ГЛАВА 1

БАЛЬТАЗАР

— Пожалуйста, Бальтазар, — прошептала Зара, и её голос надломился, когда она потянулась к моей руке. — Мы не можем здесь оставаться. Не тогда, когда пепел наших детей ещё не остыл на ветру. Нам нужно уйти… иначе мы утонем в этом горе.

Её глаза покраснели и опухли, лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Вокруг нас лежал в руинах весь мир, который мы когда-то знали. Кровь пятнала снег, словно чернила. От погребальных костров, на которых сгорели тела наших дочерей, к небу ещё тянулся дым. Длинный дом — наш дом, сердце нашей жизни — превратился в груду сломанных брёвен и теней.

— Я знаю, тебе больно, — тихо сказала она. — Мне тоже. Но если мы останемся, нам этого не пережить. Матиас… говорит, что может помочь. Я хочу ему верить.

Мысли метались в голове, сливаясь в бурю ярости, утраты и неверия. У меня не было ответов — только боль.

— Да, да, — произнёс Матиас, шагнув вперёд. Его тёмные волосы блеснули в свете угасающих костров. — Я строю убежище. Школу для таких, как вы. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает без ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель.

Он встретился со мной взглядом.

— Разве ты не отдал бы всё за нечто подобное, когда впервые очнулся?

Воспоминание ударило меня в грудь словно молот — холодное бескрайнее море, где я дрейфовал, лишённый памяти и поглощённый страхом. Я не знал, кто я и что мне нужно, — лишь понимал, что голод невыносим, а со мной что-то не так.

— Конечно, мне нужен был наставник, — хрипло произнёс я. — Конечно, нужен.

Матиас подошёл ближе.

— Тогда позволь мне стать им для тебя. Для вас обоих. Пойдёмте со мной. Ещё не поздно спасти хоть что-то из этих руин.

Зара накрыла мою ладонь своей, её пальцы были ледяными.

— Пожалуйста, Бальтазар. Ради меня. Ради них. Ради того будущего, которое у нас ещё может быть.

Я в последний раз огляделся — на укрытую снегом могилу моей семьи, на тлеющие обломки всего, что мы построили вместе. Сердце сжалось. Душа была искалечена.

Но огонь мести уже угас, превратившись во что-то более тяжёлое — в невыносимое, бесконечное горе.

И, возможно… в хрупкий осколок надежды.

Я позволил им себя убедить.

И, не оглядываясь, шагнул сквозь время — в Лондон 1130 года.

Оставив позади всё, чем был.

И всё, что потерял.

Часть меня была благодарна за возможность отвлечься, за порядок, который несло с собой что-то новое, — за завесу, способную скрыть боль от потери детей. Но другая часть, погребённая глубоко внутри, безмолвно кричала о предательстве. Я не мог избавиться от мучительного ощущения, что Матиас каким-то образом был причастен к их смерти. Его появление оказалось слишком удобным — накануне их убийства, с обещаниями и мудрыми речами. Если он знал так много, почему пришёл слишком поздно?

И всё же выбора у меня не было.

Мне нужны были ответы.

А Матиас утверждал, что они у него есть.

Годы проходили под его наставничеством — медленные, бесцветные годы, сливавшиеся один с другим. Каждый день тянулся в следующий, словно проклятие. Мы с Зарой обучали его солдат — таких же тёмных, сломленных существ, как и мы, которых учили повиноваться, уничтожать, выживать. Бок о бок мы сражались, учили и терпели.

Но внутри меня ничего не исцелилось.

Моё сердце всё ещё было расколото, разбито на тысячу острых осколков, которые с каждым воспоминанием вонзались всё глубже. Часть меня тосковала по привычному ритму и теплу нашей прежней жизни с Зарой. Другая часть горела — голодная, дикая, жаждущая мести.

Ярость гнила внутри меня.

Я обращал её против них — Матиаса и Зары — и обвинял их в предательстве. Я видел, как он смотрит на неё, видел, как она смягчается в его присутствии. И позволял этому видению разъедать меня изнутри, пока не перестал видеть что-либо, кроме их обмана.

Он был с ней.

За моей спиной.

Ничего не сказал.

Лгал мне в лицо.

А потом однажды… я нашёл их.

Но не сплетёнными в постели лжи.

Хуже.

Зара стояла перед ним — безоружная, растерянная. Она спросила, чего он хочет.

