ГЛАВА 41

АЛИНА

Моя жизнь превратилась в какой-то больной фарс, который никому не приносил пользы — и меньше всего мне самой. Я устала от бесконечной погони Бальтазара. Устала от удушающих угроз Зары и Учёного, от их слов, которые словно дым обвивали мой разум, пытаясь задушить во мне волю.

Мне нужна была помощь.

Мне нужно было отдохнуть от Джека, от голосов, от всего этого. Поэтому я отправилась к Ли.

Я забарабанила кулаками в его дверь, руки дрожали, а сердце так бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Я уже почти не сомневалась, что никто не откроет, и полезла в сумку за своим ключом…

Но тут дверь распахнулась.

Я потрясённо отшатнулась и, моргая, подняла глаза — не на Ли, а на совершенно незнакомого мужчину.

— Хорошо, — произнёс он ровным, холодным голосом. — Я ждал тебя.

Он возвышался в дверном проёме словно существо, явившееся из кошмара, — нечеловечески высокий, с длинными худощавыми конечностями, которые казались неправдоподобно вытянутыми. Выражение его лица было диким, тревожащим, а стально-серые глаза сверкали словно гроза, готовая вот-вот разразиться. Мне хватило одного взгляда, чтобы почувствовать себя обнажённой, словно все тайны, которые я когда-либо хоронила внутри себя, внезапно вытащили наружу.

— Кто ты? — спросила я, с трудом удерживая голос ровным.

— Сальваторе, — ответил он. — Я твой союзник.

— Мой союзник? — фыркнула я. — Что-то я сомневаюсь.

Его глаза не отрывались от моих — и на одно пугающее мгновение я почувствовала, как весь мой страх растворяется, сменяясь странным спокойствием. Это было неестественно… и в то же время необъяснимо успокаивало.

Он молча отступил в сторону. А я, вопреки всякому здравому смыслу, вошла.

В гостиной царил беспорядок и полумрак. Всё было знакомым, но теперь это место пропиталось тревогой. Я осторожно присела на потёртый диван, подозрительно наблюдая за ним. На приставном столике стояли две пустые бутылки из-под пива — привычный способ Ли справляться с проблемами.

— Где он? — спросила я.

— Его здесь нет.

По позвоночнику пробежал холодок.

— Ты ведь не… Он же не мёртв?

Сальваторе тихо усмехнулся.

— Разумеется, нет. У меня нет причин причинять ему вред.

Затем он подошёл ближе, и в его глазах блеснуло странное удовлетворение.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, Алина. И вместе мы поставим Бальтазара на колени и обманем его.

Меня захлестнула буря противоречивых эмоций — страх, злость, вина, тоска, — всё сплелось воедино так тесно, что я едва могла дышать. Я покачнулась, голова закружилась, уверенность исчезла. Я всматривалась в глаза Сальваторе цвета грозового неба, пытаясь отыскать в них хоть намёк на что-то знакомое, хоть какую-то причину доверять ему. Но не находила ничего. Он по-прежнему оставался незнакомцем — мрачным, непроницаемым, неправдоподобно спокойным.

И всё же… невозможно было отрицать исходившую от него силу. Она наполняла воздух словно электричество перед ударом молнии. Я чувствовала её в костях, в крови. Она пугала меня. Но одновременно дарила надежду. Впервые за последние недели казалось, что хоть у кого-то есть план.

Мне больше не к кому было обратиться, поэтому я ухватилась за этот крохотный проблеск надежды. Другого выбора у меня не было.

— Обмануть его? — спросила я слабым голосом. — Как мы вообще сможем это провернуть? Он хитрый монстр. Он знает каждую брешь в моей броне.

Сальваторе резко выдохнул, и его лицо расплылось в порочной ухмылке.

— Именно поэтому всё и сработает. Мы не станем сражаться с ним в открытую. Мы будем им играть.

Он подошёл ближе, и его тень накрыла меня.

