Проснулся я чудом. Просто чудом, по-другому не назовешь. Скорее всего, меня разбудил треск горящих деревьев, или огонь смилостивился и обжег меня раньше, чем я надышался угарным газом. Все вокруг было в дыму. Проблески пламени гуляли тут и там, наверху и по сторонам, они вспыхивали оранжевыми лисьими хвостами, чтобы тут же пропасть и возникнуть в другом месте. Дым забивался в глотку, глаза слезились.

Я закрыл рукой лицо, крикнул Макса, но никто не отозвался. Тогда я зашарил у костра рядом с собой, там, где он сидел, но нашел только полулитровую бутылку из-под кваса. Остатки воды я выплеснул себе на майку, обмотал лицо, встал на четвереньки и пополз, щупая землю. Макс, похоже, уснул. Он должен быть где-то здесь. Если я проснулся и еще не угорел, значит, и он жив, надо только найти его и вытащить отсюда… Под руки попадались горячая земля, шипы боярышника, панцири виноградных улиток и огонь. Огонь был везде – казалось, я сижу в гигантской печке и тщетно ищу выход.

– Макс!

Тишина. Я загребал землю руками, раз угодил прямо в кострище и здорово обжегся. Я обскакал на четвереньках всю поляну и мог поклясться, что Макса нигде не было. Ушел? Нет. Я просто плохо искал. Дым забивался под мокрую майку на лице. Глаза разъедало так, что я их и не открывал – все равно ничего не видно. Еще один круг почета по здоровенной в огне поляне метра два на три – пусто.

В конце концов я не выдержал, встал и побежал. С разбегу влетел в тесно стоящие, буквально прижатые друг к другу сухие стволы. И до меня дошло: я в ловушке! Ту единственную тропинку, по которой можно было выйти из густого полусухого леса, мне в дыму не найти. Мне просто не выбраться из клетки горящих сухих деревьев.

Перед глазами поплыли языки пламени, я схватился за дерево, чтобы удержаться на ногах. Голова кружилась, и в виски стучалась короткая боль, извещавшая о скорой потере сознания. Я рванулся в сторону наугад – и плюхнулся лицом на ровную землю. Тропинка? Или еще поляна? В дыму было ничего не видно. Я вытянул руки и пополз.

Земля была горячей от огня и комкалась под руками густой кашей. Спину и ноги пекло так, что казалось, по ним гуляет огонь. Я несколько раз оборачивался, но это ничего не давало: в дыму я не видел даже собственных рук. Я полз, иногда щупая спину и голову: нет, огонь не перекинулся, пока можно жить. Пекло. Пекло со всех сторон, я тогда думал, что если есть ад на земле, то я попал как раз туда и уже никогда не выберусь. Деревья над головой угрожающе трещали. Я прикидывал, сколько весит такое деревце: невысокое, нетолстое, а в самый раз, чтобы при падении надломить твой хребет, чтобы ты умер не сразу, а помучился. Пока проносило, но я чувствовал, что еще несколько минут или даже секунд – и на голову мне обязательно что-нибудь рухнет, и тогда – все. Даже если не потеряю сознание (во что верилось с трудом), мне станет еще труднее ползти, и я сдамся и останусь тут навсегда.

Майка у меня на лице высохла. Воду я, конечно, с собой не взял, было не до того, и раскаленный воздух обжигал мне ноздри. Раздался треск, на спину рухнула горящая ветка. Я вскрикнул, попытался вскочить, ударился головой о дерево, и волосы вспыхнули на мне, как свечка. Я захлопал по голове ладонями, все еще удивляясь, что до сих пор жив. Под руками кололся ежик сгоревших волос и до головы было больно дотрагиваться. Вперед. Надо выбираться, пока жив.

Я поднажал, ломая лицом мелкие ветки, собирая под резинку брюк камешки и горячую землю. С размаху расколол ладонью панцирь виноградной улитки и отдернул руку. В дыму было плохо видно, но я разглядел кровь и торчащий в ладони у основания большого пальца осколок ракушки. Я задыхался. Я вопил «Макс!» уже без особой надежды, а просто чтобы вопить что-то осмысленное. Воздуха не хватало даже на это, короткие двадцать метров от равнины до полянки леска все не кончались. Я ждал, что вот-вот потеряю сознание, и через много лет такой же незадачливый рыбак отыщет на острове второй скелет. Про Макса я боялся думать. Он не мог просто уйти, бросив меня: значит, он погиб. Или где-то лежит в лесу без сознания, еще живой, а я, отчаявшись его отыскать, спасаю собственную шкуру. Еще я думал об острове. Как далеко успел распространиться огонь? Хотя кроме этого леска гореть тут особо нечему: вспыхнет пара кустиков, прогорит – и все.

