Щукин считал, что к коллекционированию он пришел, заплатив высокую цену: искусство и удовольствие, которое он получал от него, были как бы платой за все страдания, через которые он прошел.
В ноябре 1905 года во время политических и социальных потрясений в семье Щукина случилась трагедия. Его тезка и младший из его трех сыновей исчез. Зима прошла без каких-либо новостей о его семнадцатилетнем сыне.
В апреле Щукин отправился в Париж с целью посещения Салона Независимых 1906 года, где он увидел самую большую и смелую работу Матисса на тот момент – «Радость жизни» (cм. изобр. 3). Так случилось, что он был в галерее, когда продавец Амбруаз Воллар протискивался через толпу с табличкой «продано» в руке [1], так как картина была уже куплена Лео Стайном. Хотя картина мало кому понравилась, на Щукина оказали сильное впечатление ее яркие цвета, искривленные фигуры, резкие изменения в масштабе. Он сказал Воллару, что хотел бы встретиться с художником.
Но прежде чем это произошло, в Гранд-Отель доставили адресованную ему телеграмму [2]. В Москву пришла весна, потеплело, лед на Москве-реке растаял, и всплыло тело его сына. Щукин ринулся домой. Причиной смерти мальчика назвали самоубийство.
Щукин вернулся в Париж почти сразу. В начале мая, помня о впечатлении, которое он испытал, увидев еще не просохшие пульсирующие цвета идиллистической картины «Радость жизни», пятидесетидвухлетний разбитый горем Щукин взобрался по 102 ступеням в студию Матисса на пятом этаже в доме на набережной Сен-Мишель, чтобы встретиться с художником.
Матисс сильно переживал из-за жесткой критики «Радости жизни», раздававшейся даже со стороны его самых верных поклонников. Его друг, художник-пуантилист Поль Синьяк, который купил крайне радикальную картину «Роскошь, покой и наслаждение» всего год назад и чья поддержка была так важна для Матисса, писал другому художнику: «Матисс, чьи изыскания мне до сих пор нравились, как мне кажется, совершенно испортился. На полотне размером в два с половиной метра он обвел неких странных персонажей линией толщиной с большой палец, затем покрыл все это ровными, четко очерченными пятнами цвета – какими бы чистыми они ни были, они кажутся отвратительными … Ох уж эти розовые, телесные тона»[3]. Синьяк сравнил картину с «разноцветными витринами в магазине красок, лаков и домашней утвари». Принимая во внимание, что родители Матисса торговали подобными изделиями в магазинчике маленького провинциального городка, издевка была бы особенно оскорбительна.
Встреча Матисса и Щукина в тот весенний день стала началом таких отношений между художником и коллекционером, которых у них до сих пор не было и больше не будет. Оба нашли в них то, в чем отчаянно нуждались.
В канун Рождества следующего года в семье Щукина опять случилась трагедия. Его жена Лидия, десятью годами младше мужа, известная московская красавица и наследница большого состояния, полученного добычей угля, заболела. Доктора диагностировали у нее рак. Через неделю она умерла.
В течение целого года во дворце Трубецких не появилось ни одного нового полотна. Величайший из живущих в то время коллекционеров современного искусства ничего не покупал[4].
Разбитый тяжелыми утратами Щукин отправился в Египет. Так же он поступил зимой, после исчезновения сына. С караваном, состоящим из 28 верблюдов, 15 бедуинов, 2 драгоманов, повара и слуги, он и его семья отправились в монастырь Святой Екатерины, построенный у подножья горы Синай в середине VI века[5]. Это было своеобразное паломничество, хотя Щукин был не слишком религиозным человеком[6]. Как он писал в своем дневнике: «В течение короткого времени пришлось пережить много тяжелого, перенести незаменимые утраты. Начинать новую жизнь не чувствовал в себе достаточно силы»[7].
