Почти за восемьдесят лет до приезда Матисса в Северную Африку, Делакруа отправился в Танжер и провел шесть месяцев в Марокко в составе дипломатической делегации, возглавляемой графом Шарлем-Эдгаром де Морне. По приказу французского короля они должны были встретиться с султаном Марокко. После вторжения в соседний Алжир в 1830 году Франция стремилась к сотрудничеству с Марокко в установлении и поддержании порядка. Делакруа же должен был запечатлеть эту миссию в своем блокноте для рисования.
Невероятно талантливый и жадный до приключений 33-летний художник имел за плечами уже два ориенталистских шедевра: «Резня на Хиосе» и «Смерть Сарданапала». Делакруа оказался вторым кандидатом, отобранным для миссии, и потому должен был оплачивать собственные расходы самостоятельно, за исключением стоимости дороги до Марокко. Вложение принесло солидные дивиденды. Поездка стала краеугольным камнем в его становлении как одного из величайших художников Франции.
Корабль Делакруа отплыл из порта Тулон близ Марселя. Утомительное плавание заняло 13 дней. Сильный шторм унес корабль мимо Танжера, через пролив и в Атлантический океан. Ему удалось вернуться и причалить 25 января 1832 года.
Стоило ему ступить на берег, Делакруа был поражен тем, что он увидел. «Итак, я уже в Танжере. Только что прошелся по городу. Я совершенно ошеломлен всем увиденным. Вот-вот отправляется почта в Гибралтар, и я не хочу упустить оказии, не поделившись с тобою изумлением от всего, что тут увидел. Мы оказались среди самого своеобычного народа. Паша города встретил нас, окруженный своими воинами. Нужно иметь двадцать рук и сорок восемь часов в сутках, чтобы хоть приблизительно описать все это, – писал он другу детства. – Сейчас я подобен человеку, который видит чудесный сон и боится проснуться»[1].
Жизнь Танжера и окрестностей вдохновляла, возбуждала, давала энергию Делакруа. Он повсюду носил с собой блокнот для рисования с зеленой обложкой и постоянно делал зарисовки. Рисовал, опираясь о дверные косяки, прогуливаясь в просторных садах шведского консульства, сидя на корточках на террасах мединских крыш и даже положив блокнот на седло своего мула. Обладая антропологическим чутьем, он создал сотни акварельных набросков, снабдил их подробными заметками и изрисовал семь блокнотов эскизами, многие из которых подчеркнул акварельными штрихами. Скачущие лошади, отдыхающие погонщики мулов, толпящиеся на рынках люди, продавцы в своих маленьких лавочках, школьники, выходящие с занятий по Корану в медресе[10], и даже сам султан заполняют страницы его блокнотов. «Это место создано для художников»[2], – писал Делакруа из Танжера.
В отличие от своих уважаемых современников – Давида, Энгра и Коро, – Делакруа не прошел этап становления, связанный с путешествием в Италию. На самом деле, он вообще никогда не видел Италии, что было неслыханно для серьезного художника того времени. Однако после поездки в Марокко необходимость в путешествии отпала. «Рим уже не в Риме, – писал он в одном из последних писем из Танжера, где его окружала живая старина. – Здесь все еще проще и еще первозданнее: менее сказывается примесь турецкого; римляне и греки – прямо за порогом, и я изрядно потешался над греками Давида – не говорю, разумеется, о его изумительной кисти»[3]. По словам художника, его друзья на родине никогда бы не поверили ему, глядя на его наброски: «Прекраснее не может быть и античность. Вчера проходил мимо меня крестьянин, совершенно оборванный, как видишь?.. Рядом одеяние нищего мавра, я видел его позавчера, он клянчил двадцать су. Все это белоснежное, как у римских сенаторов или на афинских панафинеях»[4].
Сэр Джон Драммонд Хэй, служивший британским послом при дворе в Марокко в период с 1845 по 1886 год, чей отец был консулом в Танжере во время визита Делакруа, находил город словно сошедшим со страниц Библии. «Здесь, всего в трех часах плавания от Гибралтара вы как по волшебству оказываетесь в прошлом. Люди живут так, как жили тысячу, две тысячи лет назад, словно сошедшие со страниц Священного Писания. Библия и “Тысяча и одна ночь” заменят вам любой гид и лучше всего подготовят к тому, с чем вы столкнетесь»[5], – писал он в своих мемуарах.
