ПРОЛОГ
БАЛЬТАЗАР
940 год н. э.
Небо нависало тяжёлым сводом, распухшим от бурлящих грозовых туч, а я скакал домой, опьянённый восторгом победы. Я был одним из самых грозных херсиров1 в рядах викингов и без труда мог уничтожать целые полчища врагов — моя тяжёлая булава сокрушала доспехи, а боевой топор рассекал кости, словно масло. Каждое убийство, каждый крик, каждый лязг разбиваемой стали питали тень внутри меня. Я забывал, кем был. Становился тем, кого создала тьма. Насилие придавало смысл моему проклятому существованию.
Адреналин бурлил в крови, пока я вновь и вновь прокручивал в памяти залитый кровью хаос битвы. Мы сражались с Охотниками за временем — безжалостным орденом, одно название которого навевало мысли о беспощадной смерти. Во главе со своим печально известным предводителем Хроносбейном они дрались, словно загнанные в угол звери, яростно и жестоко, готовые на всё ради победы. Но в конце концов победа осталась за нами: наши клинки блестели от их крови, а в сердцах всё ещё гремел ритм битвы.
Я перевел коня на рысь, и вдруг по позвоночнику полоснул ледяной озноб, заставив кожу покрыться мурашками, несмотря на бледное зимнее солнце. Дурное предчувствие нависло надо мной, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться бурей. Внутри всё скрутило от необъяснимой уверенности: привычный мне мир вот-вот рухнет, а я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить.
Я пытался заглушить мысли, скребущиеся на задворках сознания. Я построил жизнь, исполненную чести — по крайней мере, так я себе говорил. Но в последнее время тяжесть этой иллюзии становилась невыносимой. Кем я был под всей этой кровью и славой? Было ли у меня предназначение за пределами поля боя? Или всё это время я лгал самому себе? Вопросы гнили внутри, лишая меня сил. И в тишине больше всего на свете я боялся услышать ответы.
Вдалеке мерцал фьорд2 Хейвеншилд, его воды ловили свет и блестели, словно отполированная сталь. Вдоль берега раскинулись дома и оживлённые лавки моей прибрежной деревни. Хейвеншилд процветал благодаря рыбной ловле и торговле — шумный порт связывал нас с соседними поселениями через волны и ветер.
Путь был долгим и изнурительным, но, поднявшись на вершину холма, я почувствовал, как сердце наполняется теплом. Внизу, посреди долины, стоял мой любимый дом — длинный дом, который я построил собственными руками, наше с семьёй убежище. Грудь распирало от непоколебимой гордости. И всё же по позвоночнику снова пробежал тот самый зловещий холодок, словно призрачный коготь провёл по каждому позвонку. Я отмахнулся от него.
Когда я направил коня вниз по склону, меня встретила картина, от которой потеплело на душе: из дома выбежали мои пять дочерей, их лица сияли от радости. Звонкий смех разнёсся по морозному воздуху. Я молча кивнул нашему конюху Хокону — золотоволосому кудрявому парнишке с румяными щеками и вечным пятном грязи на носу, — и тот тут же поспешил принять у меня поводья.
Я спешился, и маленькая Фрейя тут же бросилась мне в объятия. Я подхватил её на руки и принялся осыпать поцелуями румяные щёчки, пока она заливисто смеялась, и её смех согревал, словно весна. Солнечные лучи играли в её светлых косичках, превращая их в золотые нити.
Остальные девочки окружили меня, смеясь и наперебой ласкаясь, хватаясь за моё шерстяное пальто, свободные штаны и даже за пальцы. Каждый из них украшали золотые кольца с выгравированными древними рунами и узорами из викингских узлов — обереги, дарующие защиту и силу.
Я улыбнулся дочерям, и сердце переполнила такая яростная любовь, что я едва не опустился на колени. С двадцати одного года я был воином, закалённым огнём и кровью. Битвы были всем, что я знал, — пока не появились они. Благодаря дочерям я обрёл смысл жизни за пределами поля боя. Я отдался отцовству с тем же рвением, с каким прежде отдавался войне, с удовольствием рассказывая о набегах и приключениях маленьким девочкам с горящими глазами, которые ничего не знали об ужасах, скрывавшихся за этими историями.
Присев, я поставил младшую на землю. И они тут же облепили меня — обнимали, целовали, цеплялись за руки и ноги, хихикая и осыпая вопросами, которые летели один за другим, словно стрелы.
— Где ты был?
— Что ты видел?
— Ты привёз нам подарки?
Я усмехнулся и похлопал по кожаному мешочку на боку.
— Возможно, здесь найдётся для вас пара сюрпризов.
Но даже когда вокруг звенел их смех, в моём сознании промелькнула тень — кровь на снегу, крики умирающих мужчин, густой медный запах смерти в воздухе. Мне почудился шёпот Одина — тихий и холодный, словно призрак, коснувшийся моего уха.
Я прогнал это видение и сосредоточился на сиянии в глазах своих детей.
— Покажи! Покажи! — хором закричали они.
— Ещё не время, — с улыбкой ответил я, снова прижав их всех к себе, а затем отпуская одну за другой.
Наконец высвободившись из их нетерпеливых объятий, я прошёл в самое сердце нашего дома. От очага исходило тепло, а воздух был наполнен ароматом жареного мяса. Там, ожидая меня с тихой улыбкой, стояла моя жена Зара. Она приготовила ужин в честь моего возвращения, и дети быстро расселись вокруг стола, ёрзая от нетерпения в ожидании моих рассказов.
Я поставил сумку возле очага, рядом с оружием, которое Хокон уже принёс туда. Затем пересёк комнату, подошёл к Заре и увлёк её в поцелуй, заставивший весь мир исчезнуть.
Она тихо, прерывисто рассмеялась, и я почувствовал её улыбку на своих губах.
— Мне нужно заняться ужином, любовь моя.
— А мне нужно заняться тобой, — пробормотал я, игриво потянув за край её туники. — Слишком уж долго мне пришлось ждать.
Зара шлёпнула меня по рукам, хотя в её глазах мелькнул озорной огонёк, когда она покосилась на детей.
— После того как уложим их спать, Бальтазар, — прошептала она. — Тогда я исполню все твои желания… в нашей постели.
Из моего горла вырвалось низкое рычание, когда я наклонился и игриво прикусил её за шею.
— Бальтазар! — взвизгнула она, смеясь и шлёпнув меня.