Караван следовал по древнему паломническому пути с бесплодным ландшафтом к стоящему совершенно изолированно монастырю Святой Екатерины, где Щукину был послан благоприятный знак. Как писала его первый биограф Беверли Кин: «Однажды, гуляя по монастырю, он наткнулся на келью молодого монаха. На стене крошечной кельи, подобно иконке, висела репродукция картины Матисса, неожиданно яркое напоминание о внешнем мире»[8]. Молодой человек пытался рисовать в стиле фовизма, используя довольно грубые инструменты и краски, которые он сам делал. Время, которое Щукин провел с молодым отшельником, помогло ему излечиться, отвлечься от себя и своих проблем. Это также побудило его открыть дом для посетителей и делиться с людьми своей коллекцией. Вернувшись в Париж, он первым делом отправил большую посылку с красками и кистями монаху и рассказал всю эту замечательную историю Матиссу. Кин узнала ее от дочери и постоянной спутницы Матисса, Маргариты.
В начале января 1908 года, вскоре после возвращения из Египта, Щукин опять получил плохие новости. Примерно десять лет назад он выкупил у младшего брата Ивана его долю в семейной компании. Тот купил красивую квартиру в Париже на Авеню де Ваграм, элегантной улице недалеко от Триумфальной Арки, и начал собирать полотна импрессионистов. Вскоре он продал их своему брату и переключился на работы значительно более дорогих старых мастеров, приобретая работы Эль Греко и Гойи. Друг Родена и баскского художника Игнасио Сулоага, Иван на своих еженедельных салонах принимал многих известных людей искусства: Ренуар, Дега и Роден были частыми гостями на его «вторниках». Приходили также и художники-символисты Ж. К. Гюисманс и Одилон Редон, владелец галереи Поль Дюран-Рюэль, Антон Чехов и известные русские диссиденты, издатели и журналисты. Но Иван, младший из братьев Щукиных (на 15 лет младше Сергея), был денди и мот. Он быстро растратил свое значительное состояние. В течение нескольких лет Щукин снова и снова выручал брата, прежде чем в конце концов урезать его содержание, предложив продать несколько картин старых мастеров.
Когда Иван понял, что брат больше не готов ему помогать, он решил выставить несколько полотен на продажу. Однако большая часть его картин старых мастеров оказались подделками[9]. Разбитый и по уши в долгах, Иван покончил с жизнью в кабинете своего дома. Щукин похоронил брата в склепе на кладбище Монмартра. По иронии судьбы, в итоге выяснилось, что не все картины поддельные [10].
Большое количество несчастий изменило Щукина. В состоянии, близком к помешательству, он стал покупать более смелые картины, включая 16 таитянских полотен Гогена. Со стен его дома, плотно увешанных полотнами, казалось, излучали свет насыщенные краски южных морей. Русский критик Яков Тугендхольд писал о картинах Гогена: «Картины тесно сдвинуты одна к другой, и сначала не замечаешь даже, где кончается одна и где начинается другая – кажется, что перед тобой одна большая фреска, один иконостас. Видишь только пышные, звонкие краски, слышишь только звучную и торжественную музыку – гимн праздничной жизни»[11]. Среди них была и картина «TE ARII VAHINE (Жена короля)». Коллекционер показывал ее Леониду Пастернаку (отцу писателя), говоря: «Вот су… су… сумасшедший писал и су… су… сумасшедший купил»[12].
Щукин покупал и картины Пикассо. Во время его визита в Париж для посещения Осеннего салона в 1908 году Матисс привел его в студию испанца на Монмартре в Бато-Лавуар, где он жил с Фернандой Оливье и огромной собакой по имени Фрика. По крайне мере на Оливье этот визит не произвел большого впечатления. В дневнике, который она опубликовала позже, Оливье ошибочно полагала, что он «очень богатый русский еврей» [13] (на самом деле Щукины были православные старообрядцы), и описывала его в не самых лестный выражениях: «Он был маленького роста, с большой головой, нездоровым цветом лица, а чертами напоминал свинью. Он так сильно заикался, что ему удавалось объяснить что-то только очень медленно и с большим трудом. Это не только портило впечатление, но и еще более уменьшало его физическое присутствие». Оливье отмечает: «Картины Пикассо стали откровением для русского».
