ГЛАВА 3

АЛИНА

На следующее утро я проснулась с улыбкой на губах и радостным предвкушением в груди.

Сегодня вечером я отправлюсь на бал-маскарад Пьетро Косты — вечер, окутанный тайнами, скрытый под маской порока, о котором шептались по углам самых закрытых салонов Флоренции.

Я лениво потянулась под льняными простынями, позволяя солнечным лучам растекаться по коже, словно тёплый мёд. Накинув халат, я на цыпочках пересекла мраморный пол и прокралась в мамины покои.

Её шкаф возвышался передо мной, словно сокровищница элегантности и власти. Я осторожно открыла его, вдыхая нежный аромат розовой воды и шёлка.

Все её платья шили на заказ лучшие мастера Флоренции. А поскольку сложением мы почти не отличались, я точно знала, что ищу.

Светлое платье — из белого шёлка, такого нежного, что он мерцал, словно лунный свет. От него одновременно веяло роскошью и опасностью. Я прижала платье к груди, чувствуя, как трепещет сердце, а затем тихонько унесла его в свою комнату, спрятав в шкафу.

Я спустилась по винтовой лестнице, скользя кончиками пальцев по прохладным железным перилам, и вошла в столовую, где уже подавали завтрак.

— Доброе утро, папа, — ласково произнесла я и поцеловала его в край покрытой сединой челюсти.

Он что-то буркнул, не отрывая глаз от газетного листа.

— Доброе утро, Mammina (прим. пер. итал. — Мамочка), — сказала я, обойдя стол, чтобы нежно поцеловать её припудренную щёку.

— Доброе утро, Fragolina, — с мягкой улыбкой ответила она, называя меня своим любимым ласковым прозвищем — «маленькая клубничка». Оно окутало меня, словно лёгкий шарф, — родное и нежное.

— Ешь, ешь, — поторопила она, указывая на щедро накрытый стол: тёплые сконы⁴, взбитое масло, нарезанные фрукты и слоёная выпечка, благоухающая ванилью и цитрусами.

Я взяла скон и щедро намазала его золотистую корочку мармеладом. Стоило мне откусить кусочек, как по позвоночнику прокатилась волна возбуждённого предвкушения. За окном утреннее солнце окрасило небо золотистым румянцем. Казалось, весь мир ожил.

Сегодня вечером, подумала я, всё изменится.

Мама осторожно разбила скорлупу яйца всмятку и аккуратно зачерпнула ложечкой яркий желток. Затем подняла на меня глаза.

— Отчего ты сегодня в таком прекрасном настроении, дитя моё?

Я проглотила кусочек, едва не сияя от восторга.

— Томазо пригласил меня на бал-маскарад Пьетро Косты, — объявила я. — И я пойду!

Тишина обрушилась, словно лезвие гильотины.

Мамина ложка замерла на полпути ко рту. Папа опустил газету.

Они посмотрели на меня — холодно, непроницаемо.

— Нет, — сказала мама, и её голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Ты не пойдёшь на эту вечеринку.

Папа с хирургическим спокойствием сложил газету.

— Мы с твоей матерью пойдём туда вдвоём, — сухо произнёс он. — И это не обсуждается.

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! — завизжала я и с такой силой ударила кулаками по столу, что задребезжали столовые приборы. Ярость вспыхнула во мне, словно лесной пожар. Я вскочила на ноги, тяжело дыша и едва сдерживая бушующую внутри бурю.

— Ты не сможешь меня остановить!

— Ещё как смогу! — взревел папа.

Он одним резким движением поднялся с кресла, схватил меня за руку и железной хваткой вытащил из столовой.

Я брыкалась, вырывалась, сквозь стиснутые зубы выкрикивала его имя — всё было бесполезно. Его хватка не ослабевала.

— Когда-нибудь ты ещё скажешь мне спасибо, — пробормотал он, таща меня вверх по лестнице. — Я делаю это ради твоего же блага, дочь.

А затем одним толчком отбросил меня на кровать, и шёлковые простыни опутали меня, словно паутина.

— Одно дело — оберегать твою добродетель, — произнёс папа напряжённым голосом, в котором боролись противоречивые чувства. — И совсем другое — позволить тебе отправиться на бал разврата и бесстыдства.

Он возвышался в дверном проёме — высокий, непреклонный, словно его последнее слово было высечено в камне.

