Матисс больше никогда не видел свои марокканские полотна, отправленные Щукину и Морозову в Москву. В последние годы жизни он не имел ни малейшего представления, что с ними сталось. Также он не знал и о других более чем 50 работах, приобретенных его русскими покровителями.
С началом Первой мировой войны у художника возникли проблемы с коллекциями. В сентябре 1914 года Щукин отправил Матиссу телеграмму, в которой сообщил, что не сможет перевезти в Москву последние две зарезервированные им картины («Интерьер с аквариумом и золотыми рыбками» и «Женщина на табурете»): «Невозможно послать [деньги] московская биржа закрыта, банк пуст и почта отказывается переводить деньги во Францию, надеюсь послать, когда связь восстановится, дружески, Сергей Щукин»[1].
Когда российские банки прекратили переводы за границу, Щукин и Морозов потеряли возможность платить художникам и арт-дилерам во Франции, и им резко пришлось прекратить пополнять свои коллекции.
Текстильная фабрика Морозова в Твери с наступлением войны получила приток новых заказов[2]. За один год прядильная фабрика переработала 10 миллионов килограммов хлопка и произвела более 8 миллионов килограммов готовой пряжи, заработав за короткий период столько же, сколько за предыдущие 20 лет. Однако для директора фабрики эта неожиданная удача ничего не значила, если говорить о пополнении его коллекции западного искусства.
Россия вступила в войну под предводительством царя Николая II и на тот момент обладала самой большой в мире армией, сражавшейся на стороне союзников на Восточном фронте. Почти сразу последовали потери: 2-я армия была уничтожена немцами за четыре дня битвы при Танненберге в Восточной Пруссии в первый же месяц боев. Война вскоре истощила российскую экономику: стало не хватать еды и топлива, начались проблемы с транспортом, сократилось промышленное производство, выросла инфляция – падал моральный дух. Люди голодали и мерзли. К весне 1917 года Романовы, династия, правившая страной больше трехсот лет, стали утрачивать власть, и царь вынужден был отречься от престола. А через месяц в разоренную страну, находившуюся на грани распада, вернулся Ленин из ссылки.
Все это время коллекция Щукина оставалась в усадьбе Апраксиных-Трубецких, словно маленький островок красоты посреди ужасов войны. Он даже продолжил приглашать гостей посмотреть на работы по воскресным утрам (Морозов, напротив, перевез свою коллекцию в несгораемую кладовую[3]).
Все изменилось с Октябрьской революцией в 1917 году. Как только Ленин и большевики захватили власть, собственность богатых граждан, таких как Щукин и Морозов, оказалась под угрозой. Власти национализировали все крупные промышленные предприятия. Коллекции богатых купцов также попали в поле их зрения.
Декретом от 15 марта 1918 года все произведения искусства были национализированы[44]. 15 ноября дом Щукина опечатали[45]. Приказ подписал сам Ленин. На стенах было развешано более 30 картин Матисса, охватывающих каждый из этапов его творческого пути, вплоть до «Портрета жены художника», который прибыл в Москву в середине марта 1914 года, незадолго до начала войны. Это собрание, вне всякого сомнения, являлось самым значительным в мире по числу работ Матисса. Конечно же, в коллекции Щукина имелись картины и других художников. В его доме полотна были развешаны в три, четыре, а иногда и пять рядов, и составляли собрание современного европейского искусства, уникальное и единственное в своем роде. Из 275 картин почти все считаются шедеврами: 8 полотен Сезанна, 16 – Гогена, 13 – Моне, 7 – Руссо, 4 – Ван Гога, 5 – Дерена и целых 51 – Пикассо. Величайшая в мире коллекция современного европейского искусства теперь принадлежала государству. Щукин, собиравший ее 15 лет, в один момент потерял все. Единственным утешением было то, что картины оставались в безопасности от мародеров, грабивших особняки Москвы.