В этот раз Щукин купил два полотна, включая раннюю работу, выполненную в стиле кубизма, «Женщина с веером». Русский быстро стал самым важным коллекционером Пикассо, купив ошеломляющее количество картин художника. За следующие шесть лет он приобрел 50 полотен Пикассо и среди них монументальную работу «Три женщины». Они завершили африканский период творчества художника. Щукин повесил их все на стены одной-единственной комнаты своего особняка в Москве.
И все же Матисс оставался самым любимым художником коллекционера. Увиденное в Египте Щукин счел за знак и после этого стал приобретать яркие работы француза в огромных количествах – фактически бо́льшую часть того, что Матисс создал в 1908–1909 годах. И конечно, самые лучшие.
Весной 1909 года Щукин заказал Матиссу большие панно, чтобы повесить их над великолепной дубовой лестницей в своем московском доме. Коллекционер влюбился в простое, но яркое полотно «Купальщицы с черепахой» с изображением трех скрученных и обнаженных фигур со средиземноморской черепахой. Она была уже продана, и Щукин хотел приобрести что-то подобное в голубых и зеленых тонах. «Я все время думаю о вашем восхитительном Море. Я живо ощущаю эту свежесть, это величие океана и это чувство печали и меланхолии»[14], – писал он Матиссу из Москвы.
В результате появились картины «Танец» и «Музыка» c изображением примитивных ржавчато-красных фигурок, которые кружатся и играют на плоском фоне вибрирующих голубых и зеленых цветов. Густав Моро, его учитель в Школе изящных искусств, сказал еще в 1890 году: «Вам суждено упростить живопись»[15]. После того, как художник много лет закладывал основу, наконец он реализовал это предсказание в щукинских панно. Фигуры на них очень упрощены, но остаются в высшей степени выразительными. «Танец» – возможно, самая известная и чаще других воспроизводимая работа Матисса. Однако выставленная на Осеннем салоне 1910 года вместе с «Музыкой» работа стала объектом множества насмешек. «Самое меньшее, что можно сказать: во всех дурдомах есть подобные картины, но по крайне мере там безумие служит оправданием»[16], – писал один критик. Общественное мнение фактически единогласно осуждало их, назвало провокационными, отвратительными, безобразными, наивными и провальными.
Щукин каждый день ходил посмотреть на большие, высоко висящие панно и, в конце концов, сдался и отказался от них. Оправдываясь тем фактом, что на картине «Музыка» изображено обнаженное тело, а он недавно удочерил двух девочек, осиротевших во время русско-японской войны 1904–1905 годов. В первый раз на Щукина повлияло общественное мнение. Он попросил Матисса нарисовать два панно меньшего размера за ту же цену, чтобы повесить их в спальне.
Это шокировало Матисса. Последние два года он мало над чем другим работал и думал. Настало особенно тяжелое время в жизни художника – недавно умер его отец. В Мюнхене, куда он приехал на очень важную выставку исламского искусства, он получил печальное известие. Матисс поспешил домой в Бохейн, чтобы успеть на его похороны. Он только успел вернуться в Париж, когда узнал неожиданные новости о панно: Щукину поступило предложение от галереи Матисса об их замене на картины другого художника. Это еще больше взбесило Матисса.
В последний день Осеннего салона Щукин покинул Париж и отправился в долгое утомительное путешествие по железной дороге в Москву. Когда двумя днями позже поезд доехал до Польши, он изменил свое решение. С железнодорожного вокзала в Варшаве Щукин отправил художнику телеграмму: «Размышляя в пути, решил взять ваши панно, прошу послать “Танец” и “Музыку” большой скоростью, дружески, Сергей Щукин»[17].
На следующий день уже из Москвы русский коллекционер написал более длинное письмо Матиссу. «В дороге (два дня и две ночи) я много размышлял и устыдился своей слабости и недостатка смелости. Нельзя уходить с поля боя, не попытавшись сражаться, – написал Щукин художнику. – По этой причине я решил выставить ваше панно. Будут кричать, смеяться, но поскольку, по моему убеждению, ваш путь верен, может быть, время сделается моим союзником и в конце концов я одержу победу»[18].