— Я уже взрослая! — закричала я, поднимаясь на колени.

— Тебе шестнадцать, — ответил он уже тише, и в голосе прозвучала печаль. — Ты ещё ничего не знаешь о мире, piccolo uccello (приме. пер. итал. — Маленькая птичка).

Он всматривался в мои глаза, и на одно мгновение я заметила, как его решимость дрогнула. Суровая маска чуть приоткрылась. Его губы разомкнулись, словно он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

Мне этого было достаточно.

Я нанесла удар — словами, острыми и холодными.

— Соседская дочь вышла замуж в пятнадцать. А я уже гораздо взрослее, чем она когда-либо была.

Челюсть папы напряглась. Вся промелькнувшая было мягкость исчезла, словно дым.

— Нет, дитя моё, — сказал он. — Это не так. И моего решения я не изменю.

Он развернулся, полы его одежды взметнулись за спиной, словно занавес, опускающийся в конце представления.

Дверь захлопнулась.

Щёлк.

Засов встал на место. Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно приговор.

Я забилась среди моря шёлка и ярости, мечась в роскошных простынях, словно они душили меня. Я вырвалась из них, тяжело и прерывисто дыша. Перед глазами всё окрасилось красным.

Я бросилась к столику, схватила тяжёлый металлический подсвечник и изо всех сил швырнула его через всю комнату.

Он с оглушительным металлическим грохотом врезался в стену, расколов деревянную панель и забрызгав пол расплавленным воском.

А затем — тишина.

Я стояла, тяжело дыша, посреди разгрома, устроенного собственной яростью. Грудь вздымалась, волосы растрепались, и одна-единственная истина поднялась во мне, словно шёпот, принесённый ветром и пламенем⁠.

Я не позволю запереть себя в клетке.

Каждый нерв в моём теле кипел от ярости. Как они смеют? Как смеют запирать меня, словно какую-то хрупкую безделушку, слишком нежную, чтобы вкусить этот мир? С утробным рычанием, больше звериным, чем человеческим, я бросилась к двери и рванула ручку. Заперто.

В отчаянии я заколотила кулаками по двери, крича в густую, неподвижную тишину.

Когда никто не ответил — ни шагов, ни пощады, — я сползла на пол, дрожа всем телом. Огонь внутри меня поутих, но не погас.

Я оставалась лежать в этой тишине лишь мгновение.

А потом поднялась.

Что-то внутри меня изменилось. Родилась тихая решимость. Та самая, из которой рождаются революции и руины.

Я повернулась к шкафу. Внутри сияло белое шёлковое платье, светлое, словно лунный свет, маня меня, как обещание. Я благоговейно открыла дверцы, надела платье и повернулась к зеркалу.

Оно облегало меня так, словно было сшито для меня и ни для кого больше.

Шёлк струился вокруг тела, когда я закружилась, подол ловил свет. Я выглядела дочерью благородства и греха — невинностью, облачённой в бунт.

Медленно я снова сняла платье и повесила его на вешалку, стараясь не помять ткань. Тихо закрыла дверцы шкафа, словно один неверный звук мог пробудить проклятие, всё ещё витавшее над этим домом.

Я босиком подошла к окну и опёрлась на подоконник.

Внизу до самого горизонта тянулись залитые солнцем, мерцающие виноградники. Вдалеке среди лоз хромал Франческо, и казалось, сама боль окутывала его фигуру тенью.

Я поморщилась. Затем перевела взгляд на поместье Коста. Сквозь деревья виднелась мраморная крыша, словно дразня меня.

Сегодня вечером я буду там.

Смогу ли я незаметно добраться до дома Рауля? Возможно. Может быть, мне даже удастся уговорить его дать мне один из отцовских ядов — что-нибудь незаметное. Что-нибудь такое, от чего мои родители почувствуют себя плохо и ничего не заподозрят, пока я буду исчезать в ночи.

Это было опасно. Безрассудно. Восхитительно.

Мой взгляд скользнул по крутому скату крыши. Сланцевые плитки мерцали на солнце — гладкие и безжалостные. Сердце забилось быстрее. Но страх лишь делал возбуждение острее.

Глубоко вдохнув, я приподняла длинную юбку и заправила ткань за пояс. Пальцы дрожали — не от сомнений, а от предвкушения.

