Той зимой, когда Матисс ездил в Танжер, Марокко переживал одну из самых нестабильных и неспокойных эпох своей истории. Политические события, навсегда изменившие будущее страны, находились на самом пике развития. Последнее десятилетие французы наращивали свое присутствие в стране, отражая претензии других европейских держав на Марокко. Франция готовилась взять контроль над страной.
В 1905 году кайзер Германии Вильгельм высадился в Танжере с целью предложить поддержку султану Марокко. Во вдохновляющей речи на территории германского представительства (позже ставшей Мендубией – резиденцией представителя султана по делам с иностранными силами) он поддержал независимость Марокко. Это было воспринято французами как провокация, направленная против их интересов и растущего влияния в регионе, что вызвало серьезный международный кризис. Франция начала колонизацию Марокко с обстрела Касабланки в 1907 году и направила войска в находившийся там гарнизон, чтобы защитить французских граждан. В последующие годы шансы Марокко добиться независимости уменьшились, а когда Германия в 1911 году отказалась от претензий на Северную Африку в обмен на территории в Центральном регионе, надежды не оставалось никакой. Франция получила свободу действий в Марокко. Германия, Англия и Испания не собирались вмешиваться. Султан и его визири смирились с тем, что окажутся под властью Франции.
16 марта 1912 года, пока Матисс наслаждался хорошей погодой и светом, дипломатическая миссия отправилась из Танжера в Фес, чтобы вручить султану мандат Франции.
Караван собирался на территории Гран-Сокко, под окнами «Отель Вилла де Франс». Наблюдая за ними, Матисс отметил огромное количество багажа у Реньо. Главного посла сопровождала большая свита: сотня солдат, наездники, погонщики мулов, повара и разные слуги, а также десяток вьючных животных. Нельзя сказать, что он путешествовал налегке, в багаже было[1] 1000 бутылок вина, 300 шампанского, 34 коньяка, 576 бутылок воды «Виши», 310 банок консервированного мяса, 21 террин из фуа-гра, 200 кг картошки, 45 кг сухих овощей, паста и сыр, 100 банок джема, 20 кг конфет, огромное количество кофе и чая, 54 свертка с зубочистками и фейерверк для празднования.
Вращаясь в дипломатических кругах, Хильда Рикс познакомилась с Реньо и его женой на светском вечере и с энтузиазмом писала сестре о приготовлениях в Сокко: «Цвет их причудливых седел и сбруи наполняют удовольствием мое сердце художника. Только представь – высокая белая лошадь с развевающимися белоснежными гривой и хвостом, с большим, заостренным с двух сторон седлом, уздечкой и т. д. прекрасного алого цвета»[2].
У Матисса и Амели была возможность поехать в Фес вместе с караваном. Путешествие могло стать удивительно похожим на официальную поездку Делакруа ко двору 80 лет назад. Поразмыслив, Матисс решил не участвовать. «Что касается нас, мы решили, что не хотим воспользоваться этой невероятной возможностью. Я собираюсь работать, и тут для меня достаточно материала, – писал он Агютт за два дня до отправления каравана. – Не так много, но, как ты знаешь, я не жадный. Мне и не нужно много, чтобы заполнить мою голову. Бессмысленно было бы увидеть еще больше – так я только устану»[3].
Рикс, присоединившаяся к кавалькаде, проехала с караваном верхом до самого пригорода. Из углового окна комнаты Матисса можно было видеть, как колонна с шумом покидает Танжер, поднимая пыль на своем пути. Несомненно, Матисс был рад, что они уехали.
После девяти дней пути по тропе (мощеные дороги и автомобили в стране отсутствовали – инфраструктура в Марокко была менее развитой, чем в соседнем Алжире) Реньо с длинным караваном прибыли в Фес. Жители меллы, большого еврейского квартала, радостно приветствовали процессию. В остальной части Феса прием оказался куда менее радушным. Султан принял Реньо, который «в почти неприличной спешке»[4] вручил правителю договор и потребовал его подписи. В политических кругах Парижа их эхо доносилось и до Феса, поговаривали о «непрямом управлении». Но документ, представленный Реньо, удивил султана и визирей. Договор предоставлял Франции полный контроль над исполнительными функциями, оставляя султану религиозную власть и светский суверенитет. Франция собиралась взять на себя управление администрацией, судебными делами, финансами и армией, а также выполнять роль посредника между Марокко и другими иностранными державами.
30 марта 1912 года султан, наконец, подписал Фесский договор. После 20 лет растущего давления Марокко, последняя независимая страна Северной Африки, стала протекторатом Франции как раз в то время, когда Матисс писал картины в Танжере. L’Afrique française du Nord – Французская Северная Африка – теперь занимала половину верхней части континента.
Протекторат – совсем не то же самое, что и колония. Франция контролировала, но не полностью владела страной. У Марокко было больше автономности в решении внутренних вопросов, меньше поселенцев из Европы. Но эти тонкости мало что значили. Марокко вновь оказалось под властью европейской державы, после двух с лишним столетий независимости.
Обстановка в Танжере накалилась. Ощущалась угроза грядущего насилия – под ударом была и новая власть, и простые граждане страны-оккупанта.
Однако Матисс почти не упоминает ничего из этого в частых письмах семье и друзьям во Франции. Скептик может счесть его беспокойство по поводу погоды и равнодушие к проблемам политики типичными для художника-ориенталиста из страны колонизаторов.
Но такая сдержанность была типична для Матисса. «Он не просто родился и умер в разных мирах – он пережил самые страшные политические катастрофы в истории человечества: самые страшные войны, самые масштабные массовые убийства, самые безумные идеологические войны, на первый взгляд не обращая на все это ни малейшего внимания. У Матисса нет ни одной дидактической Катрины, он не подписал ни одного манифеста, и вообще, в его записях не упоминаются политические события и тем более нет никаких политических суждений»[5], – писал Роберт Хьюз. Так же, как и в его искусстве. Он создавал пространство покоя и безопасности на холсте. Мир, в котором люди чувствовали себя хорошо. Даже в конце своей жизни, уже больной, прикованный к постели, в ожидании смерти он продолжал создавать произведения искусства, отражавшие умиротворяющий сокровенный мир радости и счастья.
Увидев созданные в Марокко картины, близкий друг Матисса Марсель Самба – социалист, член французской Палаты депутатов и будущий министр, понимавший подоплеку всего, что происходило в Марокко, – писал: «Матисс не делится своими проблемами! Он не хочет выставлять их на обозрение. Он предлагает зрителям спокойствие»[6].
Но в тот же день, когда было подписано соглашение, закрепляющее влияние Франции в Марокко, произошло еще одно событие. Оно гораздо в большей степени могло выбить Матисса из колеи, отвлекая от привычной рабочей рутины. Его жена паковала чемодан и собиралась отправиться назад во Францию, оставив его одного в Танжере.