Я кашлял и загребал ногтями землю. Казалось, ноги вообще не двигаются, как в страшном сне: когда бежишь изо всех сил – а получается плавно и еле-еле, как будто чья-то злая рука по ту сторону экрана замедляет воспроизведение. Огонь больно щипался невидимыми руками, казалось, он отрывает от меня по кусочку, чтобы то, что доползет до спасения, уже ни на что не сгодилось. Макс… Если он еще жив, если он еще там… Я сделал усилие, чтобы развернуться, – и на плечо мне рухнула горящая ветка.

Сначала мне показалось, что руку оторвало. Выбило из плеча, как куриное крылышко кухонным тесаком. Плечо болело и жарило, а ниже я не чувствовал. Ветка полыхала в нескольких сантиметрах от моей головы. Здоровой рукой я пытался спихнуть ее, но она плотно застряла, зажатая соседними в тесном лесу. Ветка полыхала, запекая мое голое плечо. Я слышал, как сворачиваются от огня обгоревшие остатки волос, я рванулся из-под этой ветки, здорово мазнув ею себя по спине. По штанам пробежал жар, синтетика оплавилась, обжигая кожу, и я взвыл на весь лес. Казалось, что ее сдирают, как шкурку с банана. Перед глазами поплыли цветные круги. Если я сейчас отключусь – это все. Все, без шансов.

Кое-как опираясь на перебитую руку, я пополз быстрее. Впереди был только дым, вся моя левая половина, от плеча до ступни, как будто горела заживо – а может, так оно и было, я не видал.

Через триста лет, когда боль стала совсем невыносимой, а в легких прочно поселился угарный газ, в лицо мне дунул свежий ветер с моря. Перевалившись на правый бок, я оттолкнулся и покатился вниз по склону горы, рискуя убиться о любой камень: мне было все равно, лишь бы подальше от пожарища. Здоровой рукой я пытался схватиться за траву или кусты и в конце концов затормозил где-то на тропинке, ведущей в гору. Здесь не было огня. Только далеко наверху над островом поднимался беловатый в темноте смог. Там плясали оранжевые языки огня, и вся верхняя половина горы освещалась тревожным оранжевым светом. Нет худа без добра: может быть, огонь кто-нибудь заметит и нас спасут? Я с жадностью вдохнул соленый морской воздух и отключился.

Очнулся я от боли. Я лежал на спине, и в обожженную кожу вцеплялись миллиарды крошечных песчинок сухой земли. Попробовал перевернуться, но от короткого шевеления боль стала невыносимой. Лежа, я видел, как наверху потихоньку оседает стена пламени. Огонь сожрал единственный небольшой лес и медленно умирал. Меня обдувал холодный морской воздух, и в голове прояснялось. Низкое южное небо стояло перед самым лицом: казалось, протянешь руку – возьмешь звезду. А мне надо было гораздо, гораздо меньше, но это было недоступно, как небо. Я позвал: «Макс!» – и зарыдал в голос. Огонь наверху трещал, доедая последние сухие стволы, боль от ожогов сверлила меня снизу, насаживая как жука на булавку. Звезды плыли перед глазами, где-то внизу шумело море. Я был совсем один, я был ранен, и все мои вещи, кроме расплавленных штанов, уничтожил огонь. Лежа обожженной спиной на земле, сепсис я, считай, заработал. Плюс отравление угарным газом… Погибать тут я буду долго, средневековые пытки длились меньше. Может быть, даже успею найти и похоронить Макса.

Я еле успел кувырнуться на бок через боль, прежде чем меня вырвало на песок сырой рыбой. Хорошо. Хуже, если не рвет. Во рту поселился кислый вкус желудочного сока вперемешку с сырым бычком, а до воды… Господи, сколько же мне добираться до воды?! Мне казалось, она была рядом, сквозь треск умирающего пламени я слышал журчание родника, но к воде надо было подниматься вверх, а я не мог. Я лежал на боку, ожидая нового приступа рвоты, и смотрел впереди себя на звездное небо и гору. Теплый от пожара воздух колыхался перед глазами. Болели ожоги, и шумела голова. До утра надо убраться отсюда в тень, иначе солнце меня добьет.

