ГЛАВА 2

АЛИНА

Франческо навалился на меня, вжимая моё тело в сено, словно пытался оставить на моей коже своё клеймо. Он дышал тяжело, жадно, его губы скользнули возле моего уха.

— Я люблю тебя, Алина, — выдохнул он, голос был хриплым от желания. — Я хочу быть с тобой вечно.

Я обвила его руками, словно петлёй, с соблазнительным шипением провела ногтями по его спине. Мои бёдра двигались в такт, а стоны были именно такими, какими он мечтал их услышать.

— Да, — прошептала я, выгибаясь под ним. — Навсегда, Франческо. Всегда.

Ложь.

Сладкая, ядовитая ложь, которую он был слишком слеп, чтобы распознать.

Каждое слово было частью спектакля. Каждый вздох и стон были рассчитаны на то, чтобы подпитывать его иллюзию, пока я захлёбывалась отвращением. Я не любила его. Я его не хотела.

Я лишь хотела, чтобы всё это закончилось.

Когда он наконец кончил с тихим стоном, содрогаясь от разрядки, я смотрела на деревянные балки над головой, опустошённая и бесчувственная.

Его тяжесть выдавливала воздух из моих лёгких, душила меня потом и запахом похоти.

— Пожалуйста, — выдавила я едва слышно. Но он не двигался. Он упивался своей иллюзией, погрузившись в фантазию о том, что я когда-либо ему принадлежала.

Я заставила себя удовлетворённо вздохнуть.

— Это было… невероятно, — произнесла я, и слова рассыпались пеплом во рту. Я начала отталкивать его — сначала мягко, затем сильнее, пока он наконец не скатился с меня и не опустился на сено рядом.

Он повернулся ко мне, глаза блестели хрупкой надеждой.

— Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться… когда придёт время. Но я всего лишь конюх. Твой отец… он никогда не примет такого, как я.

Я улыбнулась приторно-сладко, скрывая гниль, разраставшуюся под этой улыбкой.

Пусть верит в любовь. Пусть верит в вечность.

Тем изысканнее будет предательство.

— Я с радостью выйду за тебя, любовь моя, — проворковала я, пропитывая ядом каждое слово. — Я поговорю с отцом. Буду умолять его дать согласие.

Его лицо просияло, словно у пса, которому бросили объедки со стола.

— Правда, amore? (прим. пер. итал. — Любимая) — спросил он, подперев голову рукой, словно мечтательный мальчишка. — Я сделаю для тебя всё. Найду способ обеспечить нас, обещаю.

Снаружи прогремел голос:

— Франческо! Ты где?

Он резко сел и принялся торопливо одеваться.

— Это конюший. Мне пора. — Он наклонился и быстро поцеловал меня в губы, даже не подозревая, что всё это время был всего лишь участником разыгранного мною спектакля. — Надеюсь, разговор с твоим отцом пройдёт удачно.

Я смотрела, как он поспешно спускается по лестнице, словно преданная дворняга.

— Уже иду! — крикнул он и исчез во тьме.

Я неподвижно лежала на сене, дожидаясь, пока голоса внизу стихнут. А затем — медленно — опустила руку и впилась ногтями в собственную кожу.

Из-под ногтей проступили глубокие красные полосы, по рукам и груди разлилась боль. Дыхание сбилось, тело задрожало. Но не от стыда.

У меня была цель.

Я расцарапала щёки, проводя ногтями по коже, пока она не запылала и не начала саднить. Прикусила губу, заглушая рвущийся из горла крик. Одной рукой я вцепилась в юбку и рванула ткань, оставляя неровные, грубые разрывы, а затем запустила пальцы в волосы и безжалостно растрепала их, пока не заболели корни.

Я должна была выглядеть сломленной.

Я должна была выглядеть растерзанной.

Я спустилась по лестнице, дыша часто и прерывисто. В амбаре царила тишина, в лунном свете вытянулись длинные тени. Я настороженно огляделась — никого.

Воздух был пропитан запахом травы и влажной земли. Я бросилась сквозь темноту, но внезапно тишину разорвали голоса — мужские, грубые, слишком близко. Сердце подскочило. Я замерла, вжавшись в стену амбара, словно призрак.

Голоса стихли. Вернулась тишина.

Я побежала.

На глаза навернулись слёзы — не от страха, а потому, что я безжалостно драла себя за волосы, превращая их в спутанный хаос. Кожа горела, губа кровоточила. Хорошо.

К тому моменту, когда я, пошатываясь, ворвалась через парадные двери, я задыхалась, а в широко распахнутых глазах застыла тщательно разыгранная паника.

