С Касбы открывался великолепный вид на Танжер, порт, длинный изгиб бухты и через Гибралтарский пролив на Испанию. Касба служила цитаделью и центром власти со времен правления берберской империи Альмохадов в XII веке. Прочные стены строились, перестраивались и реставрировались на разных этапах истории города. Самые старые из них были возведены еще до Альмохадов. Когда-то они окружали большой амфитеатр и мощные правительственные здания, но со временем и так густонаселенный район разросся настолько, что люди начали расселяться за пределами стен Касбы по окружавшей его Медине.
Прямой путь от гостиницы до Касбы проходил через верхние ворота – Баб Касба. Матисс нес с собой принадлежности для рисования, переносной мольберт и складной табурет. Он пересекал Гран-Сокко и через ворота Баб аль-Фахс входил в старый город. Но вместо того, чтобы сразу углубиться в запутанные улочки Медины, он мог пойти по улице Италии, спускавшейся с холма вдоль внешней стороны старого города. Справа тянулись недавно построенные многоквартирные дома в испанском стиле с изящными балконами, коваными балюстрадами и декоративной кирпичной кладкой. Эти квартиры в основном занимали испанцы. Слева, где дорога ненадолго выравнивалась и вскоре должен был открыться кинотеатр «Алказар», располагались новые апартаменты, в которых проживали преимущественно итальянцы из Генуи. Здесь начиналась другая улица, Телеграф Англе, – проходя мимо здания английского телеграфа, она резко поднималась вверх, параллельно стене, ведя к красиво оформленной в виде замочной скважины арке ворот Баб Касба.
Оказавшись внутри старой цитадели с пушечными батареями наверху зубчатых стен, он поворачивал направо и шел по переулкам, таким узким, что, вытянув руки, можно было коснуться обеих стен. Через несколько минут он добирался до марабута – традиционной куполообразной гробницы святого. Как и в мечеть, к ней не допускались немусульмане. Марабут был построен в 1845 году и посвящен Сиди Ахмаду Букуджу, богатому и щедрому землевладельцу, который умер без гроша в кармане, после того как решил посвятить последние годы жизни проповеди Корана.
Матисс сделал множество зарисовок тонкими быстрыми линиями, пытаясь уловить формы и зубцы здания. На маленьком подготовленном холсте (21,5 на 27,5 см) он изобразил марабут. Белые стены гробницы он передал в холодных лилово-голубых и зеленых тонах, слегка акцентировав их розовыми и желтыми мазками. Лишь часть картины «Марабут в Танжере» (Le Marabout) осталась белой – купол гробницы под полуденным солнцем – все остальное погружено в голубоватую тень. Цвета яркие и нежные, неожиданные, но в то же время несколько буквальные.
За 20 лет до этого Пьер Лоти заметил перемену цветов, происходящую после полудня: «Танжер, особенно если смотреть издалека, в этот час похож на россыпь каменных кубиков на склоне горы, вся его белизна в сгущающихся сумерках превращается в ледяную синеву»[1]. Вместо прославленного «золотого часа», здесь наступает голубой час, «как снег в сумерках»[2], позже описывал это явление Трумен Капоте. «Голубые тени скользят с неба, с моря»[3], – по словам современного танжерского художника Абдель-Азиза Буфракеша, они окрашивают в свои цвета белые здания.
Продолжая свой путь, Матисс проходил мимо мечети Касбы XVII века, над которой возвышался элегантный восьмиугольный минарет, украшенный кирпичом и плиткой. Он выходил на широкую площадь, где располагались дворец, трибунал, казначейство и тюрьма. Недалеко впереди виднелись ворота Баб аль-Асса, прорезанные в южной стене Касбы. Сразу за аркой, по обеим сторонам лестницы, располагались две плоские платформы, обрамлявшие пространство над Мединой. Это была популярная смотровая площадка и идеальное место, чтобы поставить мольберт.
