ГЛАВА 44

АЛИНА

Через три месяца после рождения моего сына пронзительные вопли злобного голоса Учёного начали вторгаться в мой разум. Они не прекращались ни на мгновение. Они заползали в каждый уголок моих мыслей, отравляя рассудок жестоким шёпотом. Паранойя пожирала меня. Галлюцинации становились всё ярче, пока я окончательно не перестала отличать реальность от безумия. Куда бы я ни пошла, я никогда не оставалась одна. Его голос неизменно следовал за мной.

— Думаешь, сможешь сбежать и спрятаться в Италии? — прошипел он. — Я вижу всё. Я всегда за тобой наблюдаю.

Не было ни спасения. Ни тишины. Ни безопасности. Он преследовал меня словно проклятие, вшитое в самые мои кости. И всё же где-то на задворках сознания тихий голос продолжал спрашивать: «Но почему он до сих пор меня не убил?»

Иногда я впивалась ногтями в кожу головы, рыдая и крича в пустоту.

— Чего ты от меня хочешь? Зачем ты это делаешь? — но Учёный исчезал, оставляя после себя леденящую тишину и позволяя моим собственным мыслям уничтожать меня.

Тишина была хуже его слов.

Мои страдания не прекращались ни на мгновение.

Даже мой сын — мой прекрасный мальчик — начинал проявлять признаки тьмы. Он кричал и бился в приступах ярости, совершенно не свойственной его возрасту, словно внутри него пробуждалось нечто древнее и гневное. Часть меня хотела остаться, взрастить эту тьму, воспитать его так, чтобы он понимал, что именно несёт в своей крови.

Но голоса… они не умолкали. И я знала: если останусь, то лишь навлеку погибель на всех нас.

Мысль о том, чтобы оставить Рауля и нашего ребёнка, раздавливала меня. Воспоминания — наши разговоры шёпотом, общий смех и обжигающая страсть — тлели в моей груди словно угасающие угли, которые я не хотела тушить. Всем своим существом я желала остановить время, навечно остаться внутри этих мимолётных мгновений.

Но время никогда не останавливалось. А тени никогда не спали.

Тем утром Рауль рано отправился в Логово Фитоманта, не подозревая, что, вернувшись, обнаружит моё исчезновение. Он верил, что всё будет хорошо, что наш маленький мир останется неизменным. Но я больше не могла терпеть эти мучения. Мне нужно было уйти. Мне нужно было найти Малика. Мне нужны были ответы, прежде чем я окончательно лишусь остатков рассудка.

Даже мысль о том, чтобы покинуть Логово, тяжёлым грузом лежала на сердце. Я провела недели, погрузившись в изучение искусства ядов, уверенными руками создавая сильнодействующие смеси, пока мой разум не находил покоя. Моё последнее творение — эликсир из белладонны, приготовленный для Оливии, — по-прежнему казалось незавершённым, словно в нём недоставало чего-то важного. Рауль не подпускал меня к Цветку Вдовы и другим запретным растениям, слишком ревностно охраняя их тайны. Мне оставалось лишь надеяться, что белладонны будет достаточно.

Когда я вышла во двор, воспоминания обвили меня словно плющ. Каждый лист, каждый камень, каждый лепесток шептал о том, что я оставляю позади. Логово Фитоманта, поместье, ремесло, окутывавшая всё это тихая тьма — когда-то всё здесь казалось мне каким-то странным подобием дома. Но теперь это был уже не мой дом.

Я сделала свой выбор. Выбор, которого не хотела делать, но который была вынуждена сделать.

Свет угасал, тени вытягивались по траве, пока я стояла под плакучей ивой. Скрытая от чужих глаз, я позволила горю вырваться наружу. Горячие слёзы катились по щекам, рыдания сотрясали грудь, каждое становилось мучительнее предыдущего. Ноги дрожали, сердце раскалывалось на части.

Я склонила голову и беззвучно помолилась тому Богу, который, возможно, меня слышал, прося сил, мужества и воли уйти от тех, кого любила.

Потому что иногда одной любви недостаточно, чтобы не сойти с ума.

Когда последние капли горя покинули меня, я собрала только самое необходимое, прижала к груди переписанный дневник и бежала. Я неслась сквозь ночь, преследуемая голосами, которые никак не желали умолкать, и ощущениями, которые мне не принадлежали. Страх лип к коже, а отчаяние пульсировало во мне словно лихорадка.