Позже, собравшись за столом, я рассказывал о жестоких битвах и невероятных победах. Дети ахали и восторженно восклицали, широко распахнув сияющие от изумления глаза. Я повествовал о дерзких побегах, кровавых набегах, отважных воинах и хитрых врагах, а они жадно впитывали каждое слово, словно мёд.
Я рассказывал им о путешествиях в далёкие земли — о странных обычаях, диких зверях и укладе жизни народов, совсем не похожих на нас. Говоря, я надеялся, что они чувствуют себя так, словно скакали рядом со мной, встречали опасность лицом к лицу и разделяли со мной славу побед. Я надеялся, что благодаря моим историям частичка меня будет жить в них.
Напоследок я рассказал о последней битве — о том, как в одиночку сошёлся с правой рукой предводителя врагов и одолел его одной лишь силой духа и сталью. Дети захлопали и радостно закричали, а Зара сияла, глядя на меня, и с тихой гордостью накрыла мою руку своей.
— Ну же, мои дорогие, — сказала она, поднимаясь. — Уже поздно.
— Нет! — запротестовала Фрейя, надув щёки. — Ещё папиных историй! И подарки от папы!
— Утром, моя сладкая, — тихо рассмеялся я, поднимаясь и подхватывая на руки Фрейю и Тове.
Зара собрала остальных троих, и вместе мы отправились к спальному месту — уютному уголку с приподнятыми лежанками, устланными толстыми мехами. Дети забрались в постели и тесно прижались друг к другу, словно волчата, переплетясь руками и ногами, а их смех постепенно сменился зевками.
— Ты опять уедешь? — спросила Ревна, и из-под мехового одеяла её голос прозвучал совсем тихо. — Мы всегда так скучаем по тебе, когда тебя нет.
— Не думаю, — пробормотал я, проводя рукой по её шелковистым кудрям.
— Ура! — воскликнула Астрид. — Папа остаётся!
— На какое-то время, — сказал я, подтыкая одеяло ей под подбородок.
Когда дети уснули, мы с Зарой вернулись в главный зал. Мы устроились перед очагом, огонь отбрасывал блики на меховой ковёр, а тепло окутывало нас, словно плащ.
— Я рада, что твой набег прошёл удачно, — тихо сказала она, взяв меня за руку.
— Славная была битва, — ответил я. — А чем ты занималась, пока меня не было? — Я поднёс её пальцы к губам и поцеловал каждый по очереди.
Она отвела мои косы от лица и погладила меня по челюсти.
— Скучала по тебе. А чем, по-твоему, я ещё занималась?
В её словах звучала нежность, но за ней таилась тень.
— Я тоже по тебе скучал, — сказал я, большим пальцем рисуя сердечко на её порозовевшей щеке. — Но уверен, ты не только тосковала по мне, — добавил я с дразнящей улыбкой.
— Конечно, — с лёгким смешком ответила она. — Я лечила больных. Присматривала за детьми. За скотом. За садами… Когда тебя нет, дел всегда слишком много.
Её улыбка померкла, а между бровей залегла едва заметная складка.
Я разгладил её большим пальцем.
— Что тебя тревожит, любовь моя?
Она замешкалась, а затем выдохнула:
— Некоторых пациентов мне не удалось спасти. — Она помолчала. — Мне пришлось убить их… и вдохнуть их души.
Зара, как и я, была тьмой.
Никто из нас до конца не понимал проклятия, которое мы несли, — мы знали лишь, что оно требовало крови. Чтобы выжить, ей приходилось убивать. И хотя она ненавидела это, ей приносило утешение прекращать страдания тех, кого уже невозможно было спасти. Она исцеляла всех, кого могла. Остальных… милосердно провожала в загробный мир, окутывая их смерть тенью.
— Не терзай себя чувством вины, — мягко сказал я. — Мы делаем то, что должны. Ты прекращаешь мучения тех, кого уже не спасти. Избавляешь их от бессмысленных страданий. А я… — Я пожал плечами. — Я убиваю тех, чьи жизни не стоят того, чтобы их проживать.
Я подполз к своей сумке у очага и достал привезённый для неё подарок, завёрнутый в мягкую кожу. Вернувшись к Заре, я вложил свёрток ей в ладони и прижал их к её сердцу.
Её глаза засияли, когда она развернула кожаный мешочек и достала ожерелье — рубин и лунный камень мерцали рядом, словно кровь и лунный свет.
— Ох! Какое красивое!
— Позволь, — пробормотал я, заходя ей за спину и застёгивая тонкую золотую застёжку у неё на шее.
Но стоило моим пальцам коснуться её кожи, как в сознание без предупреждения ворвалось мрачное видение. Это ожерелье — именно это — обвивало шею другой женщины, незнакомки. Её глаза сияли, словно угасающие звёзды, источая тьму, которая была глубже самого Хельхейма. У меня перехватило дыхание. Видение исчезло так же внезапно, как появилось.
Откуда это взялось?
Я заставил себя отбросить эту мысль, цепляясь за настоящее — за Зару, мою жену, мою тень и мой свет.
Я благоговейно поцеловал её в шею, а затем развязал платок, которым она покрывала медово-золотистые волосы. Они рассыпались по плечам тёплым шёлком.
— Бальтазар, — выдохнула она, когда я потянулся к фибулам, скреплявшим её платье-фартук. Пальцы нащупали прохладный металл, и я начал расстёгивать их одну за другой.
Я снял с неё платье, обнажив мягкую льняную тунику, облегавшую тело словно вторая кожа. Кончики моих пальцев скользнули под вырез, очертили тонкие выступы ключиц, а затем опустились ниже, к тёплой впадинке у основания горла. Я не прикасался к ней несколько месяцев — долгих месяцев мучительного, свирепого желания. Но сегодня я не хотел набрасываться на неё, словно дикарь. Сегодня я хотел наслаждаться ею — медленно, не торопясь, пока каждый сантиметр её тела не задрожит подо мной.
Я стянул тунику через её голову, обнажая золотистую кожу, которая мерцала в свете огня, словно медовый шёлк. Мои ладони заскользили по её телу, оглаживая округлости груди и мягкий живот. Я чувствовал, как поднимается и опускается её грудь, как подрагивают мышцы от желания, разгоравшегося между нами.
Зара с тихой настойчивостью потянулась к моему поясу, её пальцы слегка дрожали, пока она расстёгивала пряжку. Она сняла тунику с моих плеч, задержав ладони на груди, а затем опустила их к поясу моих штанов. Её руки скользнули под ткань и коснулись моего твердеющего члена, пока она развязывала шнурок. Я тихо застонал и избавился от одежды. Поднимаясь, она провела ладонями вдоль моих бёдер и остановилась совсем близко, не отрывая взгляда от моих глаз, а её тёплое дыхание касалось моей кожи.
