Матисс довольно поздно начал рисовать. Он родился в последний день 1869 года в двухкомнатной лачуге его деда и бабки. Хижина ткача с земляным полом находилась в Ле-Като-Камбрези, деревушке на севере Франции. Там, в низине недалеко от бельгийской границы, Матисс провел первые 20 лет своей жизни. Пейзаж этой области отличала бескрайняя равнина, широкие поля до самого горизонта, почти полное отсутствие деревьев и небольшие поселения, сгрудившиеся вокруг церквей с высокими шпилями. В те времена для этой области были характерны дымящиеся трубы и стекающие в реки отходы текстильных фабрик и заводов по производству свекольного сахара.
Матиссу было всего восемь дней от роду, когда его семья поселилась в Боэне (ныне Боэн-ан-Вермандуа) – в городе с населением пять тысяч человек, в 15 километрах к югу по слегка холмистым полям. Они приобрели хозяйственный магазин на главной улице. Отец заведовал семенами, зерном и инструментами, мать продавала краску.
Матисс был болезненным ребенком, и довольно скоро стало очевидно, что он не станет продолжать семейное дело. В 1887-м, окончив школу в Сен-Кантене, он отправился в Париж учиться на помощника адвоката. Вернувшись в Сен-Кантен, он устроился работать в адвокатскую контору.
Изобразительным искусством Матисс занялся лишь в 20 лет. После приступа острого аппендицита, возможно, вкупе с нервным срывом, он восстанавливался после операции в доме родителей. Тогда мать подарила ему набор красок, а Матисс купил книгу под названием «Как рисовать». Это было нечто новое и неизведанное для него. До этого момента он не уделял внимания искусству. Он почти не видел произведений старых мастеров в оригинале, ничего не понимал в импрессионизме и других современных течениях, был мало знаком с Моне и Ренуаром. «Но как только у меня в руках оказались краски, – вспоминал художник, – я понял, что это мое призвание» [1].
Окончательно выздоровевший Матисс записался на уроки рисования в Сен-Кантене, втайне от отца, не одобрявшего новое увлечение сына. Он посещал их перед работой (всего в минуте ходьбы от его конторы), рисовал во время перерывов на обед, а закончив работу, спешил в съемное жилье, чтобы порисовать перед сном, пока есть свет. Делать рисунок с натуры в консервативной школе было строго запрещено. Студенты практиковались, изображая гипсовые бюсты и декоративные узоры (дизайн тканей являлся основным направлением). Один из молодых учителей открыл конкурирующую школу на окраине города, где разрешил рисовать на запретные в прошлой школе темы. Матисс поступил и туда. Живопись поглотила его. Он наверстывал потерянное время. «Это семя должно было рано или поздно прорасти, бутон обязан был раскрыться, – писал он в 1941 году. – Раньше меня ничего не интересовало – теперь я ни о чем другом не думал»[2].
Меньше чем через год он уехал в Париж, чтобы полностью посвятить себя искусству. В семье разразился скандал. Разозленный отец предположительно кричал вслед уезжающему сыну: «Ты будешь голодать, вот увидишь, ты окажешься на улице и умрешь с голоду!»[3]
В Париже, несколько раз провалив вступительные экзамены в Школу изящных искусств, он пошел учиться к художнику-символисту Гюставу Моро. Художник поспособствовал тому, что Матисса, наконец, приняли в его мастерскую при школе в 1895 году. Там он познакомился с другими студентами, которые позже стали его друзьями и основными сподвижниками: с Камуэном, Марке, Дереном, Мангеном и Жоржеттой Агютт. Агютт приняли как «свободную студентку» (фр. élève libre) в 1893 году, и она была единственной женщиной в этом учебном заведении. Официально прием женщин в Школу изящных искусств начался лишь в 1897 году.
Отец Агютт, тоже художник и ученик Камиля Коро, погиб в результате несчастного случая в год, когда родилась Жоржетта. На момент поступления в студию Моро она в основном занималась скульптурой. Забросив скульптуру ради рисования, она отказалась от многого, чему училась всю жизнь. На Агютт оказали сильное влияние колористы и символисты, в основном Коро и Делакруа. Ей были близки современные теории цвета в живописи. В 1888 году она вышла замуж за критика Поля Флэта, а в 1893 году, когда она присоединилась к студии Моро, он начал издавать дневник Делакруа. Флэт сделал аннотации к записям и написал введение, которое стало одной из важнейших теоретических статей для многих поколений художников. Оно побудило Поля Синьяка написать в 1899-м его влиятельнейший труд «От Делакруа к неоимпрессионизму». В значительной мере он опирался именно на теорию цвета из дневников Делакруа.