Мои шаги эхом разносились по мостовой, каждый удар был протестом против безумия, раздиравшего меня изнутри. Я гнала тело до предела, дышала рвано, мышцы горели, пока небо не окрасилось первыми красками утра. И когда солнце увенчало горизонт золотым пламенем, я рухнула на землю — обессиленная, сломленная, опустошённая.

Я ничего из этого не планировала. Я бежала вслепую, охваченная страхом, пытаясь убежать от того, что жило внутри меня.

Жизнь с Раулем была прекрасной иллюзией. Я позволила себе поверить, что нахожусь в безопасности, что Флоренция способна укрыть меня от тьмы. Но это была лишь передышка — короткий вдох перед бурей. Временное убежище я ошибочно приняла за спасение.

Я никогда не была свободна. На меня по-прежнему охотились.

Городок только начинал просыпаться. Из труб лениво вился дым, несколько пьяниц, пошатываясь, брели домой после ночного разгула, а их смех уже давно растаял, превратившись в далёкое эхо. Сердце бешено колотилось в груди, когда я свернула за угол, надеясь обрести хоть какую-то ясность или хотя бы мгновение, чтобы перевести дыхание.

Вместо этого из теней выступила фигура.

Высокий. Измождённый. Глаза словно грозовые тучи, бурлящие безумием, впились в мои с дикой напряжённостью. Он казался истерзанным голодом — по силе, по связи и по чему-то, что могла дать ему только я. Я застыла на месте. Дыхание перехватило.

Сальваторе.

— Итак, — прохрипел он низким, шершавым словно гравий голосом, — ты ищешь Эйана Малика… как я тебе и советовал.

При упоминании имени Малика всё моё тело пронзило напряжением. Я оцепенела, пульс загрохотал в ушах.

— С чего ты взял, что я его ищу? — спросила я ровным голосом, хотя внутри всё скрутило.

Его губы изогнулись в понимающей ухмылке.

— До меня доходят слухи. Я же говорил тебе — я могущественен. И я твой союзник, Алина. Я здесь, чтобы защищать тебя. Я горжусь тобой.

Он протянул мне руку раскрытой ладонью вверх в зловещем приглашении.

Воздух вокруг его руки мерцал словно гранёное стекло, наполненное звёздным светом, миллионы крошечных алмазов застыли в движении. Моя рука потянулась к нему прежде, чем я успела себя остановить, ведомая чем-то более глубоким, чем разум, словно сама судьба соткала это мгновение.

Когда наши пальцы соприкоснулись, сквозь меня пронёсся разряд энергии — горячий, электрический, опасно опьяняющий. Между нами возникла связь, невидимая, но неразрывная. Его прикосновение было обманчиво нежным, тепло окутывало меня словно шёлк, даже когда глаза, полные тьмы и соблазна, грозили поглотить меня целиком.

Он подошёл ближе и поднял руку к моему лицу. Кончики его пальцев с благоговейной точностью очертили изгиб моей щеки, и по позвоночнику пробежала дрожь. От этого прикосновения по телу расходились волны удовольствия, о существовании которого я прежде даже не подозревала. Это сводило с ума. Вызывало зависимость.

Я изнывала по нему.

Каждая частичка меня горела желанием получить больше. Но где-то глубоко внутри звучало предупреждение — тихое, но настойчивое. Под его нежностью таилась опасность, за маской привязанности скрывалось нечто извращённое.

— Моя дорогая Алина, — прошептал он голосом, пропитанным желанием и чем-то куда более тёмным. — Бальтазар благословил тебя, и я знаю, что ты его любишь. Но ты научишься любить и меня. Я буду тебя защищать. Больше ничто и никогда не причинит тебе вреда. Ничто и никогда не отнимет тебя у меня.

Он улыбнулся мне так, словно всё происходящее было совершенно естественным, словно встречи под незнакомыми небесами при ещё более странных обстоятельствах были для нас обычным делом.

— Ты найдёшь Малика в 1323 году нашей эры, — спокойно произнёс он, — в небольшом доме неподалёку от северной окраины города.

— Какого города? — спросила я, и дыхание перехватило. — Он здесь, в Италии?

— Британника. — Слово повисло между нами, лёгкое словно пёрышко, подхваченное ветром.

А затем он исчез.

Вот так просто. Словно его и вовсе никогда здесь не было.

Я стояла в ошеломлённой тишине, охваченная странной смесью тоски и чего-то более тёмного — необузданного и первобытного. Меня тянуло к нему, загадка сквозила в каждом взгляде, каждом слове. Я не просто хотела понять его. Я изнывала от желания разгадать его. Узнать, что делало его более опьяняющим, чем Бальтазар, и более опасным, чем Рауль.