Я приподнял её лицо и впился в губы обжигающим поцелуем. Наши рты жадно слились, языки переплелись. Мои руки исследовали её тело — настойчиво, но с благоговением, заново изучая каждый изгиб, каждое чувствительное место, которое я помнил и так отчаянно жаждал вновь открыть для себя. Я обхватил её груди и принялся ласкать соски, пока они не затвердели под моими ладонями. Зара ахнула и выгнулась навстречу мне, впившись пальцами в мою спину.
Я осторожно уложил её на кровать. Грязно-светлые волосы разметались вокруг головы спутанными солнечными лучами — дикие, непокорные и прекрасные в своём беспорядке. Затем я опустился на колени, прокладывая поцелуями и языком греховную дорожку вниз по её животу, вдоль бёдер, пока не оказался между её ног. Я развёл их руками, открывая её влажный горячий жар, и лишь на мгновение поднял взгляд, чтобы увидеть огонь в её глазах, прежде чем припасть к её лону.
Она застонала — тихо, прерывисто, — когда мой язык заскользил между её складок, когда я лизал и посасывал её, пока она не начала извиваться, запутав пальцы в моих волосах и прижимая меня к себе. Я пожирал её, всё сильнее разжигая удовольствие, пока она не задрожала, задыхаясь и умоляя о большем.
Когда я поднялся и вошёл в неё, она судорожно ахнула, обхватив меня ногами и впившись ногтями в спину. Поначалу я двигался глубоко и неторопливо, наслаждаясь тем, как она сжималась вокруг моего члена, как с каждым толчком у неё перехватывало дыхание. Затем быстрее, жёстче, пока мы окончательно не потеряли контроль и нами не завладело желание.
Мы двигались вместе в ритме, древнем, как само время, — прижимались друг к другу, задыхались, стонали имена друг друга в освещённой огнём темноте. Её тело таяло под моим, а я увлекал нас всё выше, за грань рассудка, к оргазму, который разбил вдребезги все мысли и вышиб воздух из лёгких. В этот миг не существовало ничего, кроме неё и отчаянной, мучительной потребности удержать её рядом.
Но даже в жаре нашего единения сквозь мои мысли, словно дым, тянулись нити тьмы. Кровь, брызгами разлетающаяся по свежему снегу. Вонь обгоревшей плоти. Искажённые мукой лица. Я врывался в Зару с первобытной яростью, крепко сжимая её бёдра и прижимаясь к ней всем телом, словно она была последней нитью, связывающей меня со здравым рассудком. Каждый толчок был отчаянным, необузданным — мольбой, криком. Я не мог её потерять. И не потеряю.
Напряжение было невыносимым. Прекрасным. Пугающим.
С каждым её прерывистым стоном, с каждой дрожью тела подо мной я всё ближе подходил к краю забвения. Раствориться в ней означало хотя бы ненадолго сбежать от преследовавшего меня безумия.
Но тени сгущались.
Я мысленно отругал себя. Эти мысли, эти подкрадывающиеся кошмары были ложью. Иначе и быть не могло. Иллюзии, впивавшиеся когтями в самые дальние уголки моего сознания. Я отказывался им поддаваться. Не здесь. Не рядом с ней.
Когда мы достигли пика наслаждения, мы закричали одновременно — хрипло, необузданно. Рядом потрескивал огонь, а мы обессиленно рухнули на постель, задыхаясь, покрытые испариной и переплетённые руками и ногами. Её тепло возвращало меня к реальности. Некоторое время мы просто лежали, наслаждаясь послевкусием, а тишину нарушали лишь потрескивание и тихий шёпот пламени да едва слышный шелест кожи о мех.
Спустя какое-то время я прошептал:
— Мне нужно восстановить силы.
Губы Зары изогнулись в понимающей улыбке.
— Мне тоже. Где будем охотиться?
Я лениво пожал плечами, проводя рукой по её бедру.
— В соседней деревне. Возле причалов всегда останавливаются какие-нибудь незадачливые путники. С детьми всё будет в порядке. Хокон присмотрит за домом.
Мы поднялись и принялись одеваться, одну вещь за другой, неохотно покидая уютный кокон, который создали вокруг себя.
Зара разгладила тунику по изгибам тела, и на её лице появилась тень, за которой скрывалась не просто усталость.
— Хотела бы я знать больше, — пробормотала она. — О том, кто мы… что мы такое. Всё, что нам известно, — мы появились на свет такими и, чтобы выжить, должны убивать.
— А теперь мы убиваем, чтобы защитить свою семью, — сказал я, натягивая штаны. — Их ожерелья… они ведь по-прежнему в безопасности?
Зара кивнула.
— Надёжно висят у них на шеях. Спрятаны под туниками — никто их не увидит.
Я шумно выдохнул через нос и кивнул. Я по-прежнему не понимал, почему наши дети родились с этими странными подвесками в форме кинжалов — холодная сталь лежала у них на горле с самого мгновения появления на свет. Мы с Зарой уже давно перестали пытаться найти этому объяснение. Тайна так и оставалась неразгаданной, тяжёлой и безмолвной.
— Пойдём.
Мы вышли в ночь, усыпанную бесчисленными звёздами, сели на моего коня и направились к деревне. Ни в одном окне не горел свет. Дома утопали во тьме, словно всё поселение затаило дыхание.
Мы двигались подобно теням, выслеживая тех, кого никто не станет оплакивать: бродяг и пьяниц, тех, о ком поговаривали, будто они избивают жён или детей, тех, чья жестокость оставляла за собой череду сломанных жизней, — неисправимых. Когда мы насыщались, сквозь нас прокатывался знакомый прилив силы — тёмный экстаз выживания. Души стекали по нашим глоткам, словно тёплый дым, и на краткий миг мы чувствовали себя непобедимыми.
Но по дороге домой опьянение силой начало угасать. Мой конь осторожно ступал по извилистой дороге, его копыта глухо ударяли о землю. Я оглянулся через плечо и заметил печаль на лице Зары.
— Что случилось, любовь моя? — тихо спросил я.
Она смотрела прямо перед собой, и её голос звучал тихо и напряжённо.
— Я бы хотела, чтобы нам не приходилось убивать. В последнее время… мне нужно отнимать жизнь каждый день, чтобы чувствовать себя полноценной. Чтобы выжить.
