Надежность и постоянство были всем для Матисса. Это касалось как погоды, так и моделей. Он понимал, как ему повезло, что Фатьма согласилась позировать, но устал от ее требований и угроз. Поэтому после второй картины он перестал с ней работать, хотя знал, что натурщиц почти невозможно найти. Непредсказуемость была его врагом.
Погода же стояла прекрасная. «Ici toutes les journées sont radieuses» [1], – писал он дочери, Маргарите («Тут все дни очень светлые»). Закончив второй портрет Фатьмы, он стал работать с натурщиком, бербером с гор Риф. «Великолепный горец, – описывал он его, – дикий, как шакал»[2].
На арабском «риф» означает край возделываемой земли. Самая северная горная гряда Африки, с хребтом из известняковых вершин, образует защитную, почти непроницаемую дугу вдоль средиземноморского побережья страны. Деревушки, сочные пастбища на холмах, многочисленные культивируемые поля создают своеобразную мозаику вокруг участков густого леса, меняющегося в зависимости от высоты. Кустарник, каменные и пробковые дубы, средиземноморские сосны, дикие оливковые деревья и сады со сливами, инжиром и миндалем по мере подъема сменяются алеппскими соснами, высокими морскими соснами, туей, елью и, в конце концов, великолепными рощами высоких кедров.
Горы Риф протянулись на восток от мыса Спартель около Танжера с резким подъемом за Тетуаном. Матисс посетил Тетуан в предыдущую поездку, в конце марта, путешествуя на муле. Его единственная известная вылазка за пределы Танжера вряд ли была простой. Предыдущим летом его друг Альбер Марке совершил такое же путешествие и писал Матиссу после 12 часов на лошади: «Мои ягодицы как мармелад»[3]. С Тетуана Матисс смотрел на почти неисследованную горную гряду. Изолированные и почти неприступные горы Риф носили название «блед эс-сиба», что означает «земля беззакония». Обладая самой мощной в Марокко племенной организацией, этот край снискал печальную славу из-за жестокой кровной мести. Горы Риф в пору пребывания Матисса в Марокко оставались фактически независимой территорией, сохраняя этот статус еще многие десятилетия и став синонимом непокоренного края.
Матисс мог видеть много людей с гор Риф на Гранд-Сокко, около его гостиницы в Танжере. Многие женщины, продающие еду, происходили из этого региона. «Они приседают на корточки под огромными соломенными шляпами, похожими на навесы. На плечах еле умещаются товары. А на земле, между ног у них птицы, яйца, дикие финики»[4], – писал шотландец, посетивший Марокко за год до Матисса. Мужчины с гор ходили по рынку: «Вот группа воинов с гор Риф, их темно-коричневые джеллабы или плащи украшены по рукавам и подолу розетками из яркой шерсти. За плечами у них висят старинные кремневые ружья. Несомненно, это бесполезное оружие, иначе с ним бы не пустили в город».
Матисс убедил одного из них позировать для двух очень больших полотен. «Убедил» – возможно, не лучшее слово. «Тот факт, что он позирует для вас, является уступкой его правилам. Рифы не позируют, – настаивает Бен Джеллун. – Человек гор, суровый бунтарь, он не вступает в компромисс со своими принципами. Он как сила природы, глядящая на жителей города сверху вниз. Рифы гордые, очень гордые. Он готов умереть за честь. Убить за честь. Для него важна семья. Он не ведет переговоры»[5]. Поэтому этот человек скорее позволил художнику запечатлеть его в состоянии отрешенности и покоя.
В изумрудной джеллабе, традиционном одеянии до икр с широкими рукавами и остроконечным капюшоном, он выглядит царственно, грандиозно, кажется захваченным собой. На картине «Стоящий марокканец в зеленой одежде» Матисс написал его одежду быстрыми, сухими мазками и украсил декоративными розетками, поставив на голую канву пятна красного и зеленого. Вокруг его головы повязана, как тюрбан, зелено-охровая разза. Лицо написано оранжевым и охрой, борода – зеленым и желтым. Левый глаз смотрит куда-то в сторону, он смазан, что создает некий дискомфорт. Матисс написал ручку кожаной сумки с патронами, он не включил в картину ружье, которое мужчина скорее всего всюду носил с собой. Фон неоднозначный, то ли голубой, то ли зеленый, он не дает ощущения места – только шикарная одежда.