— Моя сила затмевает его, — произнёс он. — Ты перепишешь свой дневник — но не от своего настоящего лица. Ты будешь писать так, словно влюблена в него. Обожаешь его. Предана ему. Пусть каждая строчка сочится страстью. Но под этим слоем будет скрываться иной смысл. Страх. Ненависть. Сожаление. Пусть дневник станет оружием, замаскированным под тоску по нему.

Сердце бешено заколотилось, эта идея зацепила что-то первобытное внутри меня. Ложь настолько безупречная, что для него она станет правдой.

— Я смогу, — прошептала я. — Я это сделаю.

Но тут новый страх стиснул моё горло.

— А что насчёт моей дочери? — с трудом выговорила я. — Если она когда-нибудь унаследует способность путешествовать во времени… я хочу, чтобы её клинок был отравлен. Я не позволю ей закончить так же, как я. В ловушке. Под чужим контролем.

Выражение лица Сальваторе не изменилось.

— Не будем притворяться, будто ты всего лишь хочешь её защитить. — Он склонил голову, серые глаза блеснули. — Ты её боишься. Ты ей завидуешь. Ты хочешь её смерти.

Я вздрогнула, словно он меня ударил.

Он не ошибался. Но подтвердить это я не могла. Не могла заставить себя.

— Ради чего? — наконец спросила я ломким голосом. — Зачем мы всё это делаем? Что произойдёт, когда мы выманим Бальтазара?

Сальваторе улыбнулся — медленно, опасно.

— Мы уничтожим его, — сказал он. — Но сначала заставим истекать кровью.

Он сделал ещё шаг ко мне, его голос обвился вокруг меня словно дым.

— Сама увидишь. Это лишь часть плана, куда более грандиозного, чем твои эгоистичные вендетты. Отправляйся к Раулю Косте. Умоляй, если придётся. Он поможет тебе создать нечто безупречное… и смертоносное.

Желудок скрутило. Мы с Раулем расстались, мягко говоря, не лучшим образом. Это станет испытанием не только для моей гордости.

— Значит, — произнесла я, складывая всё воедино, — я получаю яд у Рауля. Переписываю дневник так, будто по-прежнему люблю Бальтазара. А потом?

Ухмылка Сальваторе стала шире — порочная, многозначительная. Ё

— Иди к Джону Джеймсу. Попроси его о помощи.

Я прищурилась, не веря своим ушам.

— Джон Джеймс? Что это ещё за извращённая игра?

— Единственная, которая имеет значение, — объяснил он. — Игра в обман. Мы оставим след из хлебных крошек. Создадим иллюзию. Ты придёшь к Джону Джеймсу — дрожащая, сломленная — и сыграешь испуганную женщину, которую преследует ярость Бальтазара. Он тебе поверит. И скажет именно то, что нам от него нужно: куда отнести дневник. Куда доставить кинжал Солнца.

— А потом? — спросила я едва слышно.

Сальваторе впился в меня хищным взглядом.

— Потом ты будешь следовать его указаниям. Слово в слово. Шаг за шагом. А когда придёт время…

Он наклонился ближе.

— Ты разрушишь всё до основания.

По мне пробежала холодная дрожь. Но я кивнула.

— Я не подведу.

Ухмылка вернулась на его лицо.

— Хорошая девочка.

И он исчез.

Когда его не стало, тяжесть того, на что я только что согласилась, осела на меня словно пепел.

Я сидела в полумраке гостиной Ли, дрожащими пальцами доставая из сумочки потрёпанный дневник. Кожа обложки истёрлась и смягчилась от времени, и у меня перехватило дыхание, когда я начала перелистывать страницы.

Из чернильных строк на меня набросились воспоминания — прежние версии меня самой, которые я теперь едва узнавала. Истории, высеченные в хаосе и огне. Ночи, пропитанные наслаждением и властью. Смех, эхом отражавшийся от залитых кровью стен. Я была неприкасаемой. Нераскаявшейся. Королевой, облачённой в беспощадность и ухмыляющейся словно сам дьявол.

И я любила её — каждую порочную частичку той, кем когда-то была.

Но той версии меня больше не могло существовать.

