В апреле 1908 года, продолжая покупать многое из того, что написал Матисс, добросердечный Щукин познакомил художника с другим богатым московским коллекционером, Иваном Морозовым. Он жил в 10 минутах ходьбы от Знаменского переулка. Щукин показал своему соотечественнику студию Матисса в Париже, в то время она находилась в здании бывшего монастыря Сакре-Кёр.
Морозов был на два десятка лет моложе Щукина, но у них нашлось много общего: оба происходили из семей текстильщиков. Щукины в основном продавали ткани, относились к так называемым белым воротничкам [1], Морозовы же владели фабриками по изготовлению хлопка в Твери, к северо-западу от Москвы, на Волге. Один производил текстиль, другой его продавал. Но и тому и другому требовался определенный художественный вкус для успеха дела, и они оба развили в себе обостренное восприятие цвета, рисунка и дизайна.
И именно это обостренное восприятие помогло им усилить связь с Матиссом. Среди других художников визуальная изысканность Матисса, следствие его происхождения из среды текстильщиков, не имела себе равных. Но он нашел единомышленников в двух великих русских покровителях искусства.
Возможно, не случайно, что и другие крупные покровители в его карьере также были из мира текстиля: сестры американки Этта и Кларибель Коун начиная приблизительно с 1920 года приобрели около 600 работ Матисса. У сестер была самая большая фабрика по производству джинсовой ткани, которая обеспечивала одну треть всего производства этой материи к 1910 году. В 1915 году они заключили партнерское соглашение с Levi Strauss и стали их единственным поставщиком. Коллекция сестер Коун стала основой собрания современного искусства в музее Балтимора.
Начал семейный бизнес Морозовых родственник, бывший крепостной и ткач. Заняв деньги у владельца фабрики, где работал, он откупился от 25 лет обязательной военной службы и, используя деньги из приданого своей жены, открыл маленькую фабрику по изготовлению кружев. Он очень быстро выплатил свой заем и расширил производство. С каждым новым поколением предприятие разрасталось, так что при Иване Морозове на компанию работало почти 15 тысяч человек.
В начале ХХ века Морозов был одним из самых богатых людей в России. Однако о нем самом известно крайне мало. Очень закрытый человек, он не оставил почти никаких личных бумаг, сохранилось всего несколько фотографий. В конце жизни Морозов дал единственное интервью Феликсу Фенеону, критику и руководителю отдела современного искусства в галереи Бернхейм-Жён, c которым у Матисса был контракт.
Морозов учился в Швейцарии, где получил ученую степень по химии в Высшей политехнической школе в Цюрихе. Еще в подростковом возрасте он еженедельно брал уроки живописи у известного русского импрессиониста пейзажиста Константина Коровина [2]. В течение двух лет в пору своего студенчества в Цюрихе он проводил воскресенья рисуя пейзажи маслом. Но, закончив учебу, Морозов больше не брал в руки кисть. Ему бы хотелось стать художником, но, хорошо сознавая тот факт, что он обладает посредственным талантом, в итоге вложил всю свою творческую страсть в коллекционирование. Морозов говорил другу: «Толк будет только тогда, когда на всю жизнь будешь смотреть глазами художника, а это не всякому дано. Вот мне этого дано не было, и приходится восторгаться чужими работами…» [3].
В Москве Морозов жил замкнуто, придерживался преимущественно консервативного, патриархального уклада. Отец его умер, когда Морозов был совсем молодым, и, так как его братья занялись своими личными делами, он посвятил себя почти полностью семейному бизнесу [4].