Он ответил: её.

Я смотрел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, как он притянул её к себе — и вонзил кинжал ей в горло.

Она захрипела. Её тело судорожно напряглось. Она вцепилась в него, но он крепко удерживал её. Что-то прошептал ей на ухо.

То, чего я никогда не забуду.

А потом позволил ей рухнуть на землю, словно она ничего не значила.

Он вытер клинок о рукав. Посмотрел на кровь на своих пальцах.

Затем поднял взгляд.

И слизал её.

Не сводя с меня глаз.

Дело было не в ревности.

Не в любви.

Дело было в контроле.

Он не мог обладать ею, поэтому уничтожил её.

И в тот момент уничтожил и меня.

С той минуты моя ненависть к нему стала абсолютной.

Она кипела в крови и въелась в самые кости. От одного его присутствия меня передёргивало. Каждый раз, когда я смотрел на него, тревога сжимала позвоночник, словно затягивающаяся петля.

А самое страшное?

Я его знал.

Не по этим годам.

А ещё раньше.

Воспоминание ускользало, погребённое во тьме, — словно осколки стекла, поблёскивающие под мутной водой, — но оно было там.

Знакомое чувство.

Узнавание.

Ужас.

Он разгуливал со своей идеальной маленькой жизнью — прекрасной женой, ясноглазой крошкой-дочерью, — словно не разрушил мою. Словно не отнял у меня всё.

И я ненавидел его за это.

Ревность свернулась в животе чем-то острым и горьким. Когда-то это была моя жизнь — тепло, любовь, семья. Теперь от неё остались лишь пепел и воспоминания, а он жил как король за стенами, возведёнными из лжи.

Наши ссоры становились всё чаще.

Бесконечные.

Ходящие по кругу.

Ядовитые.

Я хотел свободы.

Он хотел покорности.

Я хотел правды.

Он предлагал цепи, замаскированные под наставничество.

И я начал понимать: Матиас был здесь не для того, чтобы помочь мне.

Он был здесь, чтобы контролировать меня.

И, возможно… так было всегда.

Однажды холодным днём наша ссора наконец достигла точки кипения. Мы стояли под тёмными свесами крыши школы, где шёпот тьмы цеплялся за всё вокруг, словно иней.

— Почему мы должны носить эту маску добродетели, — прорычал я, — когда втайне наслаждаемся тем, кто мы есть? Это всё равно что нянчиться с больной добычей и притворяться теми, кем мы не являемся. Я устал от этого фарса. Я хочу принять свою природу — выпустить её наружу.

Матиас покачал головой, его тон стал резким.

— Мы должны исправить тьму внутри себя. То, что мы с ней родились, ещё не значит, что должны ею стать.

— Это всё равно что заставлять льва есть овощи, — огрызнулся я, сжимая кулаки по бокам. — Это противоречит всему, что у нас в крови.

Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу — спокойно, сдержанно, покровительственно.

— Эти чувства — часть процесса исправления. Со временем они исчезнут.

Но я не хотел, чтобы они исчезали.

Я хотел, чтобы они росли.

Чтобы пожрали всё внутри меня, пока не останется ничего, кроме мести. Пока я наконец не смогу уничтожить тех, кто отнял у меня всё, включая его.

Матиас извинился и ушёл, думая, что я остыну. Вместо этого я ворвался в тренировочный зал, схватил меч со стойки и обрушил всю ярость на соломенное чучело. Каждый удар разносился по залу — точный, жестокий.

Затем я услышал шаги.

Я замер, тяжело дыша. Вернул меч в крепление на стене, и сталь тихо запела, когда клинок встал на место. Бесшумно пересёк отполированный пол и выглянул в дверной проём.

Матиас шёл по коридору к главному входу, заботливо обнимая за плечи свою жену Кору. Она прижимала младенца к груди, глядя на мужа с нежностью и обожанием.

— Когда ты вернёшься? — мягко спросила она.

— Как только закончу свои дела, — ответил он, одарив её отрепетированной улыбкой.

— Ты всегда говоришь одно и то же, — надулась Кора, и в её голосе прозвучал шутливый упрёк.

— И я всегда возвращаюсь, разве нет? — произнёс Матиас с тщательно выверенной улыбкой, достал из кармана золотую монету и вложил её Коре в ладонь. — Сходи в город. Купи себе что-нибудь красивое.