С широкой левой платформы Матисс писал вид на город. Тот лежал внизу беспорядочно разбросанными плоскими белыми крышами вплоть до изломанной линии бухты. Небольшая картина «Вид на Танжерскую бухту» (Vue sur la baie de Tanger) находится в Музее Гренобля, и первым бросается в глаза то, как Матиссу удалось уловить интенсивность и прозрачность света, излучаемого пейзажем. Для художника это было куда важнее, чем соблюдение топографической точности.
На небеленом холсте он быстро набросал пейзаж пером и тушью, а затем нарисовал геометрическую сетку домов голубыми и белыми мазками. Архитектура города выражена отдельными линиями, но не изображена как таковая. Вся густонаселенная Медина – в текстуре небеленого холста, между пятнами краски. Несколько фигур, закутанных в белое и черное, движутся по узкой улочке, врезающейся в плотно застроенный старый город. Однако они не собраны вместе – каждая фигура движется поодиночке. Матисс также изобразил минарет мечети на Площади Айссава, украшенный кирпичом и зеленой мозаикой, и пальму рядом с ней. На переднем плане – марабут Сиди Ибн Раисула с небольшим лиловым пятном на белом куполе. В бурлящем зеленовато-голубом заливе стоит на якоре дюжина лодок, изображенных простыми черными черточками. Густая и угрожающая полоса угольно-черных туч нависает над нефритово-зелеными и голубовато-серыми холмами, посвежевшими после недавних дождей. Шторм уже утих, но еще не отступил окончательно.
В архивах Музея Гренобля в графе «отчет о состоянии» упоминается об отпечатках пальцев внизу картины. Если смотреть на картину, зная об этом, незаметное на первый взгляд становится очевидным: четыре отпечатка – три вместе и один немного справа. Вероятно, поднялся шквальный ветер, и Матисс, быстро схватив материалы, мольберт и еще влажный холст, поспешил обратно в отель.
Матисс не привык работать на пленэре в таких людных местах. По-видимому, он чувствовал себя неловко, делая наброски или рисуя на публике в Марокко, а любопытство местных его отвлекало. Он казался очень серьезным, но все же представлял себе, как нелепо он выглядит с точки зрения местных – чужеземец, человек с запада, оказавшийся не на своем месте. Он набросал чернилами самого себя, небрежно сидящего на шатком табурете, с маленьким набором красок на коленях и с кистью в руках. На нем сюртук и соломенная шляпа, очки набекрень. Он пишет марабут в Касбе на переносном мольберте. Недалеко проходят две полностью покрытые женщины, одна из которых остановилась прямо за ним, чтобы посмотреть, что он пишет.
Он не раз рисовал себя в подобном свете. На цветной открытке с изображением крытого прохода у входа во дворец султана в Касбе, которую он отправил Марке, он добавил набросок себя с набором красок на коленях. Он зарисовывает группу мужчин в традиционных одеяниях, стоящую в тени прохода. Таким был Матисс – художник-турист, изображающий местную культуру, одновременно и погруженный в нее, и отстраненный.
На склоне, прямо под его отелем, находился суматошный Гран-Сокко, дословно – «внешний рынок». Одна из причин, почему стоило остановиться в «Отель Вилла де Франс»: «он удачно расположен на возвышенности сразу за Сокко, – так описывает гостиницу путеводитель того времени. – И благодаря близости к местному рынку (Сокко) за его воротами вы найдете все краски Востока, в художественном смысле»[4].
Сокко для художников – самое очевидное место, где можно найти «готовые картины», как выразился Делакруа. Наряду с рынком на этом неровном склоне также проводились муссемы – собрания племен соседних регионов с целью справить исламские праздники. Изюминкой этих мероприятий были скачки – короткие, но очень быстрые и синхронные, они внезапно заканчивались одновременным выстрелом наездников из мушкетов. Тут же собирались отправляющиеся в путь караваны. В 1832 году Делакруа присутствовал здесь на сборе французской дипломатической миссии. Огромная свита из наездников, солдат, лошадей и мулов отправилась в королевскую резиденцию в Мекнесе на аудиенцию к султану.