Я всегда гналась за острыми ощущениями. И сейчас всё было точно так же.

Я встала коленями на подоконник. Летний ветер ласкал мою нежную кожу, резко контрастируя с прохладным камнем подо мной.

Я осторожно распахнула окно и выдохнула.

А затем выбралась на сланцевую крышу, оставив солнце за спиной и чувствуя, как в венах пылает огонь бунта.

День был прекрасен — настолько прекрасен, что это казалось почти жестоким. Солнце заливало мир золотом, и с каждым осторожным шагом по крыше мою грудь наполняла странная, дикая радость.

Будто свет наложил на меня какое-то заклятие, выпарив весь страх и затопив сознание такой ясностью цели, какой я прежде никогда не знала.

Я смогу.

Я сделаю это.

Даже если ради этого придётся сбежать из собственного дома, словно воровке средь бела дня.

Осторожно я двинулась по наклонной крыше, тщательно выбирая каждый шаг на раскалённых сланцевых плитках. Добравшись до края, я остановилась и посмотрела вниз, на сад. От высоты желудок ухнул куда-то вниз. Голова закружилась, и я присела, прижав ладони к плиткам, чтобы вернуть себе равновесие.

Когда головокружение прошло, я наклонилась вперёд, разглядывая шпалеру под окном — старую деревянную решётку, увитую плющом и закреплённую там, где камень смыкался с кирпичной кладкой.

На вид она была прочной.

Но наверняка я узнаю лишь тогда, когда проверю.

Оглядевшись и убедившись, что внизу никого нет, я легла на живот и свесила ноги через край. Носки туфель нащупывали опору, и когда под ними оказалось дерево, я вцепилась в край крыши и осторожно перенесла вес на шпалеру.

Она выдержала.

С облегчением выдохнув, я начала спускаться — дюйм за дюймом. Дерево тихо поскрипывало подо мной, но не ломалось. Я двигалась вниз, лозы касались кожи, а снизу поднимался аромат лаванды и земли.

Приблизившись к самому низу, я остановилась — до земли оставалось ещё несколько футов. Мне хотелось насладиться этим мгновением — воздухом на коже, запретным возбуждением, бурлившим в крови.

А потом я отпустила руки.

Я приземлилась почти бесшумно.

Трава мягко подалась под ногами, словно шёлк, и на одно сладостное мгновение я почувствовала себя птицей, которой наконец удалось выскользнуть из клетки.

Но у свободы была своя цена.

И ночь звала меня.

Я не стала медлить.

Прижимаясь к живой изгороди, я промчалась вдоль дома, сердце колотилось в такт шагам. Я держалась в тени, миновала сад, конюшни, длинную гравийную подъездную дорожку. Добравшись до границы поместья, я обернулась.

В последний раз взглянула на дом, из которого сбежала, — его окна поблёскивали, словно молчаливые глаза.

А потом побежала.

Дорога до поместья Рауля оказалась длиннее, чем я помнила. Лёгкие горели, ноги ныли, а солнце поднималось всё выше, когда я наконец добралась туда — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с испариной на лбу.

Рауль был во дворе, верхом на гнедом жеребце, — само воплощение уверенности и обаяния. Когда я приблизилась, его тёмные глаза встретились с моими, а губы растянулись в порочной усмешке.

— Ну-ну, — протянул он, похлопывая жеребца по гладкой шее. — И что ты здесь делаешь? Пришла поиграть, Алина?

— Пожалуйста, Рауль, — выдохнула я, сбивчиво, но настойчиво. — Мне нужна твоя помощь.

Его улыбка стала шире, уголки губ дрогнули от веселья.

Он склонил голову набок и выдержал паузу — ровно настолько долгую, чтобы мои нервы натянулись до предела.

А затем непринуждённо произнёс:

— О, всё что угодно… для моей дорогой девочки.

— Мне нужен эликсир, — выпалила я. — Что-нибудь, от чего мои родители заболеют — совсем немного, лишь бы они не смогли пойти на маскарад. Только так я смогу попасть туда сама.

На лицо Рауля набежала тень. Он нахмурился, всё веселье мгновенно исчезло.

— У меня нет такого зелья.

— А вот и есть, — настаивала я, подходя ближе. — Я видела, как ты варишь любовные зелья. Ты использовал их, чтобы подчинять девушек своей воле.

В его глазах вспыхнул озорной блеск.

