Галерея Бернхейм-Жён располагалась рядом с площадью Мадлен (большой квадратной площадью с огромной церковью, напоминающей греческий храм) и недалеко от площади Согласия, Елисейских полей и садов Тюильри. Открытая в 1863 году, прославленная галерея стала местом ранних выставок многих авангардистов, в том числе Ван Гога (его первая состоялась в 1901-м), Cезанна, Боннара, Вюйара, Сера. Матисс выставлялся там в 1910 году. Выставка, представлявшая собой нечто вроде ретроспективы, состояла только из ранних работ (почти все были написаны до 1905-го). Из 65 картин Матисса 25 одолжила семья Стайнов и только девять можно было купить. Тем не менее экспозиция спровоцировала всплеск ярости и обсуждение адекватности художника.
После этой выставки Матисс мало какие работы показывал широкой публике. Пикассо, Брак и другие кубисты были на пике своей популярности, двигаясь вперед с их новым стилем и новыми идеями. Для многих ценителей мира искусства Матисс вышел из моды и стал забываться.
Но теперь он вернулся и был готов побороться за корону, которой лишился после знаменитых фовистских выставок 1905 и 1906 годов. Матисс решил диктовать свои условия, а это значит, что он хотел провести свою персональную выставку, а не участвовать в Весеннем Салоне Независимых 1913 года, куда не стал подавать ни одной работы. Тогда Феликс Фенелон, критик, коллекционер и общепризнанный анархист, управлявший отделом современного искусства в Бернхейм-Жён (он же являлся главным контактом Матисса в этой галерее с 1907 до 1920-й), предложил художнику сделать выставку его работ из Марокко. Матисс сразу согласился.
На Exposition Henri-Matisse: Tableaux du Maroc et Sculpture были представлены новые картины, ставшие ответом на пренебрежение критиков[1]. Выставка длилась 6 дней, с 14 по 19 апреля. Кроме 13 ранних скульптур и пары рисунков, в экспозицию вошли только танжерские работы. Тонкий каталог с оранжево-коричневой обложкой включал в себя 11 картин марокканского периода. Согласно фотографиям, сделанным на выставке, там были представлены еще «Марокканский сад», «Вид на бухту Танжера» и листы с чернильными набросками лица Зоры.
Продавались только три картины. В каталоге указаны как «App. à M.S.S.» (зарезервированы для месье Сергея Щукина): «Стоящий марокканец в зеленой одежде», «Стоящая Зора», «Мулатка Фатьма» – и два больших натюрморта «Аурумы, ирисы и мимоза (Голубая ваза с цветами на синей скатерти)» и «Букет цветов. Каллы». Три работы были «App. à M.I.M.» (зарезервированы для месье Ивана Морозова): «Вид из окна. Танжер», «Зора на террасе» и «Вход в Касбу».
Так и не сумев выполнить давний заказ Морозова на два пейзажа, Матисс решил предложить вместо них эти три картины. «Они имели большой успех, – писал он Морозову на следующий день после закрытия выставки. – И я полагаю, вы будете удовлетворены, хоть вам и пришлось ждать так долго»[2]. Матисс приложил письмо с подробными инструкциями, как убрать отпечатки пальцев с серой рамки, сделанной для выставки.
Довольный Морозов отвечал: «Я только что получил три ваши картины и спешу вам сообщить, что мы, г-жа Морозова и я, находим их восхитительными и очень благодарны вам за эту прекрасную работу»[3]. К письму он приложил 24 000 франков, оплату заказа. Щукин также ответил Матиссу: «Г-н Морозов очарован вашими марокканскими картинами. Я видел их и разделяю его восхищение. Все три великолепны. Сейчас он думает заказать вам три больших панно для одной из его жилых комнат».