Теперь, глядя на размазанные, истёртые слова, хранившие летопись той прошлой жизни, я слышала лишь одну мысль, заглушавшую все остальные…

Пора уничтожить ту, кем я была… и переписать ту, кем мне предстоит стать.

Мне нужно было двигаться дальше. Создать новую историю — предназначенную не для того, чтобы раскрыть правду, а чтобы превратить её в оружие. Настолько искусную ложь, что она сумеет соблазнить и ввести в заблуждение, — историю, созданную специально для гордыни и одержимости Бальтазара.

Глубоко вдохнув, я взяла ручку.

Я начала писать дневник, наполненный иллюзиями — выдуманными надеждами, мечтами, которых у меня никогда не было, чувствами, которые я давно похоронила. Каждая запись сочилась притворной уязвимостью и преданностью. Тщательно расставленные фразы служили хлебными крошками — едва заметными подсказками, призванными заманить Бальтазара всё глубже в ловушку.

Два дня я почти не вставала с места. Я писала без остановки, создавая на бумаге новую личность. Мои слова порождали целые жизни — персонажей, которые танцевали и плакали, любовников, сгоравших в пламени страсти, города, которые возвышались и обращались в прах, — и с каждым росчерком пера граница между правдой и вымыслом стиралась, превращая их в нечто живое и опасно правдоподобное.

Я писала всю ночь, тело изводило меня голодом и усталостью, но я не останавливалась. Не могла. Каждое слово было ещё одним шагом к власти. К свободе. Боль в пальцах превратилась в пульс самого творения.

И в процессе… я заново открыла для себя кое-что.

Азарт сочинительства. Чистую, ничем не сдерживаемую силу созидания. Пьянящий восторг от того, как искусно можно сплетать ложь, пока она не станет на вкус неотличима от правды.

К концу второго дня я отложила ручку и заморгала, пытаясь прогнать туман перед глазами. Тело вопило о необходимости отдохнуть, но в груди разлилось глубокое, почти первобытное удовлетворение.

Это был уже не просто дневник.

Это был шедевр обмана.

Заклинание, сотканное из чернил.

Я превратила себя из злодейки, которую все боялись, в беспомощную женщину, на которую ведётся охота, — и образ получился настолько убедительным, что даже я сама почувствовала эту перемену. И когда Бальтазар прочитает эти строки, он увидит не угрозу… а добычу.

И это станет его первой ошибкой.

Стиснув кулаки и скрипнув зубами, я заставила себя двигаться дальше, борясь с усталостью, которая впивалась в сознание тысячами игл. Сон грозил утянуть меня на дно, но я не собиралась сдаваться. Пока нет. Не здесь.

Я бродила по квартире Ли словно призрак — дезориентированная, неспособная найти себе место. Хотя я знала его уже много лет, квартира казалась чужой, словно музей, тщательно собранный человеком, которого я едва знала. Тайны висели в воздухе словно паутина, а каждый угол шептал о чём-то загадочном.

Смогу ли я найти правду о нём в этих стенах?

Куда ни посмотри, повсюду были артефакты коренных народов Америки — бережно сохранённые в стеклянных витринах или небрежно разбросанные по столам и полкам. Тотемы, перья, кремнёвые клинки. Осколки забытой истории, которые Ли собирал словно трофеи. Но я не могла понять, почитал он их или использовал. Здесь ничто не было невинным.

А потом я вошла в его спальню — и застыла.

Меня накрыла волна чего-то тошнотворного. Сентиментальность. Привязанность. Они поползли по моей коже словно гниль.

Стены были увешаны фотографиями — Джек. Оливия. Ли. Все они смеялись, обнимались, навеки запечатлённые в мгновениях, частью которых я не была. Их улыбки казались оскалами.

Я бесшумно двигалась по комнате, перебирая вещи на полках, поднимая предметы, которые казались слишком уж тщательно расставленными. Рамки с фотографиями. Коробочки с безделушками. Ящики.

И тут…

У ящика углового столика я остановилась. Что-то меня притягивало.

Я выдвинула его.

Под аккуратно сложенным шарфом он ждал меня.

Её кинжал.