Кора отчаянно прижалась к нему, пальцы вцепились в его пальто, а губы жадно искали его губы в последнем долгом поцелуе, больше похожем на мольбу, чем на прощание. Когда она наконец отпустила его, было видно, насколько ей этого не хотелось.

Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись, а его фигуру поглотили нависшие тени за высокими воротами поместья.

Кора замешкалась, а затем закрыла за ним массивную дверь с глухим стуком.

Наступившая тишина оглушала.

Она разносилась по мраморным залам, словно проклятие, — каждый уголок этого слишком идеального места был для меня словно пощёчина.

Я сжал кулаки.

Перед глазами всё заволокло красным.

Из горла вырвался крик, прокатившийся по пустым коридорам, словно боевой клич. От приторной нежности их прощания меня выворачивало изнутри, отравленного горем и предательством. Он убил Зару. Смотрел мне прямо в глаза и нагло лгал — а теперь разыгрывал любящего мужа и преданного отца.

Я больше не мог этого выносить.

Пришло время положить всему конец.

Я больше не мог притворяться. Не мог и дальше беспрекословно выполнять его приказы, изображая ученика в его извращённой академии, где он обучал «солдат тьмы», а потом убивал их, если они отказывались соответствовать его идеалам.

Хватит.

Если мир считает меня чудовищем, я покажу ему, как выглядит настоящее чудовище.

Первый акт возмездия начнётся в его святая святых — драгоценном кабинете, бьющемся сердце его лживой империи.

Матиас снова куда-то уехал по одному из своих загадочных дел. Идеально.

Какая теперь разница, если я уничтожу его священные реликвии? Вырезанную вручную мебель, исписанные пометками фолианты и драгоценные записи, в которых он подробно описывал жизни и смерти тех, кого якобы пытался спасти?

Стоило мне принять решение, как внутри что-то пробудилось. Сердце с рёвом ожило, подпитываемое веками погребённой ярости.

Я ворвался в его кабинет, сорвал со стены боевой молот и замахнулся.

БУМ.

Молот врезался в деревянную обшивку, и удар прогремел по школе, словно пушечный выстрел.

Полки треснули.

Дерево раскалывалось и стонало под силой моей ярости.

Книги с грохотом посыпались на пол.

Обломки разлетелись во все стороны, некоторые врезались в витражные окна, и те взорвались каскадом сверкающих осколков, осыпавшихся вниз хрустальными слезами.

Это было только начало.

Я превращу его наследие в груду обломков.

А потом похороню его под ними.

Я запрокинул голову и разразился безумным хохотом, пока комната рушилась вокруг меня. Смех отражался от раскалывающихся стен, словно раскаты грома. Дело всей жизни Матиаса, его драгоценное убежище фальшивого покоя, скоро превратится в пепел у моих ног. Я уничтожал его наследие — полка за полкой, реликвия за реликвией.

Грудь сдавило — не от горя, а от холодной, расчётливой ненависти.

Я думал о своих дочерях — об их милом смехе, их тепле — и о том, как жестоко у них отняли жизни. Думал о Заре, чей последний крик до сих пор звучал в глубинах моего сознания.

За это Матиас заплатит.

Горячие слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я стоял посреди разгромленного кабинета. Но я знал правду — ни разрушения, ни огонь, ни боевой молот не вернут мне тех, кого у меня отняли.

И всё же я уничтожу здесь всё.

Тут чья-то рука легла мне на плечо.

Я резко развернулся, готовый нанести удар, — и замер.

Это был Амир.

Его лицо было мрачным, но в глазах я увидел понимание, братскую преданность и его собственную ярость. Мы познакомились, когда я прибыл в Лондон, и за прошедшие годы стали ближе, чем родные братья. Мы оба были рождены из тьмы и согнулись под тяжестью тайн, слишком страшных, чтобы произносить их вслух.

Если бы не он, я, возможно, утонул бы в этой тьме.

Клянусь, я заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Что ты делаешь? — спокойно спросил он.

Я крепче сжал рукоять боевого молота и обвёл взглядом разгромленный кабинет.

— Ремонт, — ответил я. — Ненавижу эту комнату.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и я продолжил:

— Матиас исчез. Его нигде нет. Поэтому теперь школой управляю я. Я уничтожу всё, что о нём напоминает, и начну отсюда. А когда я буду обучать других, речь пойдёт не об отрицании тьмы — я научу их выпускать её наружу.

