ГЛАВА 40

АЛИНА

С тех пор как родился мой ребёнок, прошло восемь мучительных лет — восемь лет удушающей пытки.

Ненависть текла по моим венам словно кислота, разъедая остатки той радости, которая когда-то озаряла мою жизнь с Бальтазаром. Я презирала ту, кем стала, — всего лишь рабыней потребностей ребёнка, которого так и не смогла полюбить. Один день перетекал в другой, превращаясь в бесконечный круговорот кормлений, заботы и притворства — притворства, будто это создание каким-то образом сможет стать моим путём к искуплению. Но как бы я ни старалась, пустота внутри никуда не исчезала.

Дни тянулись бесконечно, отягощённые одиночеством. Я бесцельно плыла сквозь них, собирая антиквариат для магазина, который мы с Джеком купили, когда Оливии исполнилось два года, — «Жизнь после жизни». Какое-то время это занимало мои руки, но в конце концов даже работа перестала заглушать шёпот в моей голове.

Поначалу я пыталась скрывать своё отчаяние, но маска постепенно начала сползать. Голоса звучали всё чаще, насмехаясь надо мной, шипя, что я жