность. Прямо сейчас…

Я схватил руку, державшую мое горло, вывернул ее, усадив Макса на землю, и побежал. Я слышал его топот за спиной, я знал, что в конце концов он меня догонит, но бежал. По песку было тяжелее, раз я оступился, оперся на покалеченную руку, наловив в открытую рану колких песчинок. Не помню, как я просочился через щель между камнями, ворвался в грот, где еще тлел мой костерчик, и рухнул на землю с мыслью «Будь что будет». Если Макс войдет сюда, то я окажусь в западне. Я уже там!

– Ди-имыч! Ты чего, в песок зарылся? – Голос был совсем близко, и я затаился.

Руку дергало и выкручивало. В свете костра она казалась чужой, как в фантастических фильмах про зеленых человечков с отсутствующими верхними фалангами. Я подумал: «Костер! Свет меня выдаст», – и сгоряча стал затаптывать пламя босой ногой. Взвыл сквозь зубы, забросал песком – стало темно.

– Димыч, не дури. – Макс говорил прямо в щель между валунами. – Ты здесь, а значит, лучше уже не станет. Умри легко, Димыч, пока у тебя есть такая возможность.

Я беззвучно рыдал и раскачивался на корточках, вцепившись в выбитое плечо. Фаланги пальцев еще кровили, их выворачивало и дергало, я не помню такой боли ни до, ни после. Больше всего мне хотелось тогда потерять сознание, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но я слышал все.

– Дурик, пойми: отсюда нет выхода, как нет входа. Острова тоже нет. Помнишь, мы говорили про Бермудский треугольник? Если ты здесь, то ты уже пропал. Будь разумнее, пропади целиком, а не по частям. Больно небось?

«Больно» было не то слово. Я выл, вцепившись в пульсирующее запястье, и в тусклом свете непогасших искорок костра видел капающую на землю черноватую кровь. Она впитывалась в песок, оставляя бурые пятна, а мне казалось, что сам Остров пьет ее, как живой. Остров – злобная живая тварь, которая убивает меня медленно и со вкусом. Это знание пришло откуда-то само по себе, мне тогда казалось, что по-другому и быть не может.

– Пусти меня, Димыч, – вещал за камнями Макс. – И тебе больше не будет больно. На тебе живого места нет: еще несколько дней, может быть, часов – и начнется сепсис, в таких условиях он просто обязан начаться, слышишь? Ты будешь гнить заживо и выть от боли. Если случится чудо и прилетит добрый доктор на голубом вертолете, он оттяпает тебе руку по плечо, чтобы спасти жизнь. Нога мне твоя тоже не нравится. И не факт, не факт, что ты останешься жив. Но этого не случится, Димыч. Потому что сюда никто не придет. Ты будешь умирать здесь, медленно и в лихорадке. Ты будешь ловить галлюцинации и молиться о смерти. Не будь дураком, Димыч. Впусти меня.

Слезы боли лились у меня по щекам, а я хохотал в голос, потому что все это про сепсис и доктора в голубом вертолете Макс говорил мне каждый раз, когда я порежу палец. У врачей юмор такой. Но тогда, один на сумасшедшем Острове, заливая кровью песок, я был готов ему поверить. Я был готов его впустить, потому что чувствовал, что больше не выдержу этой боли, сойду с ума. Голова уже кружилась, кажется, у меня поднялась температура, или это жар от огня…

Я резко встал, чтобы впустить Макса, и это меня спасло. Сколько раз мой друг доктор Макс говорил: «Не вставай резко, гипотоник, хлопнешься в обморок аки барышня». Перед глазами поплыли цветные круги, в виски стукнулась короткая боль, и я почувствовал, что теряю сознание. Уже из глубины обморока осознал, что Макс-то и правда не может войти сюда, в мой грот. Значит, круг мелом и эти дурацкие амулеты работают!