К тому моменту, как двери его дома опечатали, сам Щукин уже успел покинуть Россию. В августе вторая жена Щукина, Надежда, преподавательница фортепиано, на которой он тайно женился во время войны, уехала в Киев, а затем в Германию. Она забрала с собой их двухлетнюю дочь и гувернантку. Девочка взяла свою любимую куклу, в которую были зашиты бриллианты и золото[4]. Месяц спустя Щукин, стараясь не привлекать внимания, последовал за ними и в середине сентября 1918 года прибыл в Веймар. Им удалось добраться до Швейцарии, а затем и до Франции. Дочь Щукина от первого брака вместе с мужем остались приглядывать за его коллекцией, но и они покинули Москву в 1922 году.
Щукин больше никогда не увидел свою коллекцию. Следующие 18 лет он провел в изгнании во Франции. Для своей большой квартиры в Отёй, недалеко от Булонского леса на западе Парижа, он купил семь картин Анри Ле Фоконье, а также несколько работ Рауля Дюфи и каталонского художника-фигуративиста Пере Пруна. Хотя он и не нуждался в деньгах, как многие другие русские эмигранты в Париже (ему удалось перевести деньги в стокгольмский банк перед началом войны[5]), он перестал заниматься коллекционированием.
Его отношения с Матиссом больше не были прежними. Баланс сил изменился. Во время их встречи ощущалась неловкость: гордый русский больше не мог покупать произведения любимого художника, предпочитая держать дистанцию. Возможно, встреча с Матиссом лицом к лицу стала слишком болезненным напоминанием о том, что он потерял.
Матисс в то время жил на юге Франции и часто навещал стареющего Ренуара в Кань-сюр-Мер. Однажды он уговорил Щукина приехать в гости к великому художнику, который, даже страдая от ревматического артрита, продолжал писать, привязывая кисть к руке. Матисс прибыл на станцию, чтобы встретить своего бывшего русского покровителя, и стал искать его в вагонах первого класса[6]. Щукина там не было. Матисс обнаружил его сидящим в вагоне второго класса. Он ждал Матисса, вероятно, чтобы обратить внимание на изменившиеся обстоятельства: теперь у него не осталось ни денег, ни власти, ни даже того уважения, которыми он когда-то пользовался с такой щедростью.
С тех пор они не виделись. Щукин скончался в Париже в январе 1936 года, в возрасте 82 лет. Он был похоронен на кладбище Монмартра, в семейной усыпальнице, которую приобрел почти 30 лет назад, после самоубийства младшего брата Ивана.
Похожая история произошла с Морозовым – самым богатым промышленником России.
Летом 1918 года Морозов лично передал бухгалтерские книги и ключи от сейфов своих заводов представителю рабочих и стал ждать, когда большевики заберут его дом и коллекцию произведений искусства. В комнатах роскошного московского дома на Пречистенке хранилось примерно столько же картин современного европейского искусства, сколько и у Щукина. Среди них числились работы Мане, Ренуара, Сезанна, Ван Гога, Матисса, а также 300 картин русских художников. 19 декабря, через месяц после того, как государство опечатало двери дома Щукина, вышел указ о национализации имущества Морозова. Правительство назначило «заведующего» коллекцией и сделало Морозова его заместителем. Морозову отвели три комнаты в собственном доме[7], что было унизительно для такого глубоко скрытного человека, – остальное открыли для публики. Бывшего владельца обязали водить экскурсии и рассказывать о развешанных на стенах картинах[8].
Морозов, находившийся в постоянном страхе ареста, стремился покинуть страну. В июне 1919 года ему, наконец, удалось бежать вместе с женой, дочерью и племянницей в Европу. Как именно у них это получилось, остается неясным. Вероятно, они пересекли финскую границу, заплатив контрабандистам. Он надеялся обосноваться во Франции, но не успел – он умер в возрасте 49 лет летом 1921 года, во время семейного визита в Карловы Вары (Карлсбад) – курортный город в Богемии, регионе современной Чехии.
Две коллекции искусства в Москве стали Первым музеем новой западной живописи (коллекция Щукина) и Вторым музей новой западной живописи (коллекция Морозова). Весной 1923 года власти решили объединить их. Пять лет спустя картины, наконец, сняли со стен дома Щукина и перевезли в неоклассическую усадьбу Морозова. Несмотря на ее размеры, усадьба уже была переполнена, а теперь в ней оказалось 600 картин (дом Щукина, в свою очередь, передали в ведение Министерству обороны, здание до сих пор ему принадлежит).