— Папа! — закричала я надломленно, срывая голос. — О, папа!

Навстречу загрохотали шаги.

— Леди Точино! — пронзительно вскрикнула Беатрис. — Боже правый… что с вами случилось?

— Где мой отец? — всхлипнула я, вцепившись в рукав Беатрис. — Случилось нечто ужасное!

— Он в гостиной, пьёт бренди. Идёмте со мной! — Она схватила меня за руку и потянула за собой, а толстый ковёр заглушал наши шаги.

Перед нами распахнулась гостиная — роскошная и величественная, словно священный зал. Высокие сводчатые арки устремлялись к потолку, позолоченная листва на них вспыхивала в свете свечей, словно божественное пламя. Каждую арку украшала библейская картина — Эдем, Потоп, Тайная вечеря, — и все они взирали на комнату с безмолвным осуждением.

Обитые бархатом стены словно шептали о богатстве и власти, расшитые настолько тонкими нитями, что те казались сотканными из золота. Через каждые несколько футов висели бра, заливая комнату тёплым мерцающим светом. От известнякового очага в самом сердце комнаты тянулся запах горящего дуба. На камне был высечен герб Точино — гордый и незыблемый.

Под моими ногами на роскошном ковре раскинулся фамильный герб — витиеватый, мягкий и удушающий. Мебель из красного дерева блестела, украшенная резьбой с пасторальными сценами — пастухи среди полей, ангелы среди смертных. Парчовые подушки превращали каждое кресло в подобие трона — всё здесь, каждый дюйм, пропахло наследием.

Над каминной полкой возвышался портрет папы, и его нарисованные глаза холодно и пристально следили за мной. Царственный. Вечный. Неумолимый.

А в дальнем углу безмолвно стоял клавесин, его клавиши напоминали костяные зубы, готовые впиться в плоть.

Комната была безупречна — святилище власти, роскоши и тишины.

А я — окровавленная, растерзанная, опутанная собственной ложью — была её осквернением.

Услышав меня, папа обернулся. Его лицо исказилось от тревоги, глаза широко распахнулись, а стакан выпал из руки.

— Дитя моё! — прогремел он, вскакивая с кресла.

Я пошатнулась и шагнула к нему — сломленная, дрожащая, с уже готовой сорваться с губ ложью.

Пусть представление начнётся.

— О, папа! — всхлипнула я и бросилась в его объятия.

Он крепко поймал меня, яростно прижав к себе. Даже сквозь тонко сшитый камзол я чувствовала жар его гнева, напряжение в груди, в дыхании, в том, как пальцы вцепились в меня, словно он боялся, что я могу исчезнуть.

— Что с тобой случилось? — потребовал он. — Говори. Немедленно!

— Пусть она уйдёт! — закричала я, дрожащим пальцем указывая на Беатрис. — Пожалуйста… я не могу рассказать это при ней!

— Беатрис! Оставь нас! — проревел он, и вены на его шее вздулись, словно натянутые канаты.

Экономка на мгновение замешкалась, а затем поспешила прочь, бледная от ужаса.

Как только дверь за ней закрылась, папа схватил меня за плечи и впился взглядом в мои глаза с яростью, способной разбить стекло.

— Расскажи мне, что произошло, дитя. Сейчас же.

Я опустила взгляд, сделав голос тихим и хрупким.

— Я… я пошла прогуляться. Ты же знаешь, как я люблю ночной воздух. Я гуляла возле полей, когда кто-то схватил меня и повалил на землю.

Пауза.

— Это был Франческо. Конюх. — Я позволила словам сочиться ядом. — И он… он…

Я судорожно вдохнула, дрожа — не от страха, а от колебаний. Франческо всегда был нежным. Слишком нежным. Но в последнее время его нежность превратилась во что-то навязчивое… во что-то опасное.

— Он попытался меня поцеловать. Я сказала ему нет. Я сопротивлялась, но он оказался сильнее. Я не смогла его остановить.

Ложь соскользнула с моих губ, словно шёлк, сотканный из теней.

И тут я увидела его глаза — добрые, тёплые глаза Франческо, — и на краткий миг чувство вины змеёй свернулось у меня в животе. Я заколебалась.

Но голос папы мгновенно выбил из меня все сомнения.

— Этот мальчишка причинил тебе вред? — спросил он тихим, смертоносным голосом.

Я задрожала и кивнула, глаза наполнились слезами.

— Да, папа, — прошептала я. — Он обесчестил меня.

А затем с безупречной точностью я разрыдалась.

Папа застыл, и его гнев превратился во что-то куда более холодное. Он отпустил меня, а его лицо стало похожим на грозу, готовую вот-вот разразиться.