С самого начала Делакруа переживал, что ему не удастся запечатлеть все и рисунки из блокнотов впоследствии не принесут особой пользы. «…я даже уверен, что основательный запас любопытнейших сведений, которые я отсюда привезу, мало пригодится мне в дальнейшем. Вдали от страны, где я их собрал, они будут подобны деревьям, вырванным из родной почвы; мой разум позабудет эти впечатления, и едва ли я сумею изобразить с помощью несовершенного и холодного искусства ту живую, пронзительную красоту, которая разлита здесь повсюду и разит наповал своей подлинностью»[6], – писал Делакруа на шестой неделе пребывания в Танжере.
Делакруа пробыл в Марокко дольше, чем ожидалось. Встречу делегации с султаном пришлось отложить из-за Рамадана – священного месяца поста и воздержания. В Мекнесе, куда французы совершили десятидневное путешествие верхом ради аудиенции с правителем, Делакруа писал: «Здесь все очень живописно. На каждом шагу готовые картины, которые могли бы принести богатство и славу двадцати поколениям художников»[7].
Такое обилие материала ошеломляло молодого художника. «Но я на собственном опыте убедился, что со временем ощущения притупляются, – писал он, пробыв в Марокко два месяца. – Живописное окружает тебя в таком количестве, что ты начинаешь привыкать к нему, теряешь чувствительность»[8].
В июне, через шесть месяцев после прибытия в Танжер, делегация отправилась домой во Францию, заехав по пути в Оран и Алжир. Вместе с драгоценными блокнотами Делакруа вез множество сувениров. Около сотни предметов включали в себя музыкальные инструменты, посуду и оружие (саблю, патронташ, мешочки с порохом), призванные освежить его память и появиться на картинах. Также он привез немало одежды. Местный костюм очаровал Делакруа. «Надеюсь, что привезу достаточно набросков, чтобы дать вам представление о том, как наряжаются эти господа. К тому же я прихвачу с собой большинство деталей костюма. С удовольствием промотаю все деньги, лишь бы доставить вам удовольствие взглянуть на все это»[9], – писал он своему другу, Анри Дюпоншелю, директору парижской Оперы.
Одежда была своеобразным талисманом для француза, как отмечает биограф Ассия Джебар. «Из мест, где он побывал, Делакруа привозит предметы одежды: рубашки, обувь, шали, брюки. Это не просто туристические сувениры, а подтверждение уникального, эфемерного опыта. Следы мечты, – пишет Джебар в своей книге “Алжирские женщины на своей половине дома” (“Femmes d’Alger dans leur appartement”) – лиричном собрании рассказов, названном в честь картины Делакруа[11] (см. изобр. 13). – Ему хочется прикоснуться к мечте, продлить ее жизнь за пределами воспоминаний, дополнить запечатленное в набросках и рисунках в его блокнотах. Похоже на влечение фетишиста, усиленное пониманием, что прожитый момент необратим и во всей своей уникальности никогда не повторится»[10].
Так и есть. Делакруа никогда не вернулся в Северную Африку. Но одного визита хватило на всю жизнь. Десятилетиями он воплощал свои наброски, памятные вещи и переживания в масштабных полотнах. Около 80 его картин посвящены марокканской тематике. Он обращался к наброскам из этой поездки и в других случаях. Это стало свидетельством глубокого влияния этого путешествия на молодого художника, изменившего его раз и навсегда.
Матисс был знаком с марокканскими полотнами и зарисовками, привезенными Делакруа из Северной Африки. Связь между двумя французами не единожды подчеркивалась. Он сам признавал влияние творчества Делакруа на собственные работы.