Мой взгляд переместился на уцелевшие захламлённые полки, прогибавшиеся под тяжестью любимых книг Матиаса. Картины, лежавшие на полу, — яркие, красочные изображения учеников, застывших в мгновениях фальшивого просветления, — вызывали у меня отвращение. Горделивые позы, боевые стойки, глаза, полные надежды.

Когда я начну обучать учеников, никаких картин не будет.

Никакого света.

Только сила.

Только правда.

— Ни один художник не осмелится запечатлеть то, во что мы превратимся, — холодно произнёс я.

— Времени для этого ещё будет достаточно, — ответил Амир тихо и ровно, ничуть не дрогнув. — Но сначала нам нужно поговорить.

Он развернулся и повёл меня вниз по лестнице, а я всё ещё держал в руках боевой молот.

Мы спустились в парадную гостиную, где когда-то подавали чай, вино и прочие утончённые атрибуты дипломатии приезжавшим сановникам.

Когда хозяином здесь стану я, пусть пьют хоть пылающую кровь — мне плевать.

Амир неторопливо подошёл к буфету и вернулся с серебряным графином и двумя золотыми стаканами. Лунный свет лился сквозь витражные окна, разбиваясь на цветные осколки по каменному полу и ложась на нашу кожу, словно боевая раскраска.

Дубовый стол между нами блестел отполированной поверхностью, на которой были вырезаны символы доблести — мечи, щиты и искусно вырезанный в центре каплевидный щит. Всё это олицетворяло отвагу и поколения воинов, когда-то называвших это место своим домом.

От него так и несло праведностью.

Слишком благородно.

Слишком чисто.

Такому не было места в моём мире.

А вот кресла были древними и потрёпанными, их потрескавшиеся спинки словно шептали о тайнах и прошедших веках. Подлокотники отполировались от прикосновений, дерево стало бледным и сухим, словно кость, выбеленная пустыней.

Их можно оставить.

А стол?

Он сгорит.

Амир твёрдой рукой разлил виски и протянул мне один из стаканов.

Мы выпили.

Потом заговорил я.

— Я это сделаю, — сказал я. — Заберу школу себе.

Взгляд Амира остановился на мне, непроницаемый.

— Смелый план, друг мой. Чем я могу помочь?

Я подался вперёд, едва сдерживая огонь, бушевавший в груди.

— Ты станешь моей правой рукой. Моим заместителем. Будешь формировать учеников. Сделаешь из них повелителей тьмы. Хватит этого самоотречения. Хватит стыда. Мы построим нечто настоящее. Ты готов к этому?

Его глаза слегка сузились.

— Для меня было бы честью стоять рядом с тобой, Бальтазар… — Он замолчал, обдумывая слова. — Но, по-моему, ты действуешь безрассудно. На эмоциях. Несёшься вперёд с сердцем, полным мести, и боевым молотом в руке. Возможно, пришло время подумать… об альтернативах.

— Ни за что! — прорычал я, слова кипели во мне. — Я отниму у него всё — школу, наследие. Я заберу его ребёнка и убью. И тогда, только тогда, он поймёт, каково это — потерять всё. Так же, как потерял я.

Голос Амира стал тише, почти спокойным — но острым, словно клинок.

— Ты годами повторяешь одно и то же: как Матиас разрушил твою жизнь, как отнял у тебя детей. А теперь разносишь его школу по кускам, словно безумец, размахивающий молотом посреди грозы.

Он откинулся на спинку кресла, так и не притронувшись к виски в руке.

— Возможно, — произнёс он, — ты проявил бы к нему больше милосердия, если бы просто сжёг всё дотла.

— Мне нужна эта школа, — огрызнулся я. — Я заберу её. И стану лучше него. Сильнее. Я сделаю это место своим.

Амир глубоко вдохнул.

— Подумай, друг мой. Если мы сожжём школу дотла, всё, что построил Матиас, — вся его философия, учения, наследие — исчезнет в дыму. Не останется ничего.

— Нет, — прорычал я, оскалившись. — Это слишком просто. Слишком милосердно.

Я подался вперёд, чувствуя, как в моём взгляде сгущается что-то порочное.

— Я хочу развратить его учеников — их разум, души и цели. Хочу превратить их в оружие тьмы, заставить служить тому самому злу, которое Матиас пытался из них вычистить. Пусть они станут той гнилью, которую он стремился вырезать. Пусть несут её в себе. Пусть он смотрит, как она разрастается.