Несколько дней я скрывалась на окраине города, словно тень среди живых, перебиваясь объедками из таверн и захолустных кафе. Голод грыз меня изнутри, но куда больнее жалили слова, преследовавшие меня на улицах.

— Она бросила его, не сказав ни слова. Даже ребёнка с собой не взяла, — прошептала одна служанка утром, её голос сочился презрением, пока прислуга собиралась во дворе и обменивалась сплетнями словно монетами.

— Приказ господина Косты предельно ясен, — подхватила другая. — Если мы хотя бы увидим её, должны немедленно доложить.

Они наслаждались моим падением.

— Она его одурачила. Заставила господина Косту носиться с ней словно влюблённого дурака. Все эти подарки, все эти восхваления. А ведь она никогда не была ничем большим, чем обычная шлюха в шелках.

Их слова пронзали меня словно осколки стекла — острые, холодные и беспощадные. Но внутри меня уже было слишком пусто, чтобы истекать кровью. У меня не осталось сил дать отпор. Пока. Теперь у меня была лишь одна цель — найти Малика.

И потому под бледным, неусыпным оком полной луны — измученная голодом, лишённая сна, не имея ничего, кроме разбитой надежды и одной лишь силы воли, — я сжала кинжал и прорвалась сквозь время, оказавшись в Британнике 1323 года.

На краю судьбы.

Я бродила по кривым улочкам, спрашивая каждого встречного, не знает ли он Малика. Большинство вздрагивали при звуке его имени и отворачивались, что-то бормоча себе под нос. Один мужчина, осмелевший от похоти и, вероятно, вообразивший, что я расплачусь с ним собственным телом, назвал мне адрес. Я с натянутой благодарностью приняла его помощь, отвергла домогательства и растворилась в тенях.

Поместье Малика возвышалось словно призрак из другой жизни. Расположенное на вершине одинокого холма, оно молчаливым стражем взирало на окрестности, а его каменные стены хранили следы веков и тайн. Ветер яростно хлестал меня, словно сама земля предупреждала повернуть назад. Над головой шелестели деревья, их голые ветви раскачивались словно безмолвные свидетели.

Каждый шаг по тропе гулким эхом разносился в ночи, звуча пусто и окончательно. Я подняла тяжёлый дверной молоток и один раз отпустила его. Металлический удар прозвучал ясно и решительно.

Дверь со скрипом отворилась.

Передо мной стоял Малик, лицо было искажено яростью, тени цеплялись за его резкие черты словно старые шрамы. Напряжение между нами возникло мгновенно, густое словно дым.

— Что ты здесь делаешь, Алина? — прорычал он. — Как ты меня нашла?

— Я… я последовала за кинжалом, — запинаясь произнесла я, застигнутая врасплох ядом в его голосе. — Я нашла кинжал Солнца.

Его глаза сузились.

— Это неважно. Кинжал меня больше не интересует.

Он начал закрывать дверь, но я резко выставила ногу, не давая ей захлопнуться. Боль прострелила всю ногу, но я не отступила.

— Пожалуйста, Малик, — взмолилась я, сбивчиво дыша. — Не отталкивай меня так легко. Я давно ушла от Бальтазара.

— Не смей произносить имя этого монстра в моём присутствии! — выплюнул он, выскочил наружу и с грохотом захлопнул за собой дверь.

В груди заныло.

— Что с тобой случилось, Малик? Откуда эта ненависть? Когда мы виделись в последний раз… мы всё ещё были друзьями.

Он повернулся ко мне, его голос стал тихим и смертоносным.

— В последний раз, когда ты меня видела, — произнёс он, и каждое слово словно кинжалом полосовало мою кожу, — я был прикован цепями к стене — голодный, избитый, истекающий кровью под плетью твоего хозяина. А ты? Ты просто стояла там. Смотрела. А потом я смотрел, как она умирает — моя настоящая любовь, — пока вы с Бальтазаром смеялись, словно это была какая-то грёбаная игра.

— Всё было не так. Клянусь! — Слова рассыпались у меня в горле и упали между нами словно гниющие листья.

Дрожащими руками я полезла в пальто и достала дневник. Прижала его к груди словно щит из бумаги и чернил, а затем заставила себя протянуть Малику.

— Возьми, — сказала я дрожащим, но всё ещё твёрдым голосом. — Здесь всё. Всё, через что я прошла. Всё, что я сделала.

Малик вскинул руки в отвращении.