Портрет Морозова, написанный Валентином Серовым в 1910 году (cм. изобр. 9), представляет нам большого, хорошо одетого мужчину средних лет с козлиной бородкой, который как-то неуклюже примостился за столом, немного наклонившись вперед и сложив руки перед собой. На нем простой коричневый костюм, галстук с жемчужной булавкой, золотые запонки и массивное кольцо на мизинце. Он смотрит прямо на зрителя пытливым, проницательным взглядом голубых глаз, «как будто, – писал искусствовед и романист Джулиан Барнс, – оценивая наш вкус (и кошелек)» [5]. В тот год Морозов приобрел три полотна Матисса, и Серов использовал недавно доставленную картину «Фрукты и Бронза», на которой были изображены чаши с гранатами, ваза с замысловатыми узорами голубых, красных и оранжевых красок, в качестве фона для портрета. Дочь Матисса Маргарита вспоминает Морозова как «грубоватого, добродушного и доброжелательного человека, больше похожего на ребенка с непредсказуемым характером» [6].
Хотя Морозов и женился на бывшей ресторанной хористке, он большей частью держался в стороне от богемной культурной жизни столицы и не общался с артистами. Поскольку публичность в мире искусства ему «претила» [7], он не прилагал никаких усилий для ее поддержания. Его не привлекало внимание прессы и критиков, именно по этой причине (в отличие от Щукина) Морозов почти не подвергался публичным нападкам. Если Щукин по воскресеньям пускал в свой дом любопытствующих всех мастей, Морозов почти никому не позволял видеть свою коллекцию. Она была скрыта от посторонних глаз, по словам Бориса Терновца, он хранил ее «с недоверчивой и скупой любовью» [8].
Морозов со Щукиным придерживались противоположных взглядов в вопросе демонстрации картин. Комнаты, где Морозов развешивал приобретенные полотна, были совершенно лишены украшений [9], чтобы ничего не влияло на воздействие, которое они оказывают на вас. В его неоклассическом особняке XIX века, находившемся на Пречистенке, рабочие убрали декоративную лепнину, покрыли стены нейтральной серой тканью и установили стеклянный фонарь, как обычно делается в музеях. Хотя и нет точных сведений о том, как коллекционер демонстрировал свои картины, предполагают, что он собрал работы импрессионистов в большом зале особняка, поместив Сезанна и Матисса рядом, а панно, заказанные у Мориса Дени и Боннара, повесил в холле и на лестничных пролетах. На верхнем этаже были постимпрессионисты, представленные выборочными работами Ван Гога, Гогена, Марке, Дерена, Отона Фриеза и Пикассо.
Морозов начал приобретать работы современных французских художников, следуя примеру своего старшего брата Михаила.
Михаил Морозов первым в России купил полотна Мане и Ван Гога, одну картину Гогена с таитянским сюжетом, кроме того, он приобрел единственную, публично демонстрирующуюся в России картину Эдварда Мунка. Обладая вкусом, который не удовлетворяли только уже признанные шедевры, Михаил приобрел рисунки Тулуза Лотрека, пастели Дега, потрясающую картину поля маков Моне, раннего Боннара, работы Ренуара и необычный морской пейзаж Ван Гога. Он начал коллекционировать одновременно со Щукиным, в 1898 году, и умер пятью годами позже от болезни почек, вскоре после того, как ему исполнилось 33 года. До самой своей ранней смерти он наравне со Щукиным, а может, даже с большим правом мог претендовать на звание самого выдающегося русского коллекционера современного искусства.
В 1903 году Михаил отправился в Париж вместе с Иваном. Это было первое путешествие Ивана во французскую столицу и, как оказалось позднее, последнее для Михаила. До самой смерти брата в том же году Иван Морозов собирал, главным образом, полотна русских художников – он был первый, кто приобрел в то время еще неизвестного Марка Шагала и, по сути дела, занял место Михаила, когда тот умер. Так, он приобрел зимний пейзаж Альфреда Сислея «Мороз в Лувесьене», за которым скоро последовали работы других хорошо известных мастеров. Хотя Морозов никогда не переставал покупать работы русских художников: к 1913 году в его коллекции насчитывалось 430 полотен русских. Щукин же, наоборот, проявлял мало интереса к коллекционированию работ русских мастеров.