Торговцы продавали тут свой товар каждый день, но по четвергам и воскресеньям поле превращалось в огромный шумный базар. «Не знаю ничего более шумного, чем арабский базар: на нашем стоял такой шум, что голова раскалывалась»[5], – писал Александр Дюма после посещения рынка в Танжере в 1846 году, на вершине своей славы. По вечерам на склоне холма появлялись рассказчики историй, заклинатели змей, акробаты.
За время, прошедшее между визитами Дюма и Матисса, Гран-Сокко почти не изменился. Женщины с гор Риф в широких соломенных шляпах продавали продукты из собственных садов, свежую зелень, яйца и кур. Другие торговцы стояли у бочек с апельсинами и мандаринами, грудами твердых зимних дынь и горками сероватой морской соли, казавшейся влажной на ощупь. Среди продуктов и скота были расставлены палатки ветеринаров, кузнецов, парикмахеров и уличных дантистов. Горячую еду продавали для всех голодных в десятках маленьких лавочек.
«Баляк, баляк!» – постоянно кричали погонщики мулов, ведя тяжело нагруженные повозки сквозь толпы торгующихся мужчин в коричневых бурнусах с капюшонами и женщин в белом с закрытыми лицами. Серые ослы везли корзины с углем, закрепленные прутьями и примитивными веревочными сетями. Верблюды, нагруженные коврами, соломенными циновками и корзинами, двигались по краю улицы. «Лишь время от времени, вероятно, когда до них доносился какой-то знакомый запах, кто-нибудь из верблюдов приподнимал свою длинную змеиную шею, издавая пронзительный крик, не похожий на крик ни одного другого животного»[6], – писал Дюма.
Большинство посещавших Танжер художников проводили свои пленэры, работая в Гран-Сокко. «Гран-Сокко, или Большой рынок, предлагает богатый выбор материалов для кисти и карандаша, вдохновляющих картин здесь предостаточно, – писал художник Роберт Э. Гровс в популярном британском ежемесячном художественном издании International Studio несколькими годами ранее. – Местный парикмахер в причудливом шатре, продавцы фруктов и овощей с горами вкуснейших и ярких продуктов, торговцы хлебом и сладостями, заклинатели змей, рассказчики, самый разный скот: индейки, ястребы, ослы, лошади, мулы и верблюды. А также чудесное разнообразие в костюмах людей. Все это имеет огромную ценность для художника»[7].
Хильда Рикс, прибывшая всего через неделю после Матисса и также остановившаяся в «Отель Вилла де Франс», прислушалась к этому стандартному совету. Свои пленэрные работы она писала почти исключительно в Гран-Сокко, где, вторя Делакруа, превозносила его «чудесную живописность; куда ни посмотри – увидишь новую картину»[8].
Рикс, вращавшуюся в артистических кругах и принадлежавшую к высшему обществу, отличали талант, элегантность и космополитизм. В свои 27 лет Рикс, не обремененная браком, много путешествовала. Немногие женщины в то время отважились бы поехать в Марокко, но Рикс с удовольствием наслаждалась свободой, которую ей дарили ее привилегированное положение, богатство и статус незамужней дамы. После смерти отца пять лет назад она путешествовала по Европе в компании сестры Элизы и матери, живя между Лондоном, Парижем и последние несколько лет Этаплем – колонией художников на французском побережье недалеко от Кале.
Отправившись в Танжер с небольшой группой художников из Этапля, Рикс покинула Францию примерно в одно и то же время с Матиссом, но выбрала другой маршрут: через Мадрид, Кордобу и Альхесирас, откуда группа планировала отплыть в Марокко. Но плохая погода заставила их двинуться дальше, к Гибралтару, чтобы быстрее пересечь бурное море. Рикс прожила в «Вилле де Франс» два месяца и уехала через неделю после Матисса. Позже, в начале 1914 года она вернулась в Танжер и снова остановилась в «Вилле де Франс», на этот раз в сопровождении сестры Элизы.