Так сформировалась основа коллекции Музея нового западного искусства, на тот момент не сравнимая ни с чем (Музей современного искусства в Нью-Йорке открылся лишь в ноябре 1929 года).
Однако вскоре эти богатства перестали радовать глаз публики. Власти посчитали картины противоречащими ценностям рабочего класса, космополитичными, декадентскими, направленными против культурной политики Иосифа Сталина. Они были спрятаны в хранилище.
Несмотря на свое исчезновение из поля зрения широкой публики, объединенная коллекция оставалась практически нетронутой. Продали лишь несколько работ. Например, в 1933 году, в качестве исключения, американскому коллекционеру Стивену Карлтону Кларку позволили приобрести четыре картины за твердую валюту. Он являлся наследником компании Зингер, выпускавшей швейные машины, основателем Национального зала славы и музея бейсбола в Куперстауне, а также одним из основателей МоМА. Среди купленных картин было два полотна Морозова: «Мадам Сезанн в оранжерее» Сезанна и «Ночное кафе» Ван Гога (Морозов сперва приобрел «Кафе в Арле» – картину Гогена, написанную летом, которое он провел с Ван Гогом в Арле, – а затем в пару к ней, своеобразный «контрапункт» – «Ночное кафе»).
В конце июня 1941 года, через пять дней после нападения Германии на Россию, Государственный музей нового западного искусства перевели на военное положение. Картины вынули из рам, в спешке разложили по ящикам и отправили на специальном музейном поезде в Новосибирск, где они хранились в подвалах оперного театра[9]. В дороге некоторые работы пострадали от холода, но в конечном итоге переезд, вероятно, спас их от бомбардировок нацистов, обрушившихся на здание Государственного музея нового западного искусства в Москве. Особенно хрупкой оказалась «Арабская кофейня», написанная темперой на небеленом холсте. Она хранилась без подрамника, что сильно усугубляло отслаивание краски. Когда в 1944 году картины вернулись в Москву, рабочие отправили полотна на хранение, даже не вынимая их из деревянных ящиков.
Государственный музей нового западного искусства больше так и не открылся. 6 марта 1948 года Сталин подписал постановление о его ликвидации: «Совет Министров Союза CCР считает, что Государственный Музей Нового Западного Искусства в г. Москве содержит в своих коллекциях преимущественно безыдейные, антинародные, формалистические произведения западноевропейского буржуазного искусства, лишенные какого бы то ни было прогрессивного воспитательного значения для советских зрителей»[10].
На ликвидацию коллекции было дано всего десять дней[11]. Один министр предположил, что, поскольку работы не были реалистичными или социалистическими и, следовательно, представлялись бесполезными для государства, их следовало уничтожить.
Член политбюро генерал Ворошилов, ответственный за чистку государственных коллекций, произвел инспекцию картин вместе с Александром Герасимовым – влиятельным советским художником и новоиспеченным президентом Академии художеств, рупором партии в области искусства. Герасимов считал картины Матисса и его современников «врагами советского реалистического искусства» и «прародителями декадентского буржуазного искусства»[12]. Выказывая откровенное презрение к коллекции музея и полностью отдавая себе отчет в том, что делает, он предложил начать осмотр с «Танца» и «Музыки» Матисса, написанных для лестницы в доме Щукина[13]. Ворошилов с пренебрежением взглянул на первое панно, разложенное перед ним, и расхохотался, глядя на примитивные, изогнутые фигуры. Его сопровождающие подхватили смех – своим презрением они показывали, что они не считают нужным даже утруждать себя уничтожением картины[14].
В опустошенном музее рабочие открывали деревянные ящики и доставали полотна, выбирая, какие сохранить, а какие уничтожить. В том невероятном собрании произведений искусства доминировали картины двух титанов того века: коллекция включала в себя 53 работы Матисса и столько же Пикассо. Вслед за ними, с большим отрывом шли остальные: 29 работ Гогена, 26 – Сезанна, 22 – Дерейна, 19 – Моне, 14 – Боннарда, 11 – Ренуара, 10 – Ван Гога, 9 – Дега и так далее.
