Лето подходило к концу. Ночи становились прохладнее, а потом и дни, по мере того как осень вступала в свои права в Исси-ле-Мулино. Сливы, виноград и первые яблоки и последние дыни распродавали из деревянных ящиков. Стаи уток, чирков и шелохвостов клинообразными стаями пролетали над виллой Матисса к югу. Листья широких крон деревьев, в их обнесенных изгородью саду, начали менять цвет и опадать. Приближался Осенний салон.
Салон был одной из наиболее важных ежегодных выставок предметов искусства, организованной в ответ на консервативные, официально спонсируемые Академией выставки с довольно жесткими правилами. Салон Независимых, выставка Общества независимых художников проводились весной начиная с 1884 года. Туда принимались работы любых художников, пожелавших в ней участвовать. В ней не было ни жюри (ни медалей), вместо этого работали комитеты (Матисса избрали в комитет по отбору картин для выставки 1906 года). Эта выставка считалась очень важной для художников, и с годами она становилась все масштабнее. Так, например, в 1905 году она включала 4 269 работ от 669 художников[1].
В 1903 году открылся ее осенний соперник в подвале Малого дворца (Пти-Пале). Осенний салон сразу же стал очень популярен и вскоре переехал в просторный выставочный зал Большого Дворца (Гран-Пале), построенного между Елисейскими полями и Сеной для Всемирной выставки 1900 года. Третья выставка, на новом месте, включала 1 625 работ от 397 художников[2], ретроспективы работы Ренуара, Мане и Энгра. В отличие от Весеннего, Осенний салон мог похвастаться жюри, состоящим из либеральных творческих сверстников выставлявшихся художников. Хотя не все были довольны членами жюри, о чем ясно свидетельствует запись 1913 года в дневнике Марселя Самба:
«Они совещаются, поднимают зонтики, чтобы проголосовать, или бегают по коридорам, чтобы обсудить работы. Матисс широко открывает глаза, когда встречает нас: “Я никого не знаю”. Сбежавшие ученики из Школы изящных искусств. Вопящие и подозрительные, богатые дети [rastaquouères][25].
Их работы? Грязные безделушки [navets]! И они судят! Правда, что у них больше вкуса, когда нужно судить, чем таланта, когда нужно творить.
Скорость, с которой они выносят суждения! Картины уносятся рысью, выставляются для обзора на козлах перед уставшими и сонными лицами жюри»[3].
Матисс регулярно появлялся на обоих салонах. В 1904 году он показал на Осеннем салоне 14 полотен и 2 глиняных скульптуры, отлитые в бронзе. Это были работы, созданные летом, когда он жил у Синьяка и его семьи в Сен-Тропе. На Салоне Независимых следующей весной он выставил 8 картин, включая поразительную «Роскошь, покой и наслаждение», купленную Синьяком, возможно, совершенно верно улавливавшим свое пуантилистическое влияние. А на знаменитый Осенний салон 1905 года, после которого возник термин «фовизм», Матисс отправил 8 картин, написанных маслом, и две – акварелью, все они были сделаны в течение нескольких предыдущих месяцев. Вместе с тем Салон Независимых 1907 года получил от него только одну, очень сильную работу – «Голубая обнаженная (Память о Бискре)». Тогда как количество работ, поданных им на Осенний салон 1908 года, превысило 30, что было ошеломительно: 11 картин, 8 рисунков и 13 скульптур (тот год был очень насыщенным, Матисс также опубликовал книгу «Заметки живописца»).
Однако на последующих салонах он почти не проявил себя. На Осеннем салоне 1911 года он выставил только два рисунка.
Матисс вернулся из Марокко слишком поздно, чтобы выставляться в Весеннем Салоне Независимых 1912 года, который проводился на набережной Орсе. На нем опять чувствовалось доминирующая роль кубизма. В любом случае Матисс еще не был готов выставлять свои работы из Танжера. Возможно, к его нерешительности добавлялся и результат от выставки в Нью-Йорке, организованной Альфредом Штиглицем (Стиглицем), которая только что закрылась. Она стала первой выставкой, посвященной в большинстве своем скульптурам Матисса.