Я не мог сказать ничего, чего мы уже не говорили друг другу. Я знал, как она выбирала своих жертв: тех, кто был слишком болен, чтобы их исцелить, слишком сломлен, чтобы их спасти, тех, кто уже медленно угасал. Она называла это милосердием. Возможно, так оно и было. А возможно, и нет.
Вместе мы убивали чудовищ. Порочных. Тех, кто никому не был нужен.
И всё же истина оставалась неизменной: если мы не будем поглощать души, то зачахнем и умрём.
Поэтому мы продолжали убивать.
Потому что должны были.
Это был жестокий урок, который я усвоил в тот самый миг, когда впервые пришёл в сознание молодым мужчиной, а моё обнажённое тело беспомощно носило по безжалостным волнам океана. В голове царила пустота, все воспоминания исчезли, и лишь одно слово эхом звучало в этой пустоте — Бальтазар.
Растерянный. Отчаявшийся. Изголодавшийся.
Повинуясь инстинкту и мучительной потребности, которая была куда сильнее обычного голода, я выбрался на изрезанный острыми камнями берег. Именно тогда я узнал правду о том, кем являлся: не человеком, во всяком случае, не полностью, а хищником — существом, рождённым вдыхать души и проклятым вечно жаждать сущности мёртвых.
Никакая пища не могла меня насытить. Ни мясо, ни фрукты, ни питьё. Даже кровь животных. Лишь человеческие души могли заглушить ненасытную пустоту внутри меня.
А теперь, когда рядом была Зара и у меня появились пять дочерей, чей смех озарял мою жизнь, эта истина стала ещё тяжелее.
Если мы умрём, защищать их будет некому. Некому будет объяснить им, что за клинки висят у них на шеях. Некому оградить их от чудовищ этого мира — или от того, во что однажды могут превратиться они сами.
Поэтому я продолжал убивать, потому что у меня не было выбора.
Потому что мои дочери значили для меня всё.
Потому что для такого существа, как я, любовь была выкована в крови.
Прошло несколько недель, прежде чем меня призвали в очередной набег. Видения тьмы и надвигающейся гибели, некогда преследовавшие меня, исчезли, и я списал их на отголоски нашей последней жестокой схватки с Охотниками за временем.
— Пожалуйста… позволь мне пойти с тобой, — взмолилась Зара.
Я удивлённо поднял голову. Она стояла передо мной в главной комнате и сжимала мою тунику, пока я, присев у огня, точил оружие. Ритмичный скрежет камня о сталь стих.
Я приподнял бровь и обмотал рукоять боевого топора свежей кожей, стараясь не закрыть защитные руны, которые выжег на дереве. Они были не просто символами. Они были молитвами, высеченными болью.
— Нет. — Я приподнял топор, привычным движением проверяя хват. В руке он лежал идеально — сбалансированный, смертоносный. Готовый косить целые армии.
— Пожалуйста, любовь моя. — Её голос дрогнул, а пальцы крепче сжали мою руку. В глазах заблестели слёзы. — За последние недели мы стали так близки. Пожалуйста… возьми меня с собой. Я не хочу это потерять. Не хочу потерять тебя.
Я встретил её твёрдый взгляд и взял за руку. Поднёс дрожащие пальцы к губам и нежно поцеловал.
— Наша связь нерушима, — прошептал я с непоколебимой уверенностью. — Тебе никогда не придётся бояться, что ты меня потеряешь. По-настоящему — никогда.
И всё же она продолжала дрожать.
Я поднялся, притянул её ближе и коснулся губами её губ — сначала нежно, а затем всё настойчивее. Я целовал её, пока она не обмякла в моих объятиях, пока дрожь не утихла, а дыхание не стало глубже. Я вложил в этот поцелуй всё, что чувствовал, — любовь, преданность и мучительную боль от осознания, что мне придётся оставить её здесь.
И лишь когда наши энергии пришли в гармонию, переплетясь, словно нити единого полотна, я отстранился.
— Теперь тебе лучше? — пробормотал я, проводя большим пальцем по её щеке.
— Немного, — выдохнула она. Её щёки раскраснелись, глаза блестели.
— Всё будет хорошо, — пообещал я.
Но она покачала головой, и отблески огня заплясали в её золотистых волосах.
— Я больше не могу так жить, — прошептала она. — Ты уходишь на недели, иногда на месяцы, а я остаюсь одна и со всем справляюсь сама. Мы должны выяснить, кто мы… и почему нас создали такими. Нам нужно знать.
Зара яростно вцепилась в мою тунику, ногти впились в ткань.
— Мы не можем оставаться здесь и притворяться, будто всё в порядке, — отчаянно прошипела она. — Наши дети заслуживают правды. Мы заслуживаем правды. Мы должны выяснить, кто мы такие, — пока не стало слишком поздно.
Она не отрывала от меня глаз, умоляя понять её, услышать.
— Я найду кого-нибудь, кто присмотрит за ними и защитит их, пока мы будем искать ответы. Пожалуйста, Бальтазар. Доверься мне.
Её пальцы сжались на моей груди, и в каждом движении чувствовалась отчаянная настойчивость.
— Нет, — сказал я, отводя её руки. — Уезжать небезопасно. Нам следует и дальше жить так, как мы жили до сих пор. Защищать их. Не привлекать к себе внимания.
— Какой же ты упрямый! — огрызнулась она, отступая на шаг. — С каждым днём становится всё тяжелее. Мы убиваем, чтобы выжить, а они — нет. Нашим дочерям не нужно питаться так, как нам. Неужели ты не понимаешь, что это что-то значит? — Её голос дрогнул. — Мне нужны ответы. И каждый раз, когда мы приближаемся к разгадке, ты снова исчезаешь.
Я ничего не ответил. После долгой паузы снова опустился на колени, взяв точильный камень. Он размеренно скользил по лезвию с резким скрежетом, заполнявшим пространство между нами, словно предостерегающий бой барабана.
И тут меня накрыло.
По позвоночнику пополз холод. Руки покрылись мурашками. Видения вернулись — обрывки теней просачивались в сознание. Что-то изменилось. Я повернулся к окну.
Деревья за ним раскачивались в неестественном ритме, а листья шелестели на ветру, словно шептали на каком-то древнем языке. С самим воздухом было что-то не так — он стал густым и тяжёлым, как за мгновение до того, как молния расколет небо.
Внутри всё сжалось.
Что-то приближалось.
Что-то неостановимое.
Зара плотнее запахнула на стройной фигуре накидку. Её голос смягчился, но решимости в нём не убавилось.