Цвета на портрете поразительны. Но именно величавая стать горца и ощущение присутствия изображенного человека производят самое сильное впечатление. Он являлся центральным героем картины, и кажется, что он надвигается на зрителя не столько угрожающе, сколько мощно и непредсказуемо. «Крепкое телосложение, патронташ на правом плече, широкий лоб и ясный взгляд, – писал известный алжирский автор Абделькадер Джемай в эссе о марокканских картинах Матисса, – этот горец, несмотря на свое молчание и неуверенные руки, излучает мирную силу, которая может перемениться так же внезапно, как скисает молоко или портится погода»[6].
По мнению Бенджеллуна, Матисс лучше всего уловил в его земляке этот непроницаемый взгляд: «В реальности их лица закрытые, непроницаемые, неизменные. Вот человек с гор Риф. Он не прячется, не сдается»[7]. На его лице никогда не отразится то, что у него на сердце, и Матисс так и не сможет изобразить внутреннюю жизнь человека на холсте. Внешняя непроницаемость – сознательное решение хладнокровного человека. Будто он позирует в маске. Вместе с тем портрет удачно передает чувство отстраненности, дистанции.
«Стоящий марокканец в зеленой одежде» – портрет человека в полный рост, пропорции щедрые, даже героические. На втором портрете Матисс делает его фигуру еще более мощной. «Сидящий риф»– здесь он сидит на спартанском кубе-табурете, ноги расставлены, ступни развернуты в разные стороны, ярко-желтые тапочки-бабуши подчеркивают яркий красный вермилион пола (см. изобр. 25). Капюшон насыщенно-зеленой джеллабы падает на необычайно широкие плечи. Его лицо в зеленой тени, голова – сочетание темно-зеленых и горчичных пятен. Он смотрит прямо, сидя на фоне вертикальных ярко-желтых и зеленых полосок, позади него голубое пятно (вероятно, окно). На губах видны мазки розоватого. На полотне нет черного, серого и вообще ни одного нейтрального оттенка. Смелая и яркая работа, очень экспрессивная по цветовому решению и с заметными мазками кисти, передающими энергичность и уверенность.
Матисс приблизил героя к зрителю. Небольшая дистанция вызывает дискомфорт. Для данного портрета он использовал гораздо более крупный холст (200 на 160 см). И все же риф не помещается на картине. Верх тюрбана обрезан, и левый бабуш касается низа рамы, что подчеркивает его огромный рост. Он буквально больше самой жизни. Если он встанет, то окажется выше 3 метров.
Как и портрет стоящего горца, «Сидящий риф» производит впечатление благодаря ощущению присутствия героя и размеру его фигуры, еще более преувеличенной. Пол изображен под углом, за счет чего в сочетании с напряженностью позы кажется, будто в любой момент мужчина упадет или выпрыгнет из картины. Она висит довольно высоко в главной галерее Барнс Фаундейшен в Филадельфии, и уровень взгляда посетителя оказывается примерно в районе его икр, что подчеркивает эффект нависания. Картина не похожа на другие портреты Матисса: она определенно одна из самых внушительных.
Хотя изначально Матисс не планировал надолго оставаться в Танжере, у него сразу случился серьезный прогресс в работе. Погода стояла хорошая, свет стабильный. После пары недель он начал намекать в письмах Амели, что может задержаться в Марокко. «Видишь, я не проявляю особого восторга, но наслаждаюсь тем, что меня здесь окружает. Если бы меня ничего не заинтересовало, я бы не смог остаться. Я бы заскучал»[8], – писал он в конце октября, пытаясь оправдать ей, или себе, эту идею. «Просто я чувствую спокойствие и мир благодаря тому, что работа идет так хорошо, – убеждал он ее. – Слава богу, я не таков, каким был год назад, иначе я не продержался бы и недели».
Однако Амели страдала одна в Исси. Ее письма сперва казались мрачными, а затем обеспокоенными. Матисс советовал ей куда-нибудь выбраться, сесть на поезд до Парижа, не впадать в печаль и апатию. Она перестала ему писать.