Гора торчала в темноте гигантским черным зверем, с правого бока ее чуть подсвечивал догорающий огонь. Лежа, я видел пик и, кажется, тот плоский камень, похожий на алтарь. В глазах было мутно, то ли от дыма, то ли от слез. Я думал о Максе и втайне от себя надеялся, что ему удалось спастись. Что в последний момент он, как и я, сумел вырваться из пламени и, может быть, сейчас лежит точно так же на склоне горы, не в силах встать и пойти искать меня.

В этот самый момент, могу поклясться, я увидел на черной стене горы какое-то шевеление. Я дернулся, забыв о боли, поднялся на локтях и завопил:

– Макс!

На темном земляном фоне все яснее выделялся белый силуэт – человеческий, точно человеческий! Фигура в тонкой белой одежде, как из тюля или паутинки, тихонько семеня, брела вверх по серпантину. Я тогда ничего не соображал. Сел и вопил свое:

– Ма-акс! – Хотя какой там Макс! Любой человек, кроме меня тогдашнего, понял бы сразу: по серпантину шла женщина. Невысокая, замотанная, как монахиня, в белое с головы до ног, она плыла, мелко семеня, как в народных танцах. И не реагировала на мои вопли. – Ма-акс! – Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я успел привыкнуть, что никого, кроме нас с Максом, на острове нет, может быть, глупо надеялся, что мой друг не то что выжил, а нашел в себе силы меня разыграть. И тряпку белую где-то нашел, ага. Я таращился на фигуру в белом и вопил свое:

– Макс!

А женщина шла, не обращая на меня внимания. Я не видел ее лица, только белый силуэт, будто плывущий над землей все выше и выше по серпантину. На какой-то момент она скрылась из виду, обходя гору, и тут же следом за ней из кустов вышла еще одна точно такая же фигура. А за ней еще и еще. Колонна белых монахинь беззвучно шла по горе вверх. Я лежал и смотрел разинув рот, иногда, кажется, выкрикивая «Макс», потому что не мог замолчать. Монахини шли. Поток белых фигур не кончался. Он плыл и плыл вверх по серпантину, а я лежал и вопил, то ли с испугу, то ли от отчаяния. Угарный газ! Какие еще сюрпризы ты приберег для моей бедной головы? Галлюцинации. Этого следовало ожидать после того, как выбрался из горящего леса.

Я закрыл глаза. Сквозь кожу век ко мне проникали яркие языки пламени и белые фигуры на фоне черной горы. Отпечаток на сетчатке. Как фотография. Сейчас пройдет. Голова кружилась. Я перевалился на бок, и меня опять вырвало на траву. Глаза, конечно, пришлось открыть, и я невольно взглянул на гору.

Монахини были уже высоко. Цепочка белых фигур тянулась до вершины, до самого пика, и там прерывалась, будто таяла на ветру. Монахини по одной подходили к плоскому алтарю и там пропадали, растворяясь в воздухе. До уха моего донеслись негромкие разговоры. Слов я не мог разобрать, слышал только гул, перешептывания толпы, как в театре перед началом спектакля. Говорили женщины. Я не мог уловить ни одного слова, гул окутывал мой слух тонким покрывалом без швов и стычек. Это у меня в ушах. Это угарный газ.

Я прошептал «Макс» и вцепился в траву ногтями. Ожоги болели немыслимо, иначе я решил бы, что сплю. Нет. Это угарный газ. Угарный газ. Если бы одна из них посмотрела на меня, я бы, наверное, умер. Но призраки шли, не обращая на меня внимания, и я мог думать, что это галлюцинация. Моя бедная голова, натерпевшаяся в пожаре… Я закрыл глаза – и тут же услышал это.

Челюсти мои сжались до хруста, обгоревшие пеньки волос встали дыбом даже на руках. Это был чудовищный звук. Крик птицы, рев гудка, смех, белый шум – все смешалось и ворвалось разом мне в уши, просверлив слуховой проход до головной боли. Я зажал их ладонями, чуть притушив высоту, и внутри меня пробежал холодок. Лежать зажмурившись было немыслимо: казалось, все зло мира наваливается на меня одним нескончаемым потоком. Я распахнул глаза.