— Это непростительно, — произнёс он тихим от ярости голосом. — Я вызову его отца. Сегодня же.

— Нет! — ахнула я, поспешив его остановить. — Он живёт слишком далеко. Мы должны действовать сейчас — пока Франческо не успел сбежать.

Под маской отчаяния я стиснула зубы, чувствуя, как под рёбрами тихо пульсирует упоительное ощущение власти.

Папа внимательно посмотрел на меня — подозрение мелькнуло в его глазах, словно пламя свечи, — но затем выражение его лица смягчилось.

— Хорошо, — решительно произнёс папа. Он притянул меня к себе, крепко и по-защитнически обняв. — Ты всё сделала правильно, моя храбрая девочка. Я так тобой горжусь.

Я уткнулась лицом ему в грудь, позволив пролиться ещё нескольким слезам — слезам, которые теперь жгли, словно кислота.

Когда он вышел из комнаты, оставленная им тишина стала удушающей. Чувство вины клубилось внутри меня, словно густой едкий дым.

Что я натворила?

Что теперь будет с Франческо?

Время тянулось мучительно медленно, словно сам воздух превратился в холодную патоку. Огонь тихо потрескивал в очаге, но даже его тепло не могло прогнать холод, пробравшийся до самых костей.

А затем — шаги.

Вошёл Франческо. Папа втащил его в комнату, словно животное, ведущееся на убой. Его глаза сразу нашли мои — широко распахнутые, блестящие, ищущие. Он смотрел на меня не с гневом, а с разбитым сердцем.

И надеждой.

— Ты ему рассказала? — спросил он хрупким, отчаянным голосом. — Рассказала своему папе, что я хочу на тебе жениться?

Лицо папы превратилось в нечто чудовищное.

— Ты смеешь заявлять права на мою дочь, — выплюнул он, — после того как обесчестил её? Ты всего лишь грязная крыса!

Франческо рухнул на колени, слёзы потекли по его перепачканным землёй щекам.

— Нет, синьор! Всё было не так! Это… это было по обоюдному согласию! Мы любим друг друга, пожалуйста!

Но папа уже ничего не хотел слышать.

С рёвом он схватил Франческо за ворот и втащил его в комнату, с грохотом захлопнув за ними дверь.

— Ты прикоснулся к моей дочери, — обвинил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что можешь осквернить то, что принадлежит мне?

Прежде чем Франческо успел ответить, кулак врезался ему в челюсть, резко откинув голову в сторону. Из разбитой губы брызнула кровь, он пошатнулся, но папа не остановился.

Ещё один удар — в живот.

Франческо согнулся пополам, закашлялся, но его тут же схватили за горло и рывком выпрямили.

— Она была невинна! — взревел мой отец. — А ты — грязь из моих конюшен — взял её, как вор среди ночи!

Тогда Франческо попытался сопротивляться — бросился вперёд, отчаянно размахивая руками, движения были резкими, беспорядочными, — но ему не хватало сил. Отец перехватил его запястье на полпути и врезал кулаком по рёбрам, заставив отшатнуться.

— Я не причинял Алине вреда! — выдохнул Франческо, пятясь назад. — Всё было не так… пожалуйста, просто выслушайте⁠—

Он едва успел договорить, как отец ударил снова, на этот раз тыльной стороной ладони, резко повернув его голову в сторону. Из рассечённой губы закапала кровь.

— Ты ещё смеешь произносить её имя? — прорычал отец, схватил его за рубашку и с такой силой впечатал в стену, что штукатурка треснула. — Ты не будешь ничего объяснять. И вообще говорить не будешь!

Франческо рухнул на пол, кашляя и ошеломлённо моргая. Но даже тогда попытался подняться, одной рукой слабо прикрываясь.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Она… она сама попросила меня⁠—

Сапог врезался ему в рёбра.

Снова.

И снова.

А отец всё приближался, с убийством в глазах.

— Вон! Пока я не прикончил тебя, как животное, которым ты и являешься! — проревел папа, и голос сорвался от силы собственной ярости. — Грязная свинья! Чтобы я больше никогда не видел здесь твою морду!

Он вытолкал Франческо наружу, продолжая осыпать его проклятиями, пока всё снова не погрузилось в тишину.

Я сидела на диване и смотрела, дрожа всем телом от того, что сама привела в движение. Снаружи силуэт Франческо растворился в ночи, поглощённый темнотой за амбаром.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было только потрескивание огня и моё тихое, поверхностное дыхание.

Дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом моей лжи.