— Нахуя мне это нужно? Что, по-твоему, я должен с этим делать? Мне плевать на твою слезливую историю.

— Прочитай, — огрызнулась я, уже не в силах скрывать отчаяние. — Пожалуйста, просто прочитай. Там правда. Моя правда. Я хочу, чтобы ты его сохранил.

Дрожащими пальцами я раскрыла дневник и достала потрёпанную фотографию — Оливия сияла улыбкой за маленьким тортом, на котором мерцали свечи.

— Это моя дочь, — сказала я, сунув ему фотографию. — Она Рождённая временем. И ей угрожает опасность. Бальтазар убьёт её без колебаний. Ты должен её защитить.

Его лицо исказилось. Дыхание перехватило.

— Изабель… — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим. Полным боли.

— Что? — Я моргнула. — Нет. Это Оливия.

Его лицо исказилось от ярости. Без предупреждения он впечатал меня спиной в каменную стену, выбив воздух из лёгких.

— Зачем ты это со мной делаешь? — прорычал он. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

— Мы союзники, Малик! — закричала я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы. — Это ты сказал мне найти Джона Джеймса. Ты хотел, чтобы я искала кинжалы. И я искала! Я не твой враг — ты мне небезразличен.

Даже произнося эти слова, я не была уверена, кого пытаюсь убедить… его или саму себя.

И тут ночь прорезал крик — плач младенца, донёсшийся из дома. Мы оба повернулись к открытому окну, затаив дыхание.

— Малик… это ребёнок?

Он не ответил. Его лицо стало холодным. Жестоким.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — произнёс он, каждое слово звучало чётко и ядовито. — Я едва держусь. Если ты останешься, я позабочусь о том, чтобы ты не покинула это место живой.

Плач ребёнка становился всё громче, пронзительнее, невыносимее.

Я шагнула ближе.

— Прости меня, Малик, за всё. Но пожалуйста… сохрани дневник. Если не хочешь помогать мне, тогда хотя бы помоги ей. Не дай Бальтазару добраться до Оливии.

Его челюсть сжалась. Глаза блестели от ярости, или горя, или того и другого одновременно.

— После того как я сбежал от Бальтазара, я поклялся исчезнуть, — прорычал он. — Никаких больше войн. Никаких кинжалов. Никаких смертей. Я хотел покоя. А теперь ты притащила к моему порогу всё, что я пытался забыть. Я уже потерял двух людей, которых любил, — и больше никого не потеряю. Особенно из-за тебя.

Плач младенца перерос в оглушительный вопль, и я бросилась через парадную дверь, сердце бешено колотилось. Ворвавшись в детскую, я застыла.

В колыбели лежала и кричала крохотная девочка, лицо покрылось красными пятнами от слёз, маленькие кулачки были судорожно сжаты. У меня всё оборвалось внутри.

Что-то серебряное блеснуло, привлекая мой взгляд.

На хрупкой шее девочки висело ожерелье Связанной временем.

Прежде чем я успела пошевелиться, Малик оттолкнул меня в сторону и подхватил девочку на руки. Он прижал её к себе и что-то шептал, пока её плач не стих. Его лицо словно окаменело от яростной преданности. Когда он снова посмотрел на меня, глаза были ледяными.

— Уходи, — произнёс он тихим, смертоносным голосом. — И больше никогда сюда не возвращайся.

Но я не сдвинулась с места, даже когда воздух вокруг сгустился от угрозы.

— Ты правда думаешь, что сможешь защищать её вечно? — спросила я ровным голосом, несмотря на поднимавшийся в груди страх. — Однажды она станет достаточно взрослой, чтобы увидеть монстра, скрывающегося под твоей кожей. И когда увидит, отшатнётся от тебя с отвращением.

Тени дрогнули вместе со вспыхнувшей в его глазах яростью. Он выглядел диким — словно загнанный в угол волк, готовый убить.

Пульс участился. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Ты знала, кем был Бальтазар, — прорычал он. — Знала, на что он способен, и всё равно оставалась рядом с ним. Не тебе читать мне лекции о тьме.

Он крепче прижал к себе ребёнка.

— Я никогда и никому не позволю причинить ей вред. Я буду сражаться до последнего вздоха, чтобы защитить её. И если ради её жизни мне придётся отдать свою, я это сделаю. Не раздумывая.

Он вскинул руку и резко указал ею на меня словно клинком, перерубая последнюю нить, связывавшую нас.

Я стояла в дверях, тяжело дыша, грудь вздымалась и опадала, пока я оглядывала детскую.