— А на тебя оно подействовало?

Я топнула ногой, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Рауль, это не игра! Мне нужна твоя помощь. Они ни за что не выпустят меня из этого дома, если их что-нибудь не остановит. Только ты можешь мне помочь.

Он склонил голову набок, и в его глазах заплясало порочное веселье.

— Значит, ты всё-таки придёшь на маскарад.

Сердце бешено заколотилось.

— Да. Но только если ты мне поможешь.

Рауль потёр подбородок, делая вид, будто раздумывает.

— Хм. Может, я и смогу что-нибудь найти… но ты же знаешь: за всё приходится платить.

Я сложила руки под подбородком, смягчив голос.

— Чего ты хочешь?

Он даже не моргнул.

— Ночь с тобой. И Томазо.

Я уставилась на него, словно из лёгких разом выбило весь воздух.

— Ты хочешь секс втроём — со мной и Томазо?

Рауль кивнул.

— Только на этом условии я дам тебе зелье. К тому же мы могли бы неплохо повеселиться.

— Не знаю… — замялась я, чувствуя, как тяжесть в животе становится всё сильнее.

Он подошёл ближе и понизил голос.

— Да брось, Алина. Всего одна ночь. Ты получишь желанную свободу, вечеринку, острые ощущения. И ты ведь знаешь, что Томазо не будет против. Думаю, он и сам на это надеялся.

Я колебалась, разрываясь между отвращением, желанием и отчаянной потребностью побыть свободной — хотя бы одну ночь. Одну великолепную, ослепительную ночь.

Я со вздохом разомкнула губы.

— Хорошо. Но после этого между нами всё кончено.

Рауль усмехнулся, в его глазах сверкнуло торжество.

— О, сомневаюсь. Я тебе слишком сильно нравлюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла уйти от меня окончательно.

Он с привычной лёгкостью спешился, подошёл ко мне и легко поцеловал в губы.

— Идём, — произнёс он голосом, похожим на бархат, скрывающий сталь. — Посмотрим, что я смогу для тебя найти.

Я последовала за ним в дом, понимая, что только что заключила сделку, которую уже никогда не смогу отменить.

Я возвращалась домой, и каждый шаг отзывался тяжестью того, что я несла с собой, — тайн, яда и жажды свободы. Чем ближе становилось поместье, тем быстрее колотилось сердце, словно оно уже знало о преступлении, которое я собиралась совершить.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.

Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.

У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.

Простите меня, подумала я.

Но не заколебалась.

Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.

Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.

Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.

В этом просто не будет необходимости.

Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.

Момент настал.

Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы⁠—

А затем кто-то резко ахнул.

За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.

Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.

Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.

Я слушала.

И наслаждалась.

Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.

И я чувствовала себя… могущественной.

Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.

Дверь распахнулась.

Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.

Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.

Пусть думает, что я тоже страдаю.

Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.

— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.

Я издала жалобный стон, слабо проведя пальцами по одеялу.

— Не знаю, что это такое, но мне ужасно плохо, — прохрипела я.

Он привалился к дверному косяку, слегка покачиваясь, его мертвенно-бледное лицо блестело от пота.

— Мы все заболели, — пробормотал он. — Все до единого в этом доме. Твоей матери хуже всех. Я велел всем лечь в постель.

Его тело сотрясла дрожь.

— Прошу прощения, — слабо произнёс он, затем развернулся и бросился прочь, захлопнув за собой дверь. Я слышала, как его нетвёрдые шаги постепенно стихли в коридоре.

Как только щёлкнула защёлка, я тихо, задыхаясь, рассмеялась.

Всё получилось. Каждая часть моего плана — идеально.

Рауль сказал, что действие яда продлится всего день, может быть, два. Как раз столько, сколько мне было нужно.

Дом погрузился в могильную тишину, которую лишь изредка нарушал отвратительный хор рвотных позывов. Я терпела эти звуки. Более того, я им радовалась. Так звучала моя свобода, которую я прямо сейчас вырезала для себя собственными руками.

Часы тянулись в тошнотворном безмолвии, пока свет за окном наконец не угас, окрасившись сумеречными лиловыми оттенками.

Пора.

Я поднялась с постели, словно призрак, сбрасывающий погребальный саван, и принялась собираться с точностью воровки.

Сначала шёлковые панталоны и сорочка, мягкие, словно шёпот, на моей коже. Затем нижняя юбка.