Клинок Оливии для путешествий во времени — поблёскивающий в мягком янтарном свете. Маленький, изящный, смертоносный. Он мерцал так, словно знал, что я приду за ним. Словно хотел, чтобы его нашли.

Сердце бешено колотилось, когда я подошла ближе, повинуясь какому-то невидимому притяжению. Я протянула руку, и кончики пальцев коснулись холодной рукояти.

Он гудел под моими пальцами — древний, осознающий, живой.

Сила волнами проходила сквозь металл, заставляя руку вибрировать словно от шёпота из другого мира.

Ли всё это время прятал его у всех на виду, как и всё остальное.

Клинок, замаскированный под памятную вещь.

Оружие, скрытое под обликом любви.

Ложь, завёрнутая в иллюзию безопасности.

Я прижала пальцы к губам, мысли лихорадочно заметались. Мне нужен был план. Что-то беспощадное. Что-то окончательное.

Выбора не было — я должна уничтожить настоящий дневник. Он был моей тенью, хранителем моих секретов, единственным, кто знал всё. Но теперь само его существование стало слишком опасным. Я заменю его фальшивым дневником. И его найдёт тот, кто должен. Я пока не знала кто, но обязательно это устрою.

А потом — Рауль.

При одной мысли о нём сердце болезненно сжалось. Вернуть его расположение будет непросто. Но мне нужен был яд. Без него весь план развалится.

А прежде всего мне придётся солгать Джеку.

Сказать, что я уезжаю на поиски кинжала Луны. Представить всё так, будто мной движет благородная цель. Будто в этом есть смысл.

Оставалось лишь молиться, чтобы он не раскусил мою игру и не догадался об истинной причине моего внезапного отъезда.

Дневник тяжело лежал в моих руках — мой исповедник, свидетель и палач.

На его страницах хранилось всё самое худшее во мне. Жестокие мысли. Жестокие решения. Летопись монстра, которым я когда-то была.

Но эта глава закончилась.

С почти благоговейной тишиной я начала вырывать страницы одну за другой. Звук был тошнотворным, словно плоть отдирали от костей. Горло сжалось, когда я бросила вырванные листы в камин Ли. Пламя быстро подхватило их, жадными оранжево-золотыми языками пожирая прошлое.

Я молча смотрела, чувствуя, как глаза начинает щипать от слёз, — не от горя, а от странной пустоты, которую оставляло после себя прощание с прошлым.

Дневника больше не было.

А вместе с ним исчезла последняя частичка той, кем я когда-то была.

В захламлённой гостиной Ли меня охватило странное спокойствие. Впервые за долгие годы я чувствовала себя чистой.

Пустой — да, но ещё и готовой.

Пришло время начать всё сначала.

Я глубоко вдохнула и вернулась в дом Джека.

Стоило переступить порог, как я сразу почувствовала это — отсутствие.

Ни шагов. Ни голоса. Ни вопросов.

Только зловещая тишина, обступившая меня словно туман.

Я тихо переходила из комнаты в комнату, и с каждым шагом молчание становилось всё тяжелее. А потом увидела его: он сидел в кресле у окна спиной ко мне, неподвижный словно каменное изваяние.

Когда я вошла, он не обернулся. Он сидел напряжённо, не шевелясь, словно уже несколько часов был погружён в свои мысли. Я тихонько прочистила горло.

Ничего.

Я подошла ближе, каблуки тихо скользнули по деревянному полу. По-прежнему никакой реакции.

И тогда я почувствовала холод в воздухе — не от погоды, а от него.

Джек меня игнорировал. Намеренно.

И по причинам, в которых я не хотела себе признаваться, это ранило сильнее, чем я ожидала. Ведь уйти хотела я — именно я привела всё это в движение. Я почему-то полагала — возможно, наивно, — что Джек будет цепляться за надежду на примирение. Но теперь, столкнувшись с его молчанием, я ощутила его отвержение словно удар волны.

Я подавила подступившую к груди боль и заставила себя говорить спокойно.

— Джек… ты в порядке?

Он по-прежнему не отвечал.

Его молчание было честнее любого спора, который когда-либо происходил между нами. Я даже не могла встретиться с ним взглядом, боясь увидеть то, что в нём скрывалось.