— Я больше не могу так жить. Не могу уходить на охоту и оставлять детей. И не могу больше смотреть, как ты снова и снова уходишь на войну, пока у нас по-прежнему нет никаких ответов.
Я уставился на неё.
С чего вдруг всё это?
Она никогда прежде так себя не вела — никогда не была настолько яростной и испуганной. Это было не просто раздражение. Здесь крылось нечто большее. Буря назревала не только снаружи… но и внутри неё.
— Ты ведь не забыла о нашем конюхе Хоконе? Он ответственный парень, — сказал я, вновь размеренно проводя камнем по стали.
— Что? Нет, конечно же нет! — ответила Зара, хотя её взгляд метнулся в сторону, и на лице промелькнуло чувство вины. — Но Хокон не родитель, Бальтазар. Он ещё совсем мальчишка. Он не знает, как правильно воспитывать детей и присматривать за ними.
Я замер, удерживая точильный камень над блестящим лезвием.
— Но ты ведь просишь его лишь присмотреть за ними, пока они спят. Неужели это так сложно?
Она не ответила. Последовавшее молчание было холодным и намеренным.
— Неважно, — пробормотала она, вскинув руки, а затем отвернулась от меня. — Мне нужно готовить ужин.
Я смотрел ей вслед, не понимая, откуда вдруг взялся этот холод между нами.
— Сегодня мне ужин не понадобится, — крикнул я ей вслед. — Я пойду выпивать с остальными.
Она даже не обернулась.
— В этой семье есть и другие, кому нужно есть, — резко бросила она и направилась к шкафу с припасами. Её короткий обжигающий взгляд ещё долго стоял у меня перед глазами, даже когда она отвернулась.
Таверна гудела от празднования, воздух был густым от дыма, смеха и запаха пролитого эля. Я сидел за одним из длинных деревянных столов, а по плетёным, обмазанным глиной стенам плясали отблески пламени из ревущего за моей спиной очага. Огонь отгонял ночной холод, пока мы с моими боевыми товарищами пили, давно переступив грань здравого смысла и всякой меры.
— За победу! — проревел я, высоко подняв кружку.
— За то, что мы надрали им задницы! — гаркнул в ответ Рагнар.
Грянули хохот и одобрительные крики, кружки и рога для питья столкнулись с грохотом, а эль выплеснулся через края, заливая потрёпанную древесину стола.
Я осушил кружку одним махом и с удовлетворяющим глухим стуком опустил её на стол.
— Трактирщик! — крикнул я. — Всем ещё по одной!
Раздалась новая волна радостных возгласов. Хозяин кивнул из-за грубо сколоченной стойки, обошёл её с кувшином шириной едва ли не с его торс и двинулся вдоль стола, наполняя кружки пенистым золотистым элем. А я тем временем обменивался со своими воинами оскорблениями и хвастливыми байками, и наш смех разносился по каменным стенам.
Тут дверь таверны со стоном отворилась, петли пронзительно взвизгнули, словно ржавое железо скребло по камню. Я повернулся, ожидая увидеть Лейфа или Бьорна, вваливающихся внутрь с холода.
Но на пороге появилась Зара.
Её золотистые волосы дикими, распущенными волнами ниспадали на плечи, а отблески огня скользили по изгибам тела под облегающим платьем, почти ничего не оставлявшим воображению. На мгновение с её появлением за столом воцарилась тишина, а затем мужчины разразились похотливыми свистами и пьяными выкриками.
— А где остальные жёны? — прогрохотал Ивар с ухмылкой.
— А где шлюхи? — добавил Торстейн, вызвав новый взрыв громогласного хохота.
Смеялись все.
Все, кроме меня.
Я вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось в груди, и поспешил к ней.
— Что случилось? С детьми всё в порядке?
Зара прижала тёплую ладонь к моей щеке. Её улыбка была нежной, но в глазах поблёскивало нечто более тёмное.
— Расслабься, любовь моя, — сказала она. — Я поступила так, как ты предложил. Хокон согласился присмотреть за девочками. — Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моего уха. — Я подумала, что перед твоим отъездом мы могли бы разделить ещё одно последнее убийство.
Мой взгляд скользнул к воинам — ещё недавно их лица были пьяными и беззаботными, но теперь в них появился едва заметный интерес. Догадаются ли они о чём-нибудь, когда завтра обнаружат очередное тело? Впрочем, большинство будет страдать от такого похмелья, что едва вспомнит собственное имя, не говоря уже о том, чтобы сопоставлять какие-то факты. К утру мы все двинемся к кораблю, пришвартованному во фьорде Хейвеншилд, полумёртвые после попойки.
Я заставил себя ухмыльнуться и обнял её за плечи, стараясь, чтобы напряжение не прозвучало в голосе.
— Трактирщик! — крикнул я. — Самого крепкого пойла — для самой особенной ночи!
Снова раздались радостные возгласы — выпивка и шум легко отвлекли мужчин.
Часы пролетели в тумане смеха и пролитого эля. Когда больше половины воинов уже лежали, уронив головы на стол и погрузившись в пьяное забытьё, мы с Зарой тихо поднялись. Тем, кто ещё держался на ногах, я бросил несколько невнятных прощальных слов. Они лениво подняли кружки, провожая нас, слишком одурманенные выпивкой, чтобы задавать вопросы.
Снаружи холодный ночной воздух ударил в лицо, словно ледяная пощёчина. Я продолжал улыбаться, скрывая за этой улыбкой нарастающий в груди голод.
Вместе мы растворились в тенях деревни.
И с каждым шагом по окутанным туманом улицам мы охотились.
Мы нашли себе пропитание среди путников — тех, кто причалил к берегам Хейвеншилда в поисках тепла, не подозревая, что у самой ночи есть зубы.
Мы поглощали души, пока не насытились и голод наконец не стих. Я помог Заре забраться на моего коня, и она прижалась к моей спине, пока мы ехали через спящую деревню. Копыта глухо стучали по земле под усеянным звёздами небом. Меня охватило редкое чувство покоя — неожиданное, но приятное.
Несмотря на то что прежде я противился её желанию пойти со мной, теперь был благодарен за эту ночь, за нашу близость, за связь, вновь скреплённую кровью. Зара была для меня всем — родственной душой, женой, матерью моих детей. Нас связывало нечто более тёмное, чем любовь, нечто более древнее, чем сама судьба. Иногда эта тьма обращалась внутрь, и тогда мы обрушивали её друг на друга в дикой, исступлённой страсти. Но один вопрос преследовал нас всегда: кто мы такие? Зачем мы существуем?