Амир покачал головой.

— Упрямый дурак. Значит, ты уже всё решил.

Он сделал ещё один долгий глоток виски, наблюдая за мной поверх края стакана.

Я повторил за ним, позволяя жгучей жидкости скользнуть по горлу, словно пламя, облизывающее края моей решимости. Я постукивал пальцами по подлокотнику кресла — ровный ритм окончательно принятого решения.

— Для начала, — сказал я, — нужно устранить Кору.

Амир приподнял бровь.

— Жену Матиаса?

— Она попытается меня остановить. Вмешается. Значит, её нужно убрать.

Губы Амира растянулись в ухмылке.

— И как ты собираешься это сделать? Чем я могу… помочь?

Я резко рассёк ладонью воздух, обрубая эту мысль. Ветер неестественно завихрился, пронёсшись по комнате, словно призрак.

— Предоставь это мне, — сказал я, и мои губы растянулись в опасной улыбке. — Ты занимайся своей частью. Я разберусь с Корой. И с ребёнком.

Тихий вздох.

Я замер.

Затем послышались торопливые шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Я мгновенно вскочил с кресла.

— Ты это слышал?

Амир не шелохнулся. Лишь отпил виски, как всегда невозмутимый.

— Похоже, кто-то подслушивал.

— Кора здесь? — спросил я, всматриваясь в дверной проём. — Я думал, она ушла по делам.

— Она вернулась совсем недавно, — ровно ответил Амир, и в его глазах блеснуло что-то непонятное. — Тебе стоит нанести удар сейчас, пока преимущество ещё на твоей стороне.

Затем он провёл одним пальцем по поверхности стола, лениво очерчивая невидимую линию среди вырезанных в дереве символов доблести.

На его губах появилась загадочная улыбка.

Я прищурился.

Что он задумал?

Почему улыбается так спокойно?

Почему у меня возникло ощущение, будто теперь уже не я дёргаю за ниточки?

Пронзительный вопль разорвал мои мысли.

Ярость мгновенно схлынула, уступив место острой, заставившей меня забыть о дыхании необходимости действовать.

Кора всё слышала.

Я взлетел по лестнице, ведомый инстинктом, яростью и охотничьим азартом.

Кора.

От неё исходила невинность — слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза — пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.

Они видели.

Видели меня.

И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.

Стереть с лица земли.

Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, — неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне — дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.

Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.

Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.

А в руке Коры был кинжал.

Кинжал ребёнка.

На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира — знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.

Ожерелье Зары.

Эта священная, хрупкая вещь — последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, — никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.

Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.

Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, — она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.

А затем она метнулась, словно молния.

Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.

— Нет! — проревел я, бросаясь вперёд.

Но было слишком поздно.

Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.

Она исчезла — вырванная из моих рук, отправленная в другое время, в другое место, далеко за пределы моей досягаемости. Её плач растворился в эфире.

Ярость поглотила меня.

Я бросился на Кору и сомкнул руки вокруг её горла. Она колотила меня по груди, кашляла, рыдала, судорожно пыталась вдохнуть под всё сильнее сжимающимися пальцами.

— Теперь ты не сможешь причинить ей вред, — прохрипела она сквозь боль. — Она далеко… в безопасности от твоих жестоких рук.

Слёзы текли по её щекам.

— Однажды, Бальтазар… кто-нибудь убьёт тебя. Свет всегда находит способ победить тьму.

— Вот тут ты ошибаешься, — прорычал я. — Я буду править миром с помощью тьмы.

Я сильнее сжал её тонкую шею. Под моими пальцами с хрустом треснула кость, словно раскалывающийся лёд.

Кора в последний раз посмотрела мне в глаза — умоляюще, с безмерной скорбью. Затем закрыла их, с пугающим смирением принимая свою судьбу.

Хруст.

Её тело обмякло.

А затем — шаги.

Громовые. Стремительные.

— Кора! — рёв Матиаса прокатился по коридору, отражаясь от каменных стен, словно погребальный звон.

Я развернулся на каблуках с хищной ухмылкой, чувствуя, как жажда крови гудит в венах.

Матиас застыл в дверях. Его взгляд сперва упал на безжизненное тело Коры… а затем — на мои окровавленные руки.