В собрании были представлены почти все картины, написанные Матиссом в Марокко за две необычайно плодотворные зимы. Разложенные без рам, на холодном полу, мятые полотна лишились своей волшебной ауры, в них не чувствовалось былого величия. Но как чудесно они сияли в бледном мартовском свете! Невинное лицо Зоры, стоящей на коленях на голубом ковре, прислонившийся к красной стене Амидо в сиренево-фиолетовых коротких брюках, мощный риф в ослепительно-изумрудном одеянии и сияющие оттенки голубого Танжера, виднеющегося из окна гостиницы. Излучающая спокойствие «Арабская кофейня» во всем своем великолепии будто согревала холодное здание.
Наиболее консервативные картины, около 300 работ, были отправлены в Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве – Пушкинский музей[15]. Государственный Эрмитаж в Ленинграде получил 316 полотен, которые считались более «экстремистскими» и должны были демонстрировать упадок буржуазии. Менее ценные работы собирались отправить в провинциальные музеи[16], а самые опасные следовало уничтожить.
В итоге, по-видимому, ничего не было уничтожено и почти все картины распределили между двумя музеями. Однако некоторые работы из коллекции Щукина оказались разбросаны по миру. Одна из трех его картин Мориса Лобра – «Библиотека дофина в Версальском дворце» – оказалась во Львове; одна из трех работ Фернана Маглена – «Деревушка» – в Одессе; еще две отправились в Баку и Азербайджан: «Две женщины у камина» Эмиля Жирана и «Фруктовая лавка» (Fruiterie) Шарля Мильсендо. Щукин приобрел их на ранней стадии увлечения коллекционированием.
Работы Матисса оказались разделены. Около двух десятков его самых сложных произведений вместе с почти всеми работами Пикассо были отправлены в Эрмитаж. Из марокканских работ Матисса туда попали «Арабская кофейня» из коллекции Щукина, а также «Стоящий марокканец», «Стоящая Зора», «Марокканец Амидо» и «Ваза с ирисами». Остальные произведения отправились в Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Триптих Морозова был разделен на две части: «Вход в Касбу» – в Эрмитаже, а «Зора на террасе» и «Вид из окна. Танжер» – в Пушкинском музее.
Но работы не выставляли на публичное обозрение ни в одном из этих учреждений. Власти сразу поместили их в хранилище, где они оставались многие годы.
Несмотря на то что часть коллекции была доступна для просмотра по специальному разрешению, произведения Матисса и Пикассо оставались недоступными[17]. Лишь некоторым иностранным посетителям, исследователям искусства и тем немногим избранным, кто мог потянуть за ниточки, позволяли взглянуть на работы, некогда принадлежавшие Щукину и Морозову. Однако выставлять такое искусство на всеобщее обозрение считалось немыслимым.
В 1951 году Музей современного искусства организовал масштабную ретроспективу Матисса. Альфред Барр, директор коллекции МоМА, куратор выставки и автор каталога, опубликовал новаторскую критическую биографию художника, приуроченную к открытию выставки.
В кратком каталоге выставки отмечается, что она «предназначена, прежде всего, для выборочного обзора живописи Матисса и включает в себя примерно 75 его наиболее важных или характерных работ, начиная с 1890 года и заканчивая его недавними великолепными натюрмортами»[18]. Барр допустил очень сильное и осознанное преувеличение – на выставке не было представлено ни одной картины из России, которая, по признанию Барра, обладала самой значительной коллекцией Матисса в мире.
Хотя среди экспонатов значились «Красная студия» и «Красные рыбки и скульптура» (Poisson rouge et sculpture) с ее жидкой синевой и большинство картин относились к очень важному для художника довоенному периоду, они все же являлись вторичными. Вместо «Танца» и «Музыки» были показаны их этюды, «Настурции. Панно “Танец” I» – быстрый набросок для превосходящих «Настурций. Панно “Танец” II». «Зора в желтом» стала частью выставки, но не два других, более совершенных портрета марокканской девушки.
Шедевры, которых так недоставало, все это время оставались в России. По крайней мере, многие на это надеялись. Никто на Западе не мог сказать точно, сохранились ли они или были безвозвратно утеряны.