Мы не были людьми.
Это я знал наверняка.
Когда вдали показался наш длинный дом, ледяной ужас хлынул по венам.
А затем Зара закричала.
Из разбитых окон валил густой дым. Пламя лизало стены, словно змеиные языки, пожирая построенный нами дом — комнату за комнатой, каждую священную для нас часть. Запах горящего дерева ударил в лицо, словно кулак.
Я пришпорил коня, сердце колотилось, а крик ярости застрял в горле.
Добравшись до двора, мы спрыгнули с седла.
Хокон лежал, раскинувшись на траве, со стрелой, глубоко вошедшей в грудь. Его безжизненные глаза смотрели в небо — широко распахнутые, немигающие, словно он увидел приближающуюся смерть и молча её принял.
Из горящих развалин выбегали налётчики из враждебного клана — знакомые лица, мужчины, с которыми когда-то я сражался бок о бок, а позже — друг против друга. В руках они тащили наши припасы, еду, всё, чем мы жили.
Я не думал. Просто двинулся.
Выдернул кинжал из-за пояса и вонзил его в грудь ближайшему мужчине, прежде чем тот успел среагировать. Он судорожно вдохнул, захлебнулся кровью и рухнул.
Зара издала дикий боевой клич и всадила клинок в другого, её глаза пылали.
И тут сквозь отсветы огня скользнула тень.
Из дверного проёма нашего охваченного пламенем дома вышла высокая фигура.
Хроносбейн.
Его ухмылка была словно высечена изо льда и жестокости. А на руках он держал одну из моих дочерей.
Мёртвую.
Он шагнул вперёд, дым клубился за его спиной, словно плащ, и бросил Тове к моим ногам, будто она ничего не значила.
У меня перехватило дыхание.
Мир остановился.
И всё внутри меня взорвалось пеплом и яростью.
Охваченный ужасом, я рухнул на колени. Руки дрожали, когда я прижал безжизненное тело дочери к груди. Из горла вырвался гортанный звук — сырой, первобытный. Горячие слёзы текли по лицу, смешиваясь с копотью и потом, пока ярость, густая и расплавленная, не хлынула по венам, заставляя меня гореть изнутри.
— Моя Тове… — прошептал я в её волосы, чувствуя, как быстро уходит оставшееся тепло. Я осторожно положил её позади себя, подальше от взгляда чудовища, закрывая от его жестоких глаз. Дрожащими пальцами опустил ей веки. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.
Затем я поднялся, и внутри меня бушевала буря.
Я повернулся к нему — к самопровозглашённому Охотнику за временем, к убийце, стоявшему среди руин моей жизни.
— Я слышал истории о тебе, — прорычал я. — О твоих деяниях — жестоких, мерзких, порочных. Ты носишь их, словно доспехи. Убиваешь невинных, как паразитов, будто какая-то извращённая сила шепчет тебе на ухо о смерти. Я видел, как ты рубишь солдат, словно они муравьи под твоим сапогом.
Хроносбейн презрительно усмехнулся.
— А я наблюдал за тобой, Бальтазар. За тобой и твоей драгоценной женой — чудовищами в человеческой шкуре. Вы пожираете души невинных, чтобы продлить свои порочные жизни.
Его губы растянулись, обнажая острые, словно кинжалы, зубы, блеснувшие в свете огня.
— Мы — ваша расплата. Мы — Охотники за временем. А ваши дети? Они — Связанные временем. Значит, они наша добыча.
Он поднял над головой сверкающий клинок, готовясь нанести удар.
Но я оказался быстрее.
С рёвом я вонзил кинжал ему в живот по самую рукоять и резко провернул.
Он судорожно втянул воздух, рот распахнулся от потрясения. Из губ хлынула кровь, внутренности полезли наружу из рваной раны. Он рухнул на колени, широко распахнув глаза от неверия, а из его руки выскользнули четыре ожерелья моих дочерей и с глухим звоном упали на землю, словно погребальный колокол.
— Нет! — выдохнул я и бросился вперёд, собирая ожерелья в ладони.
Я развернулся и ринулся в охваченные огнём развалины, прижимая их к груди, словно молитву — словно обещание, которое всё ещё надеялся исполнить.
Внутри дым забивал лёгкие и резал глаза. Я спотыкался о рухнувшие балки и тлеющие останки нашего дома — нашей жизни. Пламя лизало стены. Пепел кружил в разрушенном помещении, словно снег.
И тогда я увидел их.
В дальнем углу, прижавшись друг к другу так, будто они просто уснули, лежали обугленные тела трёх моих дочерей.
— Мои дети! — закричал я, и этот страшный звук вырвался из самой глубины моей души. — Нет! Нет… пожалуйста!
Я рухнул на колени. Жар обжигал кожу, пока я склонился перед ними. Дрожащими руками я подобрал каждой ожерелье, которое принадлежало именно ей.
— Это Тове, — прошептал я. — Я верну его ей, когда снова окажусь рядом. Это Ревны… Астрид… Меи…
Я бережно положил ожерелья на их почерневшие груди, а мои губы дрожали, шепча молитвы Фольквангру3: пусть богиня примет вас, пусть убаюкает вас в покое. Затем дрожащими большими пальцами я закрыл им глаза.
После этого я резко вскочил на ноги, лёгкие горели от дыма и боли.
— Фрейя! — заревел я. — Где ты? Папа здесь! Можешь выходить — папа здесь, чтобы тебя защитить!
Слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я обыскивал тени, отбрасывая ногами обломки и снова и снова выкрикивая её имя.
Но её нигде не было.
Во имя могучего грома молота Тора… ей было всего три года. Такая маленькая. Такая невинная. Где она могла быть?
Позади меня Зара, пошатываясь, вошла через дверной проём. Её лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Её взгляд метнулся к разрушенному дому, к телам.
— Где Фрейя? — закричал я сорванным голосом. Я обвиняюще ткнул в неё пальцем. — Это твоя вина! Ты никогда не слушаешь! Тебе нужно было остаться дома!
Она застыла.
Её тело задрожало, ладони поднялись к губам, но ни звука не последовало — лишь судорожное дыхание и ужас в глазах.
Затем руки опустились.
И на её лице появилось нечто более тёмное.
— Как ты можешь так говорить, Бальтазар? — Голос Зары сорвался, дрожа под тяжестью горя. — Как ты можешь винить меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? Найти ответы, узнать, кто мы такие? Но ты… чёртов упрямец… отказался меня слушать!