— Что ты наделал? — выдохнул он, и ужас в его голосе быстро сменился яростью. — Где моя дочь?

Я склонил голову набок, губы растянулись в презрительной усмешке.

— Почему бы тебе не спросить у своей жены? — Я небрежно указал на неподвижное тело Коры. — Хотя… похоже, для этого уже поздновато.

Матиас взревел и с оглушительной силой врезал кулаком мне в челюсть. Меня отбросило назад, и я проскользил по полу.

К тому моменту, когда я рухнул на камень, он уже держал её на руках, осторожно покачивая, словно она ещё могла проснуться.

— О, моя Кора… моя бедная, милая Кора, — прошептал он, целуя её лицо, руки и всё ещё хранившую остатки тепла кожу.

Затем он повернулся ко мне, и горе в его глазах превратилось в ярость.

— Все эти годы я знал, что ты меня предашь. Я дал тебе второй шанс. И всё равно ты остался лишь жадным до власти, эгоцентричным ублюдком. Клянусь, я отомщу тебе.

Я сел, вытер кровь с губ и оскалился с насмешливым презрением.

— И что ты сделаешь? Попытаешься меня остановить? Всё, что ты построил, сгорит. Твоя школа. Твои ученики. Твоя ханжеская мечта. Я убил твою драгоценную жену — и найду твою дочь. А когда найду, уничтожу последнее, что осталось от твоего наследия.

Внезапно позади него, в коридоре, раздался громкий грохот.

Я посмотрел мимо Матиаса — мимо его мёртвой жены — и увидел пламя.

Горящие балки рухнули на пол, разбрасывая вокруг искры, словно фейерверк. Огонь распространялся быстрее, чем я ожидал.

Чёртов Амир.

Он всё-таки поджёг школу.

Матиас пополз вперёд и вцепился в мои лодыжки, отчаяние исказило его перепачканное копотью лицо.

— Почему? — прохрипел он. — Почему ты так одержим желанием меня уничтожить?

Я вырвал ногу и прорычал:

— Потому что ты уничтожил меня. Ты послал Охотников за временем. Ты убил моих детей. Ты убил Зару. Ты проповедуешь добро, сам прячась во тьме, — ты худший из нас всех.

Матиас уставился на меня безумным взглядом.

— Я не убивал твоих детей! — закричал он. — Я никогда не посылал Охотников за временем!

Пламя с пугающей скоростью рвануло по коридору. Искры сыпались сверху, словно расплавленные слёзы. Густой дым валил с потолка, обвивая нас удушливыми щупальцами.

Всё горело.

Всё рушилось.

И среди пламени два чудовища стояли друг напротив друга — одно цеплялось за руины любви, другое питалось костями мести.

— Я заставлю тебя страдать! — заревел я, и мой голос прогремел сквозь огонь. — Смотри, как твой мир превращается в пепел, поглощённый тьмой и отчаянием. Я стану хозяином этого мира. Я буду править всем!

Коридор вокруг нас полыхал, огонь с жадным шипением пожирал стены. Пламя лизало дверной проём, загибаясь внутрь, словно пальцы самого ада. Дым валил густыми удушливыми клубами, и буря из огня и ярости всё теснее смыкалась вокруг нас.

Матиас закашлялся, всё ещё вцепившись в мои сапоги.

— Подумай ещё раз, — прохрипел он, голос был сорван от боли. Он вцепился в мои ноги, пытаясь подняться. — Ещё посмотрим, кто из нас останется последним.

Я зарычал и со всей силы пнул его в грудь. Его руки разжались, и он рухнул.

Я схватил его за обе ноги и потащил по каменному полу, его тело скребло по камню и билось позади меня. Он ругался, сопротивлялся, умолял — но я ничего не чувствовал.

Только рёв огня.

Только жар праведной мести.

У самого порога я остановился — лишь на мгновение, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

А затем последним чудовищным рывком швырнул его в самое пекло.

Его крик разорвал воздух.

Пламя поглотило его — одежду, плоть, лицо.

Я смотрел, не моргая, пока крики не стихли.

А потом улыбнулся.

Удовлетворённый, я позволил своему телу расплыться, очертания начали растворяться в тени, а тьма закружилась вокруг меня, словно живое существо.

Я исчез в дыму и пепле.

Куда теперь?

Найти ребёнка.

Закончить начатое.

Пусть мир узнает, какова на вкус настоящая тьма.