— Что с ним будет, папа? — спросила я едва слышно.

Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.

— Конюший ждёт его в амбаре, — сказал он. — На рассвете Франческо выпорют.

У меня перехватило дыхание.

Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло — я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.

И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.

— О, спасибо, папа, — всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. — Спасибо, что защитил меня.

Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.

А я…

Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.

Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.

Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.

Через двор вывели Франческо.

Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.

В нескольких футах от него стоял конюший — молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца — уродливый, жестокий, будто живой.

Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.

А затем — хлёсткий удар.

Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.

Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.

Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.

Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.

Франческо рухнул на землю — окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно.

Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.

Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём — в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.

— Ты! — выкрикнул он сорванным голосом. — Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.

Брызги слюны упали на траву у моих ног.

Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.

И всё же он выпрямился.

Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к амбару, было что-то величественное — достоинство окутывало его, словно доспехи, даже когда кровь за ним пропитывала землю.

Я побежала. Больше не могла на это смотреть.

Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.

Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо — пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.

Я совершила нечто непростительное.

Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.

И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину⁠—

На одно короткое, чудовищное мгновение…

Мне это понравилось.

Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.

Исправить уже ничего было нельзя.

Сбежать от этого тоже.

Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…

И тишина, наступившая после.

Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидеться с ним.

Томазо.

Моим другим любовником.

Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне — шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.

Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.

— Алина, — воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. — Я скучал по тебе, моя дорогая.

Он заключил меня в объятия. От его идеально уложенных гладких, чёрных как эбен волос едва заметно пахло помадой. От камзола тянуло сандалом и дымом.

Я растаяла в его руках. Ужасы этого утра снова хлынули на поверхность.

— О, Томазо… — прошептала я сквозь слёзы, голос надломился. — Прошлой ночью на меня напали. Конюх… Франческо. Он изнасиловал меня… Это было ужасно.

Томазо напрягся, его лицо исказилось от потрясения и ярости.

— Бедная моя девочка, — произнёс он с тревогой в голосе. — Это немыслимо. Кто-нибудь видел? Тебе кто-нибудь помог? Ты ранена?

Я покачала головой, всхлипывая и ещё сильнее прижимаясь к его груди.

— Никто не видел. Слава богу… но мне было так страшно. Когда отец потребовал от него ответа, Франческо осмелился солгать — сказал, что любит меня. Что хочет на мне жениться.

Руки Томазо крепче обвились вокруг меня, словно защищая.

— Бедняжка, — пробормотал он, целуя меня в висок. — Какая мерзкая тварь. Прикоснуться к тебе… вообразить, будто он тебя достоин…

Он повёл меня в гостиную, поддерживая так бережно, словно я могла разбиться.

— Идём, — мягко сказал он. — Тебе нужно сесть. С тебя и без того более чем достаточно.

Комната для развлечений утопала в роскоши, залитая тёплым сиянием свечей. Стены мерцали венецианской штукатуркой глубоких, насыщенных оттенков, придавая помещению томную, почти порочную теплоту. Тяжёлые портьеры из багрового бархата обрамляли высокие окна, и в их складках играли отблески пламени от канделябров над головой.

В центре комнаты стоял большой стол из тёмного красного дерева, по краям украшенный изящной резьбой — завитки переплетались, словно вечно цветущие лозы. Вокруг него возвышались кресла с высокими спинками, обитые кроваво-красным бархатом и источавшие одновременно элегантность и угрозу. Воздух был густо пропитан ароматами выдержанного вина, горящего дуба и одеколона Томазо — тёплого мускуса с примесью чего-то более опасного.

По обоим концам комнаты, словно часовые, стояли два богато украшенных резных сундука. На одном была изображена битва — поле, усеянное павшими воинами, мечи, навеки застывшие в момент столкновения. На другом — великая охота: оленьи рога, гончие и закутанные в меха мужчины с высоко поднятыми копьями. Пространство между ними поражало великолепием. Огромные пейзажи и строгие портреты в позолоченных рамах взирали со стен, а тяжёлые гобелены изображали ангелов, змеев и богов, навечно запертых в священной борьбе.

В углу потрескивал огромный каменный камин, языки пламени переливались золотом и оранжевым. Над ним возвышалось большое зеркало, в мельчайших подробностях отражавшее комнату; посеребрённое стекло обрамляла затейливая латунная рама с резными херувимами и плющом. По обе стороны от очага стояли два глубоких кресла, и их кремовая обивка мягко контрастировала с тёмной палитрой комнаты.