Высокая женщина в широкополой шляпе, повязанной яркими шарфами, Рикс привлекала к себе много внимания в Гран-Сокко. На фотографиях того времени она делает зарисовки в окружении толпы зевак и любопытных детей. Из-за такого скопления людей рисовать маслом в Сокко было практически невозможно, поэтому она обычно делала наброски карандашом и пастелью, а затем заканчивала картины в отеле.
В письмах она часто описывает увиденное как сказочное, фантастическое, словно происходящее в «Тысяче и одной ночи». Ее зарисовки и полотна, напротив, демонстрируют реалистичное изображение Танжера. Рикс поставила себе цель точно передать повседневную жизнь рынка и его посетителей, сколь экзотичной она бы ей ни казалась. Особенное ее интересовала одежда. В иллюстрированном письме к матери и сестре она писала: «Посмотрите, большинство из них закрывают лица и в основном носят кремовые накидки, иногда оранжевые жилеты и небольшие обтягивающие зеленые брюки (узкие в лодыжках)»[9]. Такое внимание к деталям присутствует и на ее рисунках и картинах.
По словам биографа Жанны Хорн, Рикс не считала себя ориенталисткой. Она возражала, когда ее так называли, и в своих работах не придерживалась канонов жанра: в ее картинах нет насилия, батальных сцен, скачущих лошадей, одалисок или чего-либо хоть отдаленно эротического. Она не пыталась воплотить фантазии о Марокко, а хотела передать то, что сама видела в Сокко.
Однако в то время подобный стиль изображения был популярен у ориенталистов, и ее работы из Танжера позволили Рикс провести первую персональную выставку. В ноябре 1912 года парижская галерея Ж. Шэн и Симонсон («J. Chaine & Simonson») выставила 45 ее полотен, большинство из них были созданы в Марокко. Критик французского отделения газеты New York Herald восхвалял сцены, запечатленные прямо на месте: «Художнице удается создать очень живые образы в замечательных композициях, крайне реалистично и точно передавая “типы” марокканцев»[10]. После выставки Французское правительство приобрело для Люксембургского музея пастельный рисунок «Гран-Марш, Танжер» (Grand Marche, Tangier), на котором изображены две берберские женщины в полосатых красно-белых хлопковых платьях и больших шляпах на базаре. Долгое время директором музея был Леонс Бенедит, основатель Общества французских художников-ориенталистов. На выставке в Гран-Пале в 1913 году висели 29 работ Рикс, написанных в Танжере.
Как и многие художники в Северной Африке, Рикс искала сюжеты, которые будут хорошо восприняты на западе. В ходе «колониального процесса добычи ресурсов, – как писал эксперт по Северной Африке Барнаби Роджерсон, – вместо фосфатов и оливкового масла они добывали цвета, сюжеты и образы, способные обогатить их студии на родине»[11]. Они обнаружили, что хорошо продавались картины с гаремами, наездниками – так же, как продавались вода и верблюды на рынке. Это был «типичный» Восток, который хотели приобрести покупатели на западе и который, как правило, хвалили критики.
Матисс не имел ни малейшего желания запечатлеть что-то подобное. Несмотря на более чем 60 опубликованных набросков из Танжера, ни один из них не был сделан в Гран-Сокко. Матисс избегал работать в этом месте, несмотря на его близость к отелю и обилие сюжетов. Он остерегался классических ориенталистских тем: гаремов, скачущих лошадей, церемониальных «фантазий», султанов в роскошных одеждах и даже таких популярных, как продавцы апельсинов на рынке и торговщицы букетами ирисов в соломенных шляпках.
Матисса гораздо сильнее интересовал свет Танжера и его влияние на цвета. И наконец, после нескольких проведенных в городе недель он его узрел. Первого марта внезапно воодушевленный Матисс писал Мангену: «Le beau temps est venu. Quelle lumière fondue» [12]– «Наконец наступила хорошая погода. Какой тающий свет».