Монахини пропали, все до единой. Гора ходила волнами за струей теплого воздуха, а затухающий было огонь в лесу поднялся до самого пика. Гора стояла в оранжевом огненном свете, сама как гигантский адский костер. Дорожки пламени резво сбегали вниз как стекающая лава, и одна уже приближалась ко мне.

А шум не прекращался. Вопль тысячи глоток, гудок тысячи машин – все это стояло у меня в ушах и буквально раскалывало голову на части. Огонь подбирался. Я прекрасно знал, что здесь нечему гореть – три сухие травинки не могут полыхать так долго. Но я лежал будто в огромном костре на поленце, которое еще не занялось, но вот-вот…

С усилием оторвав от земли больную руку, я оттолкнулся и кубарем покатился вниз по склону. Лучше убиться о камни, чем погибнуть в огне как жук, заползший на ветку хвороста. Песок царапал обожженную спину и голову, мир, схлопнувшийся до размеров гигантского костра, кружился перед глазами. Я зажмурился, иначе опять вырвет. В последний момент попытался затормозить и у самого моря пропахал обожженной спиной острые камни. Кажется, я вопил в это время, все звуки вокруг заглушал этот адский шум.

Я лежал на песке, и маленькие волны хлестали меня по лицу. В одну секунду я промок и замерз, обожженную спину защипало от соли. Там, наверху, происходило что-то немыслимое. Я слышал крики, уже разбитые на голоса, хохот и странный гул, похожий на шум самолета или поезда. Вскочив на четвереньки, я пополз к подножию горы, бормоча вслух обрывки молитв. Мозг услужливо подбрасывал все, что знает, и выходила нелепая, бессвязная мешанина слов, но другой я не знал. Я свернулся под горой, поджав под себя ноги и голову, и молился, чтобы дожить до утра.

Тогда я уже не мог думать, что это галлюцинации. Крики и огонь были так же реальны, как песок, который я клевал носом и сжимал обожженными пальцами, чтобы не уснуть и не отключиться. Больше всего я боялся тогда потерять сознание. Без сознания ты беспомощен. Еще я судорожно искал рациональное объяснение происходящему. Огонь мог перекинуться на сухую траву, и скоро он прогорит. Монахини – выверт мозга, отравленного угарным газом. Звук… Я мог поклясться, что слышал человеческие голоса! В голове металось слово «хрономираж», оно звучало почти научно, но от этого мне не становилось спокойнее.

…Еще я вспоминал того старика, о котором рассказывал Макс. Несколько часов назад мы над ним смеялись – а что теперь?

С горы шумно скатился камень и рухнул на песок в полуметре от меня. Он был здоровенный, с волейбольный мяч, его бы с лихвой хватило раздробить мне голову. Тотчас наверху застучали сотни маленьких молоточков, будто шумная компания сбегает по склону вниз. Я осторожно привстал и отпрыгнул в сторону. С горы падали булыжники. Много. Маленькие, большие и огромные отколовшиеся куски сухой земли, они скатывались, спрыгивали, они спешили раздавить меня в лепешку.

Я по-крабьи отполз к самой воде, зная, что не спасет. В спину мне тотчас ударил маленький камешек, сильно, как пуля, пронзив болью. Я ворвался в воду и поплыл.

В воде было легко, и я почти не чувствовал боли от ожогов и ушибов. Перевернувшись на спину, чтобы видеть Остров, я медленно уплывал и смотрел, как гора, будто живая, швыряется осколками. Огонь погас. Гора зияла черным пятном в зеленоватом предрассветном небе. Я все еще слышал крики и шум падающих камней. Я уплывал медленно, и чем дальше меня относило, тем светлее становилось небо и тем больше Остров приобретал свой обычный вид. В какой-то момент перестали скатываться камни, гора обрела свой песочный цвет, и даже лесок, сгоревший дотла, показался мне с воды зеленым, каким он был днем. Я уплывал и уплывал, зная, что долго не продержусь на воде после этой жуткой ночи. Только когда над морем поднялось оранжевое рассветное солнце, я решился повернуть обратно.