Весь мир искусства, захваченный кубизмом, проглядел выставку, и она получила совсем немного отзывов. Однако несколько картин активно восхваляли. «Каждая картина, каждый рисунок Анри Матисса обладает достоинством, не всегда определимым, но являющимся настоящей силой. И сила художника в том, чтобы ни в чем не препятствовать этому достоинству, позволить ему работать, – писал поэт и влиятельный критик Гийом Аполлинер. – Со всей искренностью и с чистой заботой о том, чтобы узнать себя и самореализоваться, этот живописец не перестал следовать своему инстинкту. Ему он оставляет заботу о выборе между эмоциями, о том, чтобы судить и ограничивать фантазию и пристально вглядываться в свет, ни во что другое, кроме света». Аполлинер считал, что хотя Матисс «упрощал» свои картины, убирал все лишнее, оно «не становилось от этого менее роскошным».
О «Входе в Касбу» Луи Восель, известный тем, что изобрел термины «фовизм» и «кубизм», писал: «Мое главное возражение всему этому в том, что тема картины – это свет, тогда как три четверти картин Матисса – упражнения по работе с цветом. У Матисса глаз на такие вещи»[5]. Оксфордский профессор Алистер Райт писал, что тут, скорее всего, присутствует отсылка к знаменитому высказыванию Сезанна о Моне: «Только глаз, но боже, какой глаз!»
«Посмотрите! – писал Самба в литературном журнале Cahiers d’aujourd’hui о выставке. – Друг или враг, вы узнаете картину Матисса с первого взгляда. Она ни на что не похожа, на ней будто стоит его печать. Она принадлежит только ему. Это оригинал!»[6] Матисс, как писал Самба, «очень оригинален», что ему легко дается: «Он оригинален, хотя не пытается таковым быть».
Камуэн, побывавший с Матиссом в Танжере и хорошо знавший его работы, соглашался. Он только прибыл в Марсель из Танжера и отправил другу письмо, в котором сожалеет, что не смог посетить выставку: «Я думаю, что ты хорошо поработал и что все твои старания сошлись в интерьере “Арабской кофейни” и в рифах… надеюсь, ты наконец доволен»[7].
«Арабская кофейня» была самой смелой, самой большой, самой впечатляющей картиной на выставке, но ее не удалось продать.
В марте перед открытием выставки Матисс пытался соблазнить Фенеона из Бернхейм-Жён «Арабской кофейней» и «Сидящим рифом». «Мы отказываемся от них, потому что из-за их размера с ними трудно работать»[8], – ответил Фенеон. В апреле Матисс написал Щукину об «Арабской кофейне» и предложил ему картину, а Морозову в середине того же месяца – все еще не проданного «Рифа». Щукин обещал посмотреть ее в июле. Чуть позже, в мае, Матисс написал Морозову, приложив хвалебную статью Самба, которую считал «лучшей из всего, что было написано о нем»[9]. Но Морозов отказался.
Пришлось привлечь мадам Матисс, чтобы наконец продать «Арабскую кофейню». Она лично показала ее Щукину во время его летнего визита в Исси, когда мужа не было дома. Русский покровитель решил ее купить, заплатив 10 000 франков[10].
«Арабская кофейня» отправилась в Москву вместе с другими важными полотнами из Марокко. Во Франции остались только «Вид на бухту Танжера» и «Маленькая мулатка». Они были в коллекции Жоржетты Агютт и Марселя Самба, а сейчас хранятся в музее Гренобля. Также осталась «Корзина с апельсинами» в личной коллекции Пикассо, сейчас она находится в музее Пикассо в Париже.
В Москве Щукин повесил «Арабскую кофейню» отдельно от остальной коллекции Матисса, в личной гардеробной.
«И действительно, по мере того как вы вглядываетесь в эту Арабскую кофейню, – писал Самба в своем эссе, – вы проникаетесь умиротворенным ощущением дремотной созерцательности»[11].
Щукин воспринял совет Самба буквально. «Эту картину я люблю больше всех остальных, – писал он Матиссу, – и смотрю на нее каждый день по крайней мере в течение часа»[12]. Полотно стало средством успокоения для человека, переживающего семейную трагедию.
Матисса безусловно радовало такое отношение к его работе. Он верил, что его картины должны «быть прочувствованными, им нужно полностью отдаваться»[13], а не просто бросать взгляд на полотна, висящие на стене. В этом его картины обладали той же мощью, что и лучшие иконы.