Матиссу, возможно, не хватало традиционного начального художественного образования, которым могли похвастаться другие студенты. Камуан поступил в Школу изящных искусств в Марселе в 16 лет, а в студию Моро попал, выиграв приз за свои рисунки. Марке переехал в Париж в 1890 году в 15 лет, чтобы учиться в Школе декоративных искусств, и поступил к Моро в 1897 году. Зато Матисс обладал необычайно богатым визуальным воображением благодаря тому, что рос в среде текстильщиков.
Свою творческую индивидуальность Матисс обрел не в парижской студии, а за тысячу километров к юго-востоку, на побережье Средиземного моря. В начале 1898 года он отправился с Амели на медовый месяц в Лондон. Отчасти его к этому побудил Камиль Писсарро, восхвалявший полные света картины Уильяма Тернера в Национальной галерее. Затем он отправился на Корсику, принадлежащий Франции остров к югу от Сардинии.
«Я нахожусь в чудесном месте, где, вероятно, пробуду очень долго (не берусь утверждать, что два года), – писал он Марке в последний день февраля 1898 года, через две недели после прибытия. – Невероятное место. Миндальные деревья в цвету среди серебристых олив, и море, синее-синее, настолько синее, что хочется съесть. Темно-зеленые апельсиновые деревья с плодами, похожими на драгоценные камни, высокие эвкалипты с пестрой, как перья петуха, и темно-синей листвой. А вдалеке почти всегда виднеются заснеженные вершины гор»[4]. Это стало настоящим откровением. «Я был сражен, все сияет, все полно светом и цветом»[5], – говорил он позже.
Матисс не пробыл на Корсике два года, как мечтал. Однако он прожил там до конца июля (к этому моменту Амели забеременела). За шесть месяцев он создал 55 картин. Он был очарован.
Тем не менее результаты его работы впечатлили далеко на всех. Его друг Анри Эвенепул, бельгиец по происхождению, но который тоже учился в студии Моро и чьи работы посмертно стали относить к фовизму (он умер от тифа в 1899-м в возрасте 27 лет), считал, что корсиканские полотна были написаны «эпилептиком и сумасшедшим импрессионистом!»[6]
И тем не менее. Матиссу исполнилось 28 лет, он был начинающим художником, пытавшимся найти свой путь в искусстве. Невозможно описать, какое влияние оказало на него пребывание в Средиземноморье. Он очутился в раю – голубые небеса и яркие краски, каких он не встречал ни на севере Франции, ни в Париже. «Это не изменило его дисциплинированного мышления, но полностью захватило его воображение. Солнце и сверкающие цвета придали его живописи особый колорит, который впоследствии стал неотъемлемой частью его палитры»[7], – писала Джанет Фланнер в журнале The New Yorker в отзыве на ретроспективу художника в Музее Современного Искусства в 1951 году.
Прорыв случился в 1905 году на Осеннем салоне. Там Матисс представил непривычные по своему цветовому решению полотна наряду с аналогичными радикальными фовистскими работами Дерена, Камуана, Вламинка, Марке, Мангина и Жана Пюи. Тридцатипятилетний Матисс оказался самым старшим из фовистов. Камуан и Дерен были моложе на 10 лет, а Брак – на 13.
Их картины встретила суровая критика. Один из рецензентов сравнил их с «краской, выплеснутой зрителю в лицо»[8]. Президент Франции Эмиль Лубе отказался открывать выставку в Гран-Пале из-за зала VII, где висели эти красочные полотна. В центре выставки стоял бюст ребенка, вылепленный в итальянской манере, что вызвало известный комментарий критика Луи Воселя: «Донателло среди диких зверей». Вскоре оскорбительную комнату стали называть «клеткой диких зверей» (фр. «cage aux fauves»), что подарило название всему движению.
Фовизм был первым новым направлением в художественном искусстве в начале XX века. Он не только нарушал каноны достоверного изображения реальности, но и разрывал с импрессионизмом и постимпрессионизмом, шел дальше в свободе обращения с цветом. Его ответом природе стали яркие, смелые, ненатуралистичные цвета. Краски не всегда смешивались, зачастую брались прямо из тюбиков и накладывались на холст смелыми мазками. Таким образом фовисты передавали на своих полотнах свой яркий и эмоциональный отклик на природу. Цвет и выразительность картины отражали не сам предмет, а впечатление художника от него; не пейзаж с рыболовными лодками в гавани, а интуитивное восприятие этого пейзажа художником. Море может быть красным, деревья – голубыми, лицо женщины – любого оттенка, кроме оттенка кожи.
Наибольший гнев на Салоне 1905 года навлекла на себя «Женщина в шляпе» – портрет жены Матисса, на котором ее лицо испещрили зеленые, синие, желтые и красные пятна. «Там было много вполне приятных картин, но была одна картина совсем неприятная. Она приводила публику в бешенство, так что пытались даже соскабливать краску» [9], – писала Гертруда Стайн о работе Матисса. В такие моменты Амели преисполнялась силы и ярости. «Что до меня, то я в своей стихии, когда горит дом»[10], – говорила она о реакции на портрет. Она позировала и для других радикальных ранних картин мужа, например для «Зеленой полосы» (см. изобр. 1), на которой светло-зеленая полоса рассекает ее лицо.