Стены были увешаны роскошными гобеленами — идиллические пейзажи и безмятежные небеса, ложь, вышитая на шёлке. Постель украшали тонкое кружево и вышивка серебряной нитью. Богатая мебель из тёмного дерева поблёскивала в тусклом свете фонаря, а персидский ковёр под ногами приглушал напряжение, потрескивающее в воздухе. В центре комнаты стояла богато украшенная колыбель, укрытая одеялом, сотканным с перьями и золотыми нитями. Вокруг неё словно безмолвные часовые расположились мягкие игрушки. На подоконнике нетронутым рядом лежали расписные деревянные кубики, застывшие в идеальной неподвижности.

Воплощение покоя.

Но внутри меня царил лишь хаос.

— Всё, о чём я прошу, — прошептала я, едва способная говорить из-за сдавившего горло спазма, — защити мою дочь.

Лицо Малика исказилось, глаза сверкнули словно вспышка в грозовом небе.

— Я не буду защищать твою дочь! Мне есть кого защищать!

Его ярость пульсировала по комнате словно живое сердце, словно он бросал мне вызов продолжить.

А потом появилась презрительная усмешка. Кинжал, замаскированный под слова.

— Признайся, — произнёс он голосом, сочившимся ядом, — ты до сих пор сгораешь от желания к Бальтазару. Ты не выносишь даже мысли о том, что твоя дочь встретится с ним, что он объявит её своей. Ты до смерти боишься, что он полюбит её сильнее, чем когда-либо любил тебя. Что увидит в ней то, чего никогда по-настоящему не видел в тебе.

Он шагнул ближе, не сводя с меня глаз.

— Твой страх настолько всепоглощающий, что ты готова убить собственного ребёнка, лишь бы она не досталась ему. Вот что делает тебя слабой, Алина. Ты не хочешь её защитить — ты хочешь ею владеть. Точно так же, как он владел тобой.

Его слова ударили словно пощёчина, и я пошатнулась, дыхание застряло в горле. Откуда он мог знать то единственное, что я никогда не осмеливалась произнести вслух?

— Ты ошибаешься, Малик, — выдохнула я. — Я люблю свою дочь. Поэтому я и пришла сюда. Поэтому принесла тебе это. — Я протянула дневник. — Ты единственный, кому я доверяю её безопасность. Если со мной что-нибудь случится… мне нужно, чтобы ты защитил её от него.

Малик осторожно уложил спящую девочку в колыбель и нежно провёл рукой по её лбу. Затем повернулся ко мне и медленно, размеренно двинулся вперёд, одним своим присутствием заставляя меня отступать с каждым его шагом. Его голос рокотал низко, словно далёкий гром под тёмным небом.

— Ты всегда убегаешь, Алина. В тебе есть сила, способная научить твою дочь положить конец правлению Бальтазара, но вместо этого ты изворачиваешься, манипулируешь и используешь окружающих. Ты берёшь, берёшь и берёшь.

Моя ярость вспыхнула словно лесной пожар.

— Нет. Это ты трус, Малик. Ты прячешься за своей фантазией о мирной жизни, пока остальные истекают кровью. У тебя был шанс остановить его, но ты предпочёл мужеству собственный покой. Хочешь тихой жизни, пока мир горит? Прекрасно. Но не притворяйся невиновным, пока наших детей убивают!

Он вздрогнул, выдохнул, плечи опустились под тяжестью чего-то более тяжёлого, чем чувство вины.

— Найди кого-нибудь другого, кто тебя спасёт, — пробормотал он. — С меня хватит.

Я ещё мгновение смотрела на него, затем резко развернулась, чувствуя, как по венам пульсирует раскалённая ярость. На пороге я лишь слегка повернула голову и произнесла.

— Мы ещё увидимся, Малик. Живыми или мёртвыми.

Горячие слёзы застилали глаза, пока я уходила, но я не позволила им пролиться, пока лес не поглотил меня. Я укрылась среди ближайших деревьев, сердце бешено колотилось, дыхание стало поверхностным, а я наблюдала, как дом Малика постепенно погружается в тишину и тени.

Когда погас последний огонёк, я осторожно вернулась. Медленно. Бесшумно.

Я просунула дневник в открытое окно детской и спрятала его под одеялом девочки словно молитву, последнюю мольбу.

Это был не тот конец, которого я хотела. Но другого у меня не было.

Моя миссия была выполнена.

С разбитым сердцем и душой, полной дурных предчувствий, я развернулась и растворилась в ночи — обратно к Джеку и Оливии, обратно к той судьбе, что ждала меня впереди.