— Джек, — мягко произнесла я, — прости меня, любимый. Но я уезжаю… ненадолго.

Я помедлила, а затем добавила.

— Я собираюсь искать кинжал Луны. Мне нужно время. Нам нужно время. Всё это… то, во что мы теперь превратились, больше не работает.

Наконец он пошевелился — едва заметно — и медленно кивнул.

Когда он наконец заговорил, голос был настолько тихим, что я едва его расслышала.

— Думаю, нас сломало то, что мы перестали гнаться за тем, во что верили.

Он замолчал, продолжая смотреть в окно невидящим взглядом.

— Кинжалы. Миф. История, которую мы когда-то рассказывали самим себе.

Его слова неожиданно тронули меня.

И на мгновение я улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголки губ неохотно приподнялись.

Я вспомнила те ночи. Как мы вдвоём лежали под одеялами и шёпотом говорили в темноте о древних кинжалах Солнца и Луны, о легендах о невообразимой силе. Мы цеплялись за фантазии словно дети — судьба, наследие, предназначение. Когда-то всё это казалось настоящим. Когда-то настоящими казались и мы.

Когда я заговорила о своей якобы предстоящей миссии, ожесточённое выражение лица Джека смягчилось. Ложь стекала с моего языка словно мёд, а он жадно её впитывал — отчаянно нуждаясь хоть в чём-то, за что можно было бы ухватиться. На одно мгновение мы снова стали прежними собой.

Но я не могла не замечать тёмных мешков под его глазами, усталости, притупившей черты лица. Его ночи были такими же бессонными, как мои. И от этого чувство вины в груди начало разрастаться словно гниль.

Потому что я уезжала вовсе не за кинжалом Луны.

И он никогда об этом не узнает.

— Я сделаю это, Джек, — солгала я, взяв его за руки. — Я принесу кинжалы домой. А когда это сделаю, вернусь к тебе. Обещаю.

Я наклонилась и нежно прижалась губами к его щеке — мягкой, тёплой, знакомой. Затем отвернулась, сердце бешено колотилось, а мысли уже лихорадочно работали над тем, как создать новую версию себя. Ту, которую Джек никогда не узнает. Ту, появления которой Бальтазар никогда не ожидает.

Той ночью под тяжёлым сиянием полной луны по моей шее пробежал холодок.

Время пришло.

Я плотнее запахнула плащ и выскользнула в безмолвную ночь. Одно движение клинком — и я отправилась сквозь время, разрывая завесу столетий, чтобы выйти из неё в эпохе Джона Джеймса.

Солнце палило нещадно.

Зной лип к земле словно потная ладонь, воздух был настолько густым, что казалось, будто дышишь паром. Каждый шаг к его хижине давался с боем. Над раскалённой землёй дрожали волны жара, а кожаный ремень сумки впивался в плечо словно железо.

Обливаясь потом, я поднялась на холм, каждое движение давалось с трудом. На вершине показалась знакомая маленькая хижина, приютившаяся у деревьев.

И там был он.

Джон Джеймс стоял у ручья, набирая воду в кувшин, не подозревая о приближающейся к нему буре.

Я приблизилась осторожно, стараясь его не напугать. Мои шаги едва слышно шуршали по сухой земле.

Вот оно.

Следующая хлебная крошка. Следующая ложь.

Он выпрямился у ручья и прищурился, всматриваясь в дрожащее от зноя марево и прикрывая глаза ладонью.

— Эй! Кто там?

— Это я, Джон Джеймс, — крикнула я, выходя на открытое место. — Алина.

Его брови взлетели вверх, глаза сузились, когда он меня узнал.

— Алина Точино?

— Она самая. — Я улыбнулась. — Как же я рада тебя видеть.

Не раздумывая, он пересёк поляну и заключил меня в крепкие объятия. Они были тёплыми, искренними — даже успокаивающими. Куда более настоящими, чем вялые, рассеянные объятия Джека, к которым я успела привыкнуть. На короткое мгновение я позволила себе раствориться в них.