Матисс убедил Камуэна навестить ее с Марке. Камуэн ответил, что в конце октября она была крайне недовольна его отсутствием: «Мы с Марке навестили твою жену в четверг днем. Как ты можешь себе представить, она несчастлива и одинока, но мы убедили ее потерпеть»[9].
Амели провела день с Агютт, которая написала Матиссу 12 ноября, что та была рада приехать: «… ей ужасно скучно, попроси ее приехать к тебе, если ты остаешься, потому что ей очень грустно. Она в доме одна, без мужа, без детей. Это ужасно, и этого достаточно, чтобы вызвать страшную озлобленность [spleen]; я сказала ей, что она хороший человек, что на ее месте я бы уехала к тебе уже очень давно, даже без разрешения, в конце концов я ей внушала непокорность»[10], – писала Агютт в одном непрерывном предложении, подчеркнув слово «непокорность». Она советовала Амели отправиться в Аяччо, на Корсику, где жили два ее сына: «Но она этого не хотела, она скучает по тебе. В саду закончилась работа, и садовники уехали, ей следовало отправиться сразу после этого, и ты был бы рад ее внезапному приезду, я уверена!» Но Амели была, добавляла Агютт, слишком скромной, и напоминала Матиссу, как ему повезло быть женатым на «очень добром, хорошем, преданном существе. Тебе повезло иметь такую очаровательную жену».
Внезапный холод в конце октября в Танжере привел к тому, что у Матисса начались мигрени. В начале ноября, измотанный и очень усталый, он все еще не был готов вернуться во Францию. Он решил остаться в Танжере. С французской почты за Большой Мечетью он отправил Амели письмо, а затем на всякий случай телеграмму, в которой просил ее приехать как можно скорее. Она была ему нужна в Марокко. Он скучал по ней так же, как она по нему.
Верная и во всем поддерживающая мужа, Амели приехала в Танжер, как только получила срочные сообщения от мужа. 24 ноября принадлежавший немецкой компании «Ost-Afrika Linnie» пароход «Адольф Воерман», на борту которого была Амели, прибыл из Марселя. Стоял приятный ясный день, температура в тени достигала 17 °C, когда Матисс отправился встречать ее корабль. В порту Танжера стояло много судов. В один день с немецким кораблем Амели прибыли три французских парохода, два испанских и один датский.
Амели приплыла не одна. Она путешествовала с художником Шарлем Камуэном, другом Матисса по Школе изящных искусств и одним из первых фовистов.
Камуэн сделал фотографию Амели и Матисса в их номере в «Отель Вилла де Франс». Сзади них на стене висит «Вид из окна. Танжер» без рамы, без подрамника, с загибающимися краями. «Стоящий марокканец в зеленой одежде» тоже висит, его рукав с розетками можно увидеть за Матиссом. Рядом стоит крепкий сундук путешественника, на него наброшена узорчатая ткань, другая покрывает часть низкого табурета.
Амели красива, но ее лицо выглядит суровым. На ней черный дорожный костюм, перчатки и широкая черная шляпа с огромным бантом («Она всегда наставляла большую черную шляпную булавку на самую серединку шляпы прямо себе на макушку, а потом уверенным широким жестом, раз и готово»[11], – писала Гертруда Стайн). В руке Амели держит трость так, будто это хлыст. Ее кончик указывает на пол, как в руках у строгого директора. На другой руке висит большая сумка. На Матиссе темный костюм и шпоры. Он стоит около нее и кажется немного напуганным.
В отличие от жены, он снял шляпу в помещении. Видны его высокий лоб и лысеющая голова с волосами, зачесанными на боковой пробор. Шляпу он держит в руке. На фотографии у стеснительной и тихой Амели довольно измученное, возможно, стоическое выражение лица.
Остановившись в соседнем номере с Матиссами и проводя с ними дни и вечера в течение последующих трех месяцев, Камуэн воочию наблюдал, как успокаивающе действовало на художника присутствие жены и как нужна она была ему, пока он работал. Да и сам Матисс не умалял ее важности в том, чтобы его творчество соответствовало его собственным стандартам.