Хотя он в основном был известен как художник, в течение своей карьеры Матисс время от времени обращался к скульптуре из глины. Зачастую это происходило, когда у него возникали трудности с живописью. За всю свою жизнь он создал 70 скульптур, в основном это были маленькие, отдельно стоящие фигурки, сделанные из глины, а затем отлитые в бронзе. Они представляли радикально новое изображение человеческой фигуры и сильно отличались от плоских ярких образов на картинах. Как художник позже говорил Пьеру Куртьону: «Я занялся скульптурой, потому что живопись помогала мне привести в порядок мои мозги. Теперь я поменял средство созидания. Я обратился к глине, чтобы сделать перерыв в рисовании и когда я понял, что сделал все что смог в живописи. Опять дело было в организации. Под организацией я понимаю приведение моих чувств в порядок и поиск некого смысла, который бы мне подходил. Когда я нашел его в скульптуре, я использовал его в живописи. Моей целью всегда было обрести контроль над своим сознанием, получить что-то вроде иерархии во всех своих ощущениях так, чтобы я мог прийти к какому-то выводу»[4]. Но к этому моменту карьеры его скульптуры почти не имели успеха. Выставка в Нью-Йорке стала полным провалом. Ее раскритиковали в пух и прах, не было продано ни единой скульптуры[5].
И теперь на Осеннем салоне 1912 года, который открывался 1 октября в Гран-Пале, Матисс опять решил ничего не выставлять: ни портретов Амидо, Зоры, ни пейзажей Виллы Брукс, ни одно из замечательных полотен, созданных в Исси, включая четыре картины с золотыми рыбками, большие полотна с изображением внутреннего интерьера своей студии, или «Разговор». Это был уже второй сезон подряд, когда он не представлял свои работы на выставке. И очередное подтверждение, что влияние Матисса сходит на нет.
Щукин принял портрет стоящего Амидо во время своего визита к Матиссу в июле того же года, однако художник не смог выполнить заказы Морозова на пару пейзажей. Морозов же ждал их с начала 1911 года. Летом того же года Матисс писал: «С того момента, как я приехал в Коллиур, я думаю о Ваших пейзажах, но очень боюсь, что не сумею сделать их этим летом»[6]. Он пообещал нарисовать их зимой, во время поездки в Танжер, однако он этого не сделал, хотя сказал Морозову в июле, что они были почти готовы и тот сможет увидеть их на Осеннем салоне. Этого не произошло. Матисс, по-видимому, имел в виду пейзажи, написанные на Вилле Брукс, которые ему не нравились.
Он все откладывал время, когда придется сообщить Морозову новость о том, что он не смог завершить пейзажи. Он ждал того момента, когда сможет предложить что-нибудь другое. 29 сентября 1912 года Матисс, наконец, написал короткое послание Морозову из Исси-ле-Мулино:
«Сударь,
Мне крайне неловко писать вам об этом, но я не смог сделать двух ваших пейзажей, и, следовательно, они не попадут в Салон, как я вам писал, но завтра я отправляюсь в Марокко, где рассчитываю их написать.
Прошу вас извинить меня, а также передать мое почтение вашей супруге. С выражением искренних чувств неизменно преданный вам Анри Матисс»[7].
Матисс решил вернуться в Северную Африку. На следующий день он отправился в Марсель, чтобы там сесть на пароход до Марокко.
Танжер! Он не мог выбросить его из головы. Его свет, яркие краски, мягкий ландшафт, прикладное искусство ислама, украшавшее город, и Зора, которая в своем желтом одеянии все лето и весну глядела на художника со стен его студии (он, наконец, продал картину «Зора в желтом» одному англичанину).
Обстановка в Танжере, однако, становилась крайне нестабильной, и город стал даже опасным для посещения.
17 апреля 1912 года, всего через несколько дней после отъезда Матисса из Танжера, марокканские солдаты фесского гарнизона подняли мятеж. Чувствуя, что их предал султан, и будучи недовольны своими офицерами-французами, они крушили город. Вот что писал в газете The Times Уолтер Харрис: «Повстанцы маршируют по городу с нанизанными на пики головами французов»[8]. Обезображенные тела они выставили на обозрение перед дворцом султана.
Только после двух дней мощных артиллерийских обстрелов французам удалось подавить восстание. К тому времени, как им удалось вернуть контроль над фесским гарнизоном, было убито около 600 марокканских мусульман, примерно 60 французов, а в мелле, лежавшей в развалинах после обстрелов, еще около 40 марокканских евреев, так как французы ложно предположили, что еврейская община поддерживала восстание. Французы использовали мятежи как предлог для усиления своего влияния.