Такой вид искусства оказался непростым для понимания, революционным. По признанию даже такой искушенной ценительницы, как Гертруда Стайн, само воплощение авангарда, его было нелегко постичь. «Сейчас, когда все и ко всему уже привыкли, очень трудно передать то ощущение тревоги, которое испытывал человек впервые взглянувший на развешенные по стенам студии картины, – писала она в “Автобиографии Элис Б. Токлас” о работах Матисса, Сезана и Пикассо, висевших на стенах ее дома в Париже. – А пока я была в полном замешательстве, и я смотрела, и смотрела, и была в полном замешательстве»[11].
Стайн остро ощущала их влияние и понимала, что в искусстве происходит нечто совершенно новое. Она полностью осознавала значимость этих работ. Фовизм просуществовал всего несколько лет (к 1908 году большинство художников, работавших в этом жанре, перешли к другим стилям живописи). Но его экспрессивное и необузданное отношение к цвету предвосхитило абстракционизм. Влияние этого направления ощущалось еще многие годы в новых течениях авангардного искусства.
Однако скандал сам по себе не прокормит, не купит краски. Матисс должен был продавать полотна. Он с увлечением и убежденностью открывал новое, но пока о хоть какой-то финансовой стабильности он мог только мечтать. К 1912 году он так ее и не добился. Он рисовал уже больше 20 лет, а уверенности в завтрашнем дне не прибавлялось, тревога росла. «И все же счастье, которое человек испытывает, когда добивается успеха, не сравнится с тяжестью неудачи»[12], – говорил он к концу жизни. В этот период его ждали один провал за другим, казалось, горестные чувства перевешивают все остальное.
Однако, когда возникла идея отправиться в Танжер, стремление написать хорошее полотно перевесило осторожность. Даже сама возможность новой работы всегда была для него в приоритете. Матисс не мог остановиться.
Спонтанное решение провести зиму в Марокко было рискованным с финансовой точки зрения. Меньше десяти лет назад он не мог продать ни одной картины, и воспоминания о годах бедности не давали ему покоя. Это чувство, подобное голоду, никогда не исчезало до конца.
В 1908 году благодаря финансовой и логистической помощи друзей, среди которых были Стайны и Ганс Пурман – немецкий художник, управлявший студией Матисса, – он открыл академию. Со временем в нее поступят сотни студентов, в том числе из Скандинавии и Америки. Несмотря на то что это приносило некоторый стабильный доход, Матисс обнаружил, что тратит слишком много энергии на общение со студентами. Он понимал, что в первую очередь является художником, а не учителем, и должен ставить во главу угла свое искусство. Академия Матисса просуществовала недолго и была закрыта в 1911 году. С тех пор единственным источником дохода семьи стали его картины, что приводило Матисса в ужас.
К сожалению, ему не удалось получить bourse de voyage – стипендию от официального учреждения для путешествия в Марокко, – как другим французским художникам, отправляющимся в Северную Африку. И хотя, согласно путеводителям, Танжер был «значительно дешевле»[13] Алжира, Каира и других популярных для путешествий зимой мест на севере Африки, Матисс едва мог себе позволить оплатить дорогу. Всего за несколько недель до отбытия он подписал контракт[14] на покупку виллы Исси-ле-Мулино, которую они снимали последние несколько лет. Он заплатил треть суммы из их сбережений, остальное же был обязан выплатить в течение пяти лет.
Отправиться в путешествие ему позволили заказы от Щукина и Морозова. Для Щукина он должен был привезти «сувенир» из Марокко, то есть мог писать на любую тему. Для Морозова необходимо было привезти пару пейзажей, заказанных несколько лет назад и так и не написанных. В сентябре Матисс пообещал Морозову завершить их этой зимой.
Тем не менее лишь этими заказами трудно оправдать поездку на север Африки. Предыдущие путешествия не особенно способствовали продуктивности. Прошлой зимой он вернулся из Испании через два месяца с парой натюрмортов. «Работы нервного человека»[15], – как назвал их Матисс (сочувствующий и поддерживающий его Щукин все равно купил оба). В 1906 году во время путешествия в Алжир Матисс написал всего одну картину – маленькую, наспех набросанную уличную сцену. Отправившись летом 1907 года на месяц в Италию, он посетил Венецию, Равенну, Падую, Сиену и Флоренцию, где жил с Лео Стайном на его вилле, расположенной на холме над городом, однако так ничего и не нарисовал. Что могло измениться в Танжере?
Все же многое, что он знал о городе, заставило Матисса приехать сюда зимовать. Возможно, эта поездка принесет вдохновение, в котором он так нуждался. Он точно знал, что это произошло с его великим предшественником Эженом Делакруа.