Следом пришла очередь корсета — тугого и беспощадного. Он стянул мою талию, придав ей форму песочных часов и создав силуэт, полный соблазна и изящества. Я сама затянула шнуровку, дыша неглубоко и стараясь сохранять спокойствие.

А затем — платье.

Бледный шёлк цвета лунного света. Длинные полупрозрачные рукава украшало настолько тонкое кружево, что оно напоминало морозный узор. Платье струилось по моему телу, словно вода, — невесомое и безупречное.

На шее я застегнула ожерелье с лунным камнем и рубинами, которое мама и папа подарили мне на шестнадцатилетие. Камни ловили свет свечей, мерцая слабо, холодно и властно. В уши я вдела серьги в тон — словно капли застывшего пламени.

Свои волосы я уложила в сложную высокую причёску, вплетая в локоны ленты и украшенные драгоценными камнями шпильки, пока они не засияли, словно короны.

Затем настал черёд последнего штриха — короткой изящной вуали, которая легко легла на голову, смягчая мой взгляд и делая иллюзию ещё совершеннее.

Я надела тонкие кожаные туфли, усыпанные драгоценными камнями.

И встала перед зеркалом, чувствуя, как гулко бьётся сердце.

Из отражения на меня смотрела уже не та девочка, которая отравила собственную семью⁠, а женщина, облачённая в элегантность, месть и желание.

Сирена в шёлках.

Я схватила маленький бархатный мешочек, положила туда несколько необходимых вещей и затянула шнурки.

Сегодня ночью меня ждал маскарад.

И я явлюсь туда одновременно никем — и всеми.

Часы тикали всё громче, словно отсчёт времени отдавался прямо в черепе. Я расхаживала по комнате, проверяя, не забыла ли чего-нибудь. Время ускользало сквозь пальцы, словно мелкий песок.

И лишь в самый последний момент я заметила серебряный медальон.

Мама подарила его мне, когда я была ребёнком. На нём была выгравирована роза, и он всё ещё хранил тепло старых воспоминаний. Я застегнула его на шее — последний, почти ироничный штрих сентиментальности.

Следующей была маска — изящная, из чёрного кружева, расшитая крошечными жемчужинами. Mammina собиралась надеть её сама.

Теперь она принадлежала мне.

Затаив дыхание, я осторожно открыла дверь спальни и вышла в коридор. Дом словно стонал от болезни, а тишина облепляла меня второй кожей.

Вот он — мой единственный шанс обрести свободу.

Я не могла рисковать тем, что появление Томазо привлечёт чьё-нибудь внимание. Мы встретимся на краю поместья, под прикрытием деревьев.

Когда я проходила мимо закрытых дверей, в нос ударил запах желчи и болезни. Я двигалась словно призрак, мои туфли бесшумно скользили по каменному полу.

Входная дверь издала громкий, предательский скрип.

Я застыла.

Сердце бешено колотилось. Дыхание остановилось.

Ничто не шевельнулось.

Я выдохнула, затем выскользнула наружу и осторожно закрыла за собой дверь. Ночной воздух окутал меня прохладой и предвкушением.

Я прокралась мимо фонтана, чьи воды мерцали в лунном свете, и поспешила по каменной дорожке. Добравшись до края круговой подъездной аллеи, я побежала, приподняв платье, и с каждым решительным шагом мои украшенные драгоценными камнями туфли касались земли.

И тут я услышала.

Скрежет колёс кареты по гравию. Тишину прорвало тихое фырканье холёных чёрных лошадей.

Я замахала руками, подавая знак кучеру.

Карета остановилась. Дверца со скрипом распахнулась.

Внутри сидел Томазо, облачённый в тёмный бархатный сюртук и серебристый шейный платок. Его волосы были небрежно растрёпаны — ровно настолько, чтобы выглядеть идеально. Глаза поблёскивали из-за богато украшенной маски, а улыбка была воплощением греха.

— Алина, — промурлыкал он, протягивая руку к моей затянутой в перчатку ладони, — ты просто очаровательна.

В груди расцвело торжество.

Я сделала это.

Вырвалась из клетки. Сотворила заклятие. И теперь эта ночь принадлежала мне.

Я скользнула в карету, словно королева, входящая в свой тронный зал.

Маскарад ждал.

А я была готова предать весь мир огню.