Слова хлынули из неё, словно буря.
— И теперь… теперь ты обвиняешь меня в том, что мои дети мертвы? — Её голос дрожал. — Я люблю тебя. Боги, как же я тебя люблю. Я хотела всего одну ночь. Одну последнюю ночь с тобой. Хотела убедить тебя остаться с нами. И за это, за это мои малыши мертвы. А ты стоишь здесь и обвиняешь меня так, будто это я сама поднесла огонь.
Слёзы лились по её щекам, а рыдания разносились под звёздным небом.
И вдруг между всхлипами она выдохнула:
— Мы должны найти Фрейю. Она может быть ещё жива!
Я смотрел на неё, стиснув челюсти, и мой голос был холоден, словно камень.
— Я буду её искать. А ты похорони остальных. Наши дети были бы живы, если бы ты осталась дома.
Зара дёрнулась, будто я её ударил.
— Я ушла, потому что люблю тебя! Потому что мне нужно было увидеть тебя. Потому что мы не знаем, кто мы такие, и не можем дальше жить в этой лжи!
Я сорвался.
— Мы чудовища, Зара! — заревел я, и ярость, кипевшая в груди, вырвалась наружу. — Мы всё это время притворялись цивилизованными, притворялись людьми. Но в самой своей сути? Мы отвратительны.
Её лицо исказилось от боли.
Но я уже не мог остановиться.
— Мы потеряли их из-за тебя!
Она закричала сквозь слёзы:
— Фрейя — всё, что у меня осталось!
Не думая, я оттолкнул её в сторону, и она упала на землю. Я даже не обернулся.
Снег выл вокруг меня, пока я брёл сквозь бурю, почти ничего не видя из-за слёз. Я снова и снова звал её по имени, и мой голос срывался от отчаяния.
А потом я увидел это.
Маленький розовый башмачок, едва заметный из-под снежного сугроба.
Живот скрутило. От него тянулась тонкая полоска крови, словно шрам на земле.
Паника сжала горло, и я рухнул на колени, лихорадочно разгребая снег руками.
— Фрейя! — закричал я, задыхаясь, а сердце колотилось, словно молот.
Я пошёл по кровавому следу, и с каждым шагом в ушах будто гремел гром. Лицо было мокрым — не только от снега, но и от слёз, которых я уже не замечал.
Она была где-то здесь. Должна была быть.
И я не собирался прекращать поиски.
Потому что если я потеряю и её, у меня не останется ничего, кроме тьмы.
Впереди сквозь снежную завесу появился Охотник за временем, его силуэт казался призрачным на фоне бледного света зимнего рассвета. В глазах горела дикая решимость, когда он бросился на меня, а его клинок сверкнул, словно пламя, застывшее во льду.
Сталь с яростным звоном столкнулась со сталью, и металлический грохот разнёсся сквозь метель. Я отражал его удары, каждый отдавался вибрацией в костях, от каждого я уклонялся на одном адреналине и зверином инстинкте. Мышцы горели от напряжения, дыхание вырывалось белыми облачками.
И тогда я заметил брешь в его защите.
Я вонзил кинжал ему в грудь. Из его горла вырвался влажный хрип. Глаза широко распахнулись — в них застыло потрясение и непонимание, — прежде чем тело безжизненно рухнуло в снег.
Кровь и пот тяжёлым запахом висели в морозном воздухе, пока я стоял над ним победителем.
Но внутри была лишь пустота.
И призраки прошлого.
Подгоняемый яростью, я убивал каждого чёртова Охотника за временем, который попадался мне на пути, — расправлялся с ними с холодной, почти хирургической яростью. Без колебаний. Без пощады. А затем вскочил на коня и ворвался в деревню, словно сорвавшаяся с цепи буря.
Моих детей убили. Мой дом сожгли. Моё наследие осквернили.
Кто-то предал меня.
Кто-то из моих воинов, озлобленный и завидующий моей силе? Одна из их жён, ревновавшая и ненавидевшая Зару? Или, может быть, жители деревни — голодные, отчаявшиеся и готовые продать меня за монеты или собственную безопасность?
Ярость ослепляла меня.
Пожирала изнутри.
И требовала крови.
Я позволил ей вести меня. Врывался в дома своих людей и устраивал там бойню. Одного за другим я рубил их насмерть. Воздух наполнился криками. Мольбами. Плачем. Ничто из этого не имело значения.
Завтра не будет никакого набега. Никакого союза. Никакой славы.
Только тела.
Только месть.
К восходу солнца деревня превратилась в кладбище, залитое кровью. Я возвращался домой, забрызганный багрянцем, холодный ветер хлестал по лицу, а сердце онемело от ярости и горя.
Но то, что я увидел, приблизившись к дымящимся останкам нашего дома, едва не сломило меня снова.
На поляне рядом с Зарой стоял мужчина, которого я никогда прежде не видел.
От него исходила сила — необузданная, притягательная. Она словно клубилась вокруг него грозовыми тучами, готовыми вот-вот разразиться. Высокий, поразительно красивый, властный. Он смотрел на Зару так, будто хорошо её знал, а она не отстранялась.
Ярость вспыхнула с новой силой.
Я спрыгнул с коня, кровь всё ещё стекала с моих доспехов, и стремительно направился к нему.
Без предупреждения схватил его за ворот и рванул прочь от неё.
— Отойди, блядь, от моей жены! — прорычал я, голос был словно камень и огонь. — Убирайся сейчас же — или сдохнешь на месте!
Мужчина отшатнулся, но удержался на ногах. Его взгляд оставался спокойным и непоколебимым.
— Бальтазар, стой! — закричала Зара срывающимся голосом. — Он пришёл помочь!
Я резко повернулся к ней, и ярость всё ещё грохотала в ушах, словно боевой барабан. Мои дети были мертвы — наши дети, — а я видел перед собой лишь её. Ту, что ушла. Ту, которой не было рядом, когда они нуждались в ней больше всего.
— Нам не нужна его помощь, — выплюнул я, и слова были пропитаны ядом. — Уже слишком поздно. Мои дочери лежат холодные и безжизненные. Их глаза больше никогда не откроются.
Боль пронзила меня, словно зазубренный клинок, выпуская кровь моей души на землю между нами.
— И вот этот человек появляется сейчас — после бойни, после криков, после пожара? Где он был раньше, когда наших детей вырывали из наших рук?
Я снова впился взглядом в незнакомца. Ярость сковала каждый мускул моего тела, когда я шагнул к нему.