В октябре 1907 года Морозов приобрел своего первого Матисса из галереи Бернхейм-Жён, только что законченный «Букет» («Ваза с двумя ручками») – натюрморт с цветами в белой вазе в форме урны, которая стоит на малиново-красном столе. Над всей композицией возвышаются соцветия на длинных стеблях, их цвет подчеркивается бледно-голубым фоном. Она теперь находится в Эрмитаже и являет собой яркий контраст с висящей рядом первой приобретенной Щукиным картиной Матисса в табачных оттенках «Посуда на столе».
В то время как новый класс московских богачей скупал произведения искусства, в городе не была организована инфраструктура для купли-продажи предметов искусства – специально организованные аукционные дома. Галерея Лемерсье, первая частная коммерческая галерея в Москве, открылась только в 1909 году [10].
Это означало, что Морозов, как и Щукин, покупал в основном в Париже. Дважды в год, приурочивая свои визиты к работе Весеннего и Осеннего салонов, он приезжал во французскую столицу, направляясь почти сразу с Восточного вокзала к галереям около Оперы и Бульвара Осман. Тучный Морозов обычно устраивался в низком удобном кресле, а ассистенты приносили ему картины.
В то время узенькая улочка Лафит была центром продаж предметов современного искусства. Именно здесь в доме № 8 первоначально располагалась хорошо зарекомендовавшая себя галерея Бернхейм-Жён (позже, в 1908 году она переехала поближе к площади Мадлен). В доме № 6 находился маленький магазинчик дилера Сезанна, Амбруаза Воллара, продававшего также работы Ван Гога, Гогена и Пикассо. Гертруда Стайн писала о магазинчике Воллара: «Место было невероятное. Совсем не похоже на картинную галерею. Внутри лицом к стене пара холстов, в углу небольшая стопка больших и маленьких холстов наваленных друг на дружку как ни попадя, в центре комнаты стоял с мрачным видом массивный темноволосый человек. Это был Воллар в добром расположении духа» [11]. Галерея Поля Дюран-Рюэль, находившаяся в доме № 16, специализировалась на импрессионистах и имела дело с работами Дега, Ренуара, Моне, Писсарро и Сислея. А под № 46 располагалось заведение Кловиса Сагота, одного из первых популяризаторов и покровителей художественного стиля кубизм. Совсем рядом, под № 28 на улице Виньон можно было найти галерею Даниеля-Анри Канвейлера. Несмотря на микроскопический размер (4 на 4 метра), ее владелец был дилером-первопроходцем стиля кубизм и представлял четырех главных кубистов (Пикассо, Брак, Хуан Грис и Фернан Леже). Немного дальше на север находилась галерея фовистов и кубистов. Галерея Берты Вейль, открытая в 1901 году, стала первым частным заведением, выставляющим работы Матисса, и первым, продавшим одну из его картин в 1902 году. После ее переезда, в 1908 году, недалеко от площади Мадлен, на улице Руаяль основали галерею Эжена Дрюэ.
В Париже Морозов (как и Щукин) останавливался в гостинице Гранд-Отель. Заполняя весь треугольный квартал около роскошного здания парижской Оперы Гарнье, отель располагал 800 комнатами на четырех этажах для гостей, имелся даже целый этаж для их слуг. Его великолепие поражало так сильно, что императрица Евгения, жена Наполеона III, на открытии отеля в 1862 году отметила его сходство с королевским замком Фонтебло. В последующие десятилетия Гранд-Отель нисколько не утратил своего блеска. Морозов же, сидя в своем номере в отеле, в основном смотрел (и покупал) картины.
В первые несколько лет, покидая Париж, Морозов увозил мало картин, но аппетиты его быстро росли и ежегодные покупки приумножались. Так, он приобрел 50 великолепных полотен импрессионистов – Моне, Ренуара, Писсарро, Дега, – прежде чем перейти к постимпрессионистам и купить 11 работ Гогена и 7 Ван Гога. Но его настоящей гордостью стали 18 картин Сезанна [12]. Первый раз он увидел их в галерее Воллар и сразу на месте купил 4 холста. Очень скоро у него была самая лучшая в мире коллекция Сезанна.