Но главным украшением комнаты был диван — настоящий шедевр мебельного искусства. Изогнутый полумесяцем каркас из красного дерева сиял в свете огня, а роскошная сине-зелёная бархатная обивка словно переливалась глубокими океанскими волнами. Спинку украшала резьба в виде роз и павлинов, а набитые перьями подушки утопали под телом, даря почти греховное наслаждение.

Я опустилась на него, словно падающий лист, — невесомая, потерянная, измученная. Стоило мне погрузиться в его мягкость, как Томазо сел рядом и привычным, уверенным движением обвил рукой мою талию.

Он молча держал меня в объятиях, выводя пальцами маленькие успокаивающие узоры на шёлке моего платья. Затем, после долгой паузы, слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Надеюсь, мальчишку как следует наказали за то, что он с тобой сделал, — произнёс он мягко, но в голосе звенела сталь. — Мы должны позаботиться о том, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Я встретила его взгляд, изобразив на лице скорбь, всё ещё вздрагивая от недавних слёз.

— Да, — прошептала я. — Его едва не забили до смерти.

Челюсть Томазо напряглась, глаза потемнели.

— Этот сукин сын заслуживал смерти.

— Он получил по заслугам, — пробормотала я дрожащим голосом. Слёзы свободно текли по щекам, но под ними я ощущала лишь холод.

Пустоту.

Теперь ложь лилась из меня, словно вино — гладко, выдержанно, неизбежно.

— Пожалуйста… давай больше не будем об этом говорить. Мне слишком тяжело.

Черты Томазо тут же смягчились.

— Всё хорошо, милая, — пробормотал он. — Больше ни слова об этом.

Он наклонился ближе, губами коснувшись края моего уха. Его дыхание было тёплым и пьянящим — в нём поровну смешались утешение и власть.

Я задрожала, когда у основания позвоночника разлилось тепло. Его дыхание задержалось на моей шее, посылая по телу одну волну за другой. В груди стало тесно, а стук собственного сердца оглушал меня.

— Сегодня вечером я хочу кое-чем с тобой поделиться, — прошептал он низким, соблазнительным голосом.

— Да? — выдохнула я, чувствуя, как с каждой секундой затянувшейся тишины в животе всё сильнее скручивается напряжение. Предвкушение сворачивалось внутри тугой лентой.

— Завтра вечером поедем со мной, — произнёс он бархатным мурлыкающим голосом. — На одну вечеринку. Её устраивает Пьетро Коста.

Мои глаза расширились.

— Отец Рауля?

— Именно он. — Губы Томазо изогнулись в понимающей улыбке. — Но это не обычный приём. Ты никогда прежде не испытывала ничего подобного. Там ты сможешь делать всё, чего пожелаешь… с кем пожелаешь.

Его пальцы шелковисто скользнули по моей руке.

— Хотя я рассчитываю принять участие в твоих маленьких удовольствиях. Что это будет за ночь без меня?

Я хихикнула, чувствуя лёгкое головокружение.

— Конечно.

Коста. Элита Флоренции — и семейство, о котором шептались больше всех.

Слухи клубились вокруг них, словно дым: странные ритуалы, редкие яды, тайные комнаты в их виллах. Никто не знал правды. И все хотели её узнать.

— Ну так что? — спросил Томазо, поворачиваясь ко мне с блеском в глазах. — Составишь мне компанию?

— Ни за что на свете не пропущу, — ответила я, едва не сияя от восторга.

Но мгновение было разрушено.

За окном шевельнулась тень — высокая и неподвижная.

Мужчина.

Он стоял внизу, во внутреннем дворе, наполовину окутанный лунным светом. Его спокойствие тревожило — словно он всегда был частью этого места, словно всё это время ждал.

Его глаза — тёмные, пронзительные, нездешние — встретились с моими. У меня перехватило дыхание.

Я застыла.

В его взгляде была сила. Не обаяние, не тепло, а нечто более холодное… нечто древнее. Я ощущала его притяжение, словно под рёбрами натягивалась невидимая нить, с каждой секундой всё сильнее притягивая меня к нему. Я не могла отвести глаз.

Холодок змеёй пополз по позвоночнику.

Я хотела сопротивляться. Отойти от окна. Остаться верной Томазо.

Но мужчина внизу пробудил во мне голод… такой, что рождается из снов и опасности, из любопытства, окаймлённого ужасом.

И всё же сквозь возбуждение пробился другой шёпот — проклятие Франческо.

Его голос навеки врезался в мою память: «Твоя ложь не останется безнаказанной».

Неужели это и было началом наказания?

Я не знала, кто этот незнакомец. Не знала, чего он хочет.

Но каждой клеточкой тела чувствовала: если наши пути пересекутся…

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

И это до ужаса меня пугало.