— Какими судьбами ты в наших краях? — спросил он, и его лицо озарилось любопытством.

— Я хотела тебе сказать… Я нашла один из кинжалов.

Его глаза расширились от почти мальчишеского восторга, и он хлопнул в ладоши.

— Правда? Это чудесная новость — просто чудесная. Пойдём, присядем. Расскажи мне всё. — Он указал на тенистое место под деревьями. — В доме сейчас слишком жарко.

Я последовала за ним и устроилась на старом обветренном пне, стряхнув пыль с плаща. Влажный воздух лип к коже вторым слоем, густой и удушливый. Я не помнила, чтобы на Среднем Западе когда-нибудь было настолько душно.

— Хочешь воды? — предложил он, одной рукой поднимая кувшин, и от напряжения его бицепс вздулся.

— Да, пожалуйста. Было бы замечательно, — ответила я. Во рту пересохло, от жары саднило горло. За годы среди прибрежных туманов и мягких бризов я слишком изнежилась — здесь же было словно в печи.

Когда он вернулся, я сделала глоток и начала плести свою паутину.

Я рассказала ему о Перу — о том, как пробиралась через забытые руины, расшифровывала древние символы и отыскала кинжал, погребённый под многовековым молчанием. Я щедро приправила историю отвагой, опасностями и благородной целью, ради которой мы с Джеком якобы вместе отправились в это путешествие… несмотря даже на мою беременность.

Всё это было прекрасно сконструированной ложью: каждый поворот тщательно просчитан, каждое слово звучало с убеждённостью человека, который сам верит в собственный рассказ.

Джон Джеймс ловил каждое моё слово, не сводя с меня глаз, заворожённый так, словно перед ним сидела давно потерянная героиня древней легенды, которую пересказывают у костра.

— Алина, — произнёс он с тихим благоговением, — твоя стойкость поистине достойна восхищения.

Я наслаждалась его восхищением. Всё оказалось почти слишком легко — эта игра в обман. Но я была рождена рассказывать истории. Лгать я научилась задолго до того, как научилась любить.

На моих губах появилась лукавая усмешка, и я наклонилась ближе, понизив голос до заговорщического шёпота.

— Я принесла с собой кинжал Солнца, — сказала я. — Хочешь посмотреть?

У него перехватило дыхание. Грудь быстро вздымалась от частых неглубоких вдохов, а глаза заблестели — не от благоговения, а от голода.

— Покажи, — хрипло выдохнул он.

В его голосе пульсировала жажда, наполняя собой воздух вокруг нас. Это было уже не просто любопытство — это была одержимость.

Я сняла сумку с плеча и расстегнула молнию, её звук прорезал густой воздух. Изнутри я достала кинжал — длинный и тонкий, с костяной рукоятью, покрытой замысловатыми символами, в которых пульсировал древний смысл. Даже передав его в руки Джона Джеймса, я всё ещё ощущала его тяжесть в своих ладонях словно отголосок бремени, которое никак не желало меня отпускать.

Его глаза расширились, когда он принялся рассматривать кинжал, и от благоговения у него перехватило дыхание. Клинок поблёскивал в пробивающихся сквозь листву лучах солнца, разбрасывая по его лицу осколки отражённого света.

— Это, — тихо произнесла я, — и мой дневник… Именно с их помощью Бальтазар сможет меня выследить. Они связывают меня с ним. Поэтому пока я должна от них избавиться. Мне нужно, чтобы ты сохранил их в безопасности.

Я встретилась с ним взглядом, безмолвно умоляя. Мои губы не шевелились, но отчаяние в глазах говорило обо всём, что я не могла заставить себя произнести вслух.

Зрачки Джона Джеймса расширились. Он покачал головой — сначала медленно, а затем со всё нарастающей паникой.

— Я не могу, — прошептал он дрожащим голосом. — Не могу так рисковать. Если эти вещи окажутся у меня, Бальтазар никогда не прекратит на меня охотиться. Он разорвёт меня на части.