Почти каждая приобретенная Морозовым картина считается шедевром. Он никогда не делал импульсивных покупок, принимая взвешенные решения. У Морозова был острый глаз, и он редко ошибался в выборе. Проницательный и рассудительный, он приобретал только то, что ему нравилось, предпочитая не спорить по поводу цены. Воллар называл его «русский, который не торгуется» [13]. Хотя, по-своему, он торговался, используя свое необычайное терпение. Морозов мог ждать годы [14], чтобы приобрести конкретное полотно.
Даже несмотря на то, что оба русских покупали картины одних и тех же художников, у одних парижских галерей и студий, между ними почти отсутствовало соперничество. Бесспорно, они были среди тех очень немногих людей, обладавших почти неограниченными финансовыми возможностями и так страстно скупавших ультрасовременные произведения искусства. Для них обоих оставалось достаточно места, чтобы не мешать друг другу. К тому же их подходы к покупке картин сильно отличались. Щукин считал, что Морозов действовал слишком уж методично и покупал с постоянством музея, а не как страстный коллекционер.
Хотя оба были наделены особым даром распознавать подлинное искусство, Морозов иногда сомневался в правильности своего выбора, и ему требовалось еще чье-то мнение. А вот Щукину никогда не было присуще чувство неуверенности. Матисс однажды объяснил разницу между этими двумя людьми: «Когда Морозов посещал студию Амбруаза Воллара, он имел обыкновение говорить: “Я хочу увидеть очень хорошую работу Сезанна”. Что же касается Щукина, то он обычно просил показать ему все работы Сезанна, выставленные на продажу, и выбирал сам» [15].
По сравнению с Щукиным, Морозов был более робким и консервативным в своем выборе. У него имелось только три полотна Пикассо (одно из них – совершенно потрясающий «Портрет Амбруаза Воллара», состоящий из углов и серых с коричневым плоскостей), тогда как Щукин привез более 50 его полотен, включая большое число картин, написанных во время его увлечения кубизмом. Он очень рано начал понимать их значение в будущем, еще до того, как кубизм завоевал свой статус, даже несмотря на то что описывал их воздействие следующим образом: «точно я набрал в рот куски битого стекла» [16]. Так же и страсть к Матиссу у Морозова не достигла таких заоблачных высот, как у Щукина (первый отобрал 11 полотен художника). Он любил Воллара и Боннара, тогда как Щукин купил только одну картину первого и ни одной у последнего.
Вот как описывал Морозова его будущий биограф Борис Терновец: «Чуждый страстности Щукина, вносящий всегда осторожность и строгость выбора, боящийся резкостей, всего неустановившегося, борящегося, Морозов предпочитал мирные поиски скитальческому темпераменту Щукина» [17].
«Чуждый страстности» – в данном случае довольно относительное определение. Сегодня эти полотна стали хитами выставок-блокбастеров, висят в виде плакатов в комнатах общежитий, воспроизводятся на сувенирных изделиях музеев, начиная от записных книжек до зонтов и носков. Но по меркам того времени коллекция Морозова содержала захватывающие дух, смелые работы, которые высмеивались критиками, общественностью, государственными институциями. Это были радикальные работы, разрушавшие установившиеся столетиями художественные традиции западного искусства.
Русский критик писал в 1914 году: «Но в наши неустойчивые переоценочные дни собирать творчество современников может только маньяк, спекулянт или “любитель”, чье эстетическое сознание выше сегодняшнего дня» [18]. Щукин и Морозов были далеко не любители, и они сохраняли страсть к коллекционированию на протяжении многих лет, никогда не пресыщаясь и не воспринимая свои коллекции как денежное вложение. Они не тратили целое состояние на предметы искусства, надеясь однажды заработать на этом. Скорее, они покупали картины, которые им нравились, производили на них впечатление. И они сразу развешивали полотна на стенах своих домов. Их считали крайне эксцентричными коллекционерами, даже совершенно безумными. Это делало их в глазах многих даже более безумными, чем сами художники-авангардисты.
Матисс признавал их смелость. Он писал: «Нужна дерзость, чтобы рисовать в такой манере, и смелость, чтобы покупать картины, нарисованные в этом стиле» [19].