— А может, это ты и призвал этих торговцев смертью. Как удобно — возникнуть из ниоткуда и заявить, что можешь исправить то, что уже уничтожено.
Зара встала между нами.
— Бальтазар, прекрати. Как ты можешь обвинять в таком зле человека, который пришёл нам помочь? Он не имеет никакого отношения к смерти наших детей — он лишь хочет помочь нам.
Я повернулся к ней, и мой голос был тихим, но обжигающим.
— Ты права, Зара. Это твоя вина.
Её лицо исказилось.
— Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Ты мне отвратительна. — Голос сорвался, но я не остановился. — Я больше не хочу, чтобы ты была частью моей жизни.
Зара судорожно вдохнула и отшатнулась, словно я её ударил. Её глаза наполнились болью.
— Ты мне не нужна, — холодно произнёс я. — Фрейя мертва, и это из-за тебя. Тебе обязательно нужно было увидеть меня и попрощаться. Из-за этого решения наши дети остались без защиты. Они умерли одни.
Наступившая тишина душила — густая, тяжёлая от всего того, чего мы уже не могли вернуть.
Я попятился, судорожно хватая ртом воздух, пока горе сдавливало грудь. Борода намокла, спуталась от крови и пота. Зара стояла в лунном свете — бледная, дрожащая, её кожа светилась во тьме, словно звёздный свет. Она не сводила с меня глаз, полных мучительной боли и неверия.
Тогда мужчина прочистил горло.
— Меня зовут Матиас Аластер, — негромко сказал он спокойным, но властным голосом. — И вы оба должны пойти со мной.
Он шагнул вперёд. В его глазах не было страха — лишь нечто иное: понимание, скорбь и сила.
— Я вижу боль, высеченную на твоём лице, — произнёс Матиас, не отрывая от меня взгляда. — Я чувствую твоё страдание даже отсюда. Можешь винить меня, если это хоть немного притупит боль, но клянусь тебе своей жизнью: я не причастен к смерти ваших детей. Я не призывал Охотников за временем.
Он шагнул вперёд, возвышаясь надо мной.
— Ты должен покинуть это место и пойти со мной. Здесь больше небезопасно. Я знаю, кто ты, Бальтазар. И могу тебе помочь. Помочь понять твою тьму — её предназначение, её силу. Ты сможешь начать всё заново. Построить новую жизнь, новую семью. Но этого не произойдет, если останешься здесь и позволишь вам уничтожить друг друга.
Он протянул руки — не угрожая, а предлагая помощь.
— Пойдём со мной. Позволь мне помочь тебе. Позволь помочь Заре. Сейчас вы нуждаетесь во мне сильнее, чем когда-либо.
— Нет! — заревел я, и это слово раскололо воздух, словно удар молнии. — Я тебе не доверяю и никогда не буду! Я никуда не пойду!
Я отвернулся — и увидел их.
Тове. Ревну. Мею. Астрид.
Их маленькие тела были бережно уложены, головы соприкасались в круге тишины и скорби. Вокруг них сложили поленья — кто-то, скорее всего Зара, подготовил погребальный костёр, чтобы отправить их в Фольквангр.
Обряд воина.
Разбитое сердце матери.
— Ты ничего не сможешь сказать, чтобы заставить меня захотеть понять, кто я такой, — прорычал я. — Слишком поздно. Их больше нет. Моих драгоценных, милых девочек больше нет. Какой смысл жить и искать ответы, когда у меня отняли единственное, ради чего я жил?
Боль поднялась внутри меня, словно буря, словно лесной пожар в груди, пожиравший всё, чего касался, — разум, надежду, самообладание. Я чувствовал, как она выжигает мои вены, поглощает мысли, оставляя после себя лишь дым и крики.
— Теперь у меня нет цели, — произнёс я пустым голосом. — Кроме одной. Мести.
Я сжал кулаки, дрожа всем телом.
— Я сожгу этих грёбаных Охотников за временем до самых костей. Сотру само их имя из времени. Только это имеет значение. Не ответы. Не происхождение. Не новая жизнь. Только месть.
И тут вокруг меня раздались отголоски — тихие, далёкие, невозможные.
Смех.
Их смех.
Хихиканье моих дочерей плыло по ветру, словно призраки. На мгновение я увидел их — улыбающихся, живых, танцующих в мерцании пламени.
А потом смех изменился.
Исказился.
И их лица превратились в оскаленные, забрызганные кровью маски — Охотники за временем, жестокие, ухмыляющиеся, с клинками, с которых капала кровь моих детей.
— Клянусь своей жизнью, — прорычал я, сжав кулаки так сильно, что захрустели костяшки, — я уничтожу Охотников за временем, чего бы мне это ни стоило.
Я подошёл к погребальному костру и рухнул на колени. Снег тут же промочил штаны, ладони упёрлись в землю. Грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло.
Я наклонился и поцеловал милую Тове в лоб, дрожащими пальцами убрав прядь волос с её лица.
— Прощай, Тове, — прошептал я. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.
Одну за другой я проводил их тем же ритуалом.
Ревна.
Мея.
Астрид.
Каждый поцелуй отламывал от меня ещё один кусок. Каждая молитва была криком из пустой бездны моей души. Я безмолвно помолился и за Фрейю, хотя какая-то часть меня всё ещё цеплялась за невозможную надежду, что она могла остаться в живых.
Слёзы застилали глаза, когда я потянулся к ещё тлеющей ветке — последнему угольку моей прежней жизни. Жар обжёг ладонь, покрывая кожу волдырями, но я даже не дрогнул. Это было ничто по сравнению с адским пламенем, бушевавшим в моей груди.
Дрожащими руками я опустил ветку к хворосту под их телами.
Вспыхнули языки пламени.
А затем взревели.
Я смотрел, как огонь поднимается всё выше и пожирает всё — плоть, одежду, воспоминания. Всё, что мы создали. Всё, что любили.
Голос внутри меня требовал мести, выл, жаждая крови.
Но другой голос — едва слышный, надломленный шёпот — молил о прощении. Спрашивал, действительно ли это единственный путь вперёд. Смогу ли я когда-нибудь обрести покой в этой бесконечной ярости.
И на одно биение сердца я не знал, какой части себя подчиниться.
Сделав последний судорожный вдох, я отвернулся от пламени.
И шагнул в раскинувшуюся впереди бездну.
Разрываясь между возмездием и искуплением.
Но месть уже впилась в меня когтями, тащила вперёд, пожирая последние крупицы сомнений, пока не осталось ничего, кроме жажды крови.