В 1832 году Эжен Делакруа отправился в Северную Африку в рамках официальной миссии для расширения французского влияния в регионе, как раз через два года после того, как Франция завоевала часть Алжира. Когда Пьер Лотти отправился в путешествие в Марокко в 1889 году, под контролем Франции было весь Алжир, а также Тунис, который стал французским протекторатом в 1881 году. К тому времени, как Матисс покинул Марокко в 1912 году, медленный путь Северной Африки к полному колониальному подчинению Франции был фактически завершен.
«Фесский мирный договор наделял французское правительство полномочиями, но давал очень мало власти, – писал историк К. Р. Пеннелл. – Чаша, которой они овладели, была почти пуста. Чтобы завладеть Марокко, нужно его завоевать»[9]. Юбер Лиоте был назначен губернатором, должность, которую он будет занимать более десяти лет, завоевав себе прозвище «Создатель Марокко» и «Строитель Французской Империи». Имея под своим командованием около 70 тысяч солдат, Лиоте приступил к объединению территории, приводя оставшиеся участки страны под контроль Франции. Покорив Тазу, основной проход, где смыкаются горы Риф и Средний Атлас, французы стали контролировать практически всю Северную Африку на запад от Ливийской границы с Танзанией до Атлантики, по крайне мере, вдоль всей широкой прибрежной линии. В Марокко территория, находившаяся в основном под контролем берберов, оставалась по большей части незавоеванной десятилетиями, включая горы Риф к востоку от Танжера.
Летом прошлого года французы вынудили султана Абд аль-Хафиза отречься от престола в пользу его более уступчивого младшего брата. Он отправился в Рабат, где его ждал корабль до Франции, куда он собирался с визитом. На пристани, перед тем как ступить на борт французского крейсера, идущего в Гибралтар, где он должен был пересесть на более комфортабельный пароход судоходной компании P&O до Марселя, султан передал французам подписанные им документы. Он торговался до последнего, и ему удалось получить дополнительные 40 000 фунтов стерлингов.
В политическом плане в Марокко все менялось очень быстро. Всего через месяц Франция и Испания подпишут договор, устанавливающий испанскую зону влияния в Марокко, предоставляющий той право управлять в северной частью страны с Тетуаном в качестве столицы. Также ей предоставлялись два куска земли в глубине Сахары на атлантическом побережье.
Танжеру был дарован особый международный статус с целью сохранить Средиземноморье открытым и гарантировать безопасный проход по проливу. В течение последующих нескольких лет этому правилу не будут полностью следовать, а Танжер тем временем номинально остается под контролем «наиба», представителя, назначенного новым султаном. В действительности его полномочия были чисто формальными.
Матисс планировал остановиться в Марокко на короткое время, по пути в Алжир и Танзанию. Оба эти места зарекомендовали себя для французов как лучшие для зимнего посещения и могли похвастаться волшебным светом, который так интересовал художника. Он был вдохновлен описанием Туниса, которое сделал Андре Жид в романе «Имморолист» (1902): «Свет более обильный, чем яркий. Даже тень напоена им. Самый воздух кажется светящимся потоком, в котором все купается, в который погружаешься, плаваешь в нем»[10].
Вместе с чудесным светом Северная Африка позволила бы Матиссу еще лучше усвоить уроки исламского искусства, а затем продолжить неустанный поиск чего-то нового. Он мог бы сделать это вновь, изолировав себя от отвлекающего притяжения кубизма, все еще доминировавшего в парижским мире искусства. От футуризма и орфизма (ответвления кубизма, сосредоточившегося на абстракции и ярких цветах), которые все больше набирали силу.
Матисс отправился в Танжер за день до открытия Осеннего салона в Гран-Пале. Несомненно, без всякого сожаления он пропустил и открытие большой выставки кубизма, и публикации первой крупной монографии об этом движении. Художник все больше изолировал себя от Парижского авангарда.
Оставив серый северный свет, художник возвращается в Марокко, чтобы продолжить с того места, где он остановился, когда писал портрет Зоры. Впечатления от hivernage [26], проведенной Матиссом в Танжере, стали источником вдохновения и дали ему силы плодотворно и успешно творить в Исси. Он размышлял и писал, опираясь на впечатления от своего пребывания в Марокко шестью месяцами ранее. Матисс с нетерпением ожидал возвращения и отправился в Африку, как только закончилось лето.