Однако позднее, возможно, в попытке казаться более независимым, Матисс открещивался от влияния предшественника на его решение. «Касательно Танжера, интересно, что вы поехали туда же, где побывал Делакруа»[11], – заметил швейцарский искусствовед Пьер Куртион во время ряда расширенных интервью в 1941 году. Матисс только что перенес несколько опасных операций по удалению рака кишечника и три месяца восстанавливался в больнице в Лионе. Ему был 71 год, и он впервые оглянулся на свою творческую жизнь и оценил ее публично. «Делакруа был последним, о чем я думал», – отвечал Матисс. Куртиона его слова застали врасплох: «Конечно, вы не из-за него решили отправиться в путешествие, но я знаю, что он вам всегда нравился». Матисс ничего не ответил, и, если верить транскрипции, собеседники сменили тему.
Возможно, утверждение Матисса так сильно удивило Куртиона, потому что буквально минуту назад сам художник говорил, что Танжер «оказался именно таким, каким его изображал Делакруа. На картинах Делакруа пейзаж Марокко показан очень точно, от Танжера до Тетуана»[12]. Матисс даже подчеркнул эту мысль, добавив, что сам любовался именно тем открывающимся с Касбы видом, который перенес на свое полотно Делакруа.
И хотя Матисс, быть может, отправился туда не из-за Делакруа, работы его великого предшественника явно занимали его мысли.
Матисс знал, что встретит «готовые» сюжеты, что так вдохновляли Делакруа и других западных путешественников своей, казалось бы, осязаемой связью с прошлым. Эдит Уортон, посетившая Марокко в 1917 году, писала: «Коснуться прошлого можно лишь во сне. Однако в Марокко на каждом шагу создается ощущение, будто ты находишься во сне»[13].
Матисс отправился туда не ради исторических и экзотических сюжетов. Возможно, именно поэтому он так активно протестовал против предположения Куртиона. Кое-что еще поразило Делакруа во время его визита, что было особенно важно для Матисса, – свет.
На Парижском салоне 1845 года Делакруа стал сенсацией со своей картиной «Султан Марокко» (см. изобр. 15). Величественная картина изображает Мулайя Абд ар-Рахмана на жеребце среди толпы. Большая группа мужчин в белых, бледно-охряных и даже красных одеждах стоит на фоне мощных городских стен. Сияющее голубое небо оттеняет ярко-зеленый зонтик над гордо стоящим монархом. «Несмотря на великолепие оттенков, картина так гармонична, что кажется серой. Серой, как природа, как летняя атмосфера, когда солнце заливает ровным светом каждый предмет, покрывает их чем-то вроде сумеречной дымки дрожащей пыли»[14], – писал Шарль Бодлер, на тот момент еще молодой критик.
Роскошный свет Танжера привел Делакруа в восторг. В своем письме из Танжера он восхвалял «редкий и драгоценный свет солнца, оживляющий все вокруг»[15].
Не менее поражен этими краями был еще один французский путешественник XIX века – Пьер Лоти. Матисс был знаком с его произведением о путешествиях по Марокко – «В Марокко» («Au Maroc»). Весной 1889 года Лоти отправился верхом из Танжера до Мекнеса и Феса в составе официальной французской миссии, которая по поручению назначенного послом Жюля Патенотра должна была посетить двор султана. Как и у Делакруа, задачей Лоти была документация поездки. Он в свою очередь описывал словами, а не картинками «огромную, тихую, дикую страну, залитую светом»[16]. Ослепительным, прозрачным светом. «И хотя в нем различимы мельчайшие детали каждого предмета, малейшие трещинки на каждой стене, – пишет Лоти, – они отделены от нас серой дымкой, делающей их очертание нечетким, словно превращая их в пар. Они выглядят так, будто они подвешены в воздухе»[17].
Этот фильтр усиливает яркость цветов и одновременно смягчает их контрасты. Он придал баланс и ритм широкой и насыщенной палитре Делакруа, послужив своего рода трамплином для лиризма его последующих полотен.
«C’est l’un des premiers ambassadeurs de la lumière du Maroc»[18], – как выразился Абдул-Азиз аль-Идриси, директор Музея современного искусства имени Мухаммеда VI в Рабате и со-куратор выставки 2021 года, посвященной визиту Делакруа в Марокко. По его словам, Делакруа стал «одним из первых послов марокканского света». Остальные художники шли по его стопам.
Самым решительным среди них был Матисс. И поначалу сильнее всех разочарованный в увиденном. Приехав в Танжер, он не увидел ни намека на прославленный свет, лишь серое небо и нескончаемые дожди.