Проследив за погрузкой картин в товарный вагон поезда, направляющегося в Москву в начале ноября 1910 года, Матисс сел в поезд, идущий на юг, в Испанию. Через 26 часов он прибыл в Мадрид. Той ночью он не мог заснуть. У него началась бессонница[19]. Через несколько недель, как результат хронической бессонницы и расшатанных нервов, случился нервный срыв. «Со всеми художниками такое случается. Это и делает их художниками, но я еще сильнее этому подвержен, – писал он своей жене из Испании, прекрасно осознавая нестабильное состояние своего разума. – Возможно, именно поэтому мои работы такие необычные»[20].
«Ваши панно прибыли и повешаны, – писал тем временем Щукин, не упоминая о мазке красной краски, который был нанесен на оскорбляющие глаз гениталии на картине “Музыка”. – Эффект неплохой. К несчастью, вечером при электрическом освещении синий сильно меняется. Он становится почти мрачным, почти черным. Но в целом я нахожу панно интересными и надеюсь однажды полюбить их»[21]. Он высказывался довольно осторожно, но, что важно, оставался преданным художнику. «Я полностью Вам доверяю, – добавлял он. – Публика против вас, но будущее за вами».
Когда молодой русский художник Борис Терновец, который позже станет директором музея, где окажутся панно, увидел их висящими на стенах дома Щукина сразу после того, как они были доставлены в Москву, его особенно поразило панно «Танец»: «Нет возможности передать словами всю законченность, внутреннюю замкнутость, завершенность композиции; искривленные вывихнутые члены нисколько, ни на минуту не шокируют глаза: так все на месте, так все необходимо как целое, так все проникнуто внутренней закономерностью. Если стоять в полутемной комнате рядом и слегка прищурить глаза – получается что-то фантастическое, сказочное, все оживает, движется, несется в диком неудержимом порыве»[22]. Терновцу посчастливилось увидеть ее своими глазами и получить непосредственное впечатление от висящей над лестницей в доме Щукина картины, и, как очень проницательный критик, возможно, единственный понял ее величие: «Это лучшее из того, что создано Матиссом, и, быть может, лучшее из того, что вообще дал пока ХХ век. Это не живопись (ибо здесь нет формы), не картина – это иной род декоративно-монументального искусства – в тысячу раз сильнейший и потрясающий».
Несчастья продолжали преследовать главного коллекционера работ Матисса. В январе 1910 года, в третью годовщину смерти его жены, сын Щукина, двадцатиоднолетний Григорий, застрелился у себя дома[23]. У него была доброкачественная опухоль у основания черепа, он был глух с рождения, и его мучили изнуряющие мигрени. Только мать могла их снять[24], и ее смерть сильно ударила по нему.
Уже второй сын Щукина покончил жизнь самоубийством. Некоторые недоброжелатели даже утверждали: это его ужасный вкус в искусстве, а именно, работы Матисса, Пикассо и других художников, которые он повесил на стенах своего дома, привел к тому, что молодые уходят из жизни[25]. Щукин, находившийся в то время в Париже, восстанавливаясь после серьезной травмы глаза, полученной во время третьего путешествия в Египет, сел на поезд до Москвы, чтобы похоронить еще одного своего сына.
По словам его внука Андре-Марка Делок-Фурко, «Из этих трагедий появился совершенно другой Щукин»[26]. Его коллекция поглощала все больше его времени, и в ней он находил утешение: «Коллекционирование стало своего рода лекарством. Гостиная стала своеобразной оранжереей, где, по его словам, он может немного отдохнуть, впитывая всю эту красоту на стенах». Он сбегал от действительности, окунаясь в цвета западноевропейских модернистов, особенно Матисса. Если сам акт рисования был для Матисса одним из способов ненадолго освободиться от глубокой тревоги, то созерцание этих полотен помогло Щукину хотя бы на короткое время забыть об утратах и семейных трагедиях шекспировского масштаба.
Из всех мест в доме, заполненных произведениями искусства, Щукин предпочитал комнату Матисса на втором этаже. Он говорил, что это была «оранжерея ароматная, а иногда ядовитая, но всегда прекрасных орхидей»[27].