Его пробрала дрожь, словно одно лишь упоминание Бальтазара пробрало холодом до самых костей. Он вскочил на ноги и попятился, едва не споткнувшись о корень дерева. Заламывая руки, он выглядел как человек, которого уже преследовали последствия ещё не совершённого поступка.

— Вот мой совет, — произнёс он с горящими глазами. — Раздели их. Держи как можно дальше друг от друга. Не искушай судьбу.

С этими словами он решительно ударил кулаком по ладони.

— Тебе нужно доверить их кому-то сильному — тому, кто сумеет защитить себя, если Бальтазар придёт за ними.

Его настойчивость пронзила меня словно разряд тока. Я вздрогнула.

— У тебя есть кто-то на примете? — спросила я слабым голосом, пронизанным тревогой.

— Да. — Его голос хлестнул среди деревьев словно кнут.

Теперь он выглядел бледным, осунувшимся и опустошённым, но в глазах горела непоколебимая уверенность. Протянув руку, он дрожащими пальцами схватил меня за запястье.

— Отнеси кинжал Солнца Джованни Зампе, — сказал он. — Он его защитит. Он единственный, кто сможет.

— Синьору Зампе? — повторила я, и у меня перехватило дыхание. — Да… Я его знаю.

Слова вырвались сами собой. Конечно. Всё сходилось. У Джованни были власть. Связи. Беспощадность.

Джон Джеймс окинул взглядом опушку, глаза метались от одной тени к другой, словно что-то — или кто-то — подслушивало нас.

Затем он вновь повернулся ко мне и крепче сжал мою руку.

— Ты должна отправиться в прошлое и передать свой дневник Эйану Малику, — настойчиво произнёс Джон Джеймс. — Он находится в 1582 году.

Я застыла, и у меня перехватило дыхание.

— Малик мёртв, — резко бросила я. Горло сдавило, когда воспоминания и неверие обрушились на меня одновременно.

Джон Джеймс выдержал мой взгляд, ни на мгновение не дрогнув.

— Нет. Эйан Малик жив и здоров.

Я попятилась, ошеломлённая этим откровением. В последний раз, когда я видела Малика, он гнил в подземелье Бальтазара. Я пыталась его отравить — и потерпела неудачу. А теперь он жив? Где-то во времени? Как?

— Иди! — рявкнул он. — Найди его. И убери эти проклятые вещи как можно дальше отсюда — прежде чем явится Бальтазар и оставит после себя одни трупы.

Страх обвился вокруг меня словно петля, затягиваясь с каждой секундой всё туже. Но времени на сомнения не было. Я должна была идти. Должна была поверить, что сумею найти Малика раньше, чем Бальтазар найдёт меня.

И всё же… сомнения не отпускали.

— Откуда ты вообще знаешь, что Малик жив? — спросила я, прищурившись.

Джон Джеймс замялся.

— Мои источники говорят, что он находится в другой временной линии. Италия. Конец шестнадцатого века.

Я закатила глаза.

— Ну конечно. Ты и твои чёртовы тайны.

Раздражение вскипело внутри, горячее и горькое.

— Ладно. Я отправлюсь в шестнадцатый век. Но, может быть, хоть раз ты расскажешь мне о своих загадочных «источниках»?

Его лицо стало мертвенно-бледным. Руки задрожали по бокам.

— Не могу, — прошептал он. — Если я назову их имена… я умру.

Я шагнула ближе, вспыхнув от злости.

— Будьте вы прокляты — и ты, и твой брат. Вы оба идиоты. Играете с силами, которые едва понимаете.

Джон Джеймс поморщился, словно я его ударила, в глазах мелькнули боль и паника. Но затем что-то изменилось. Он выпрямился, и в его голосе зазвучала твёрдая решимость.

— Бальтазар охотится на всех нас, — сказал он. — А ты попусту тратишь время.

Он снова схватил меня за руку, стиснув её словно железными тисками.

— Отнеси клинок Зампе. Потом найди Малика. Отдай ему дневник. Он единственный, кто способен остановить то, что грядёт. Он — наша последняя надежда. Ради всего святого, Алина, сделай это как можно скорее. Иначе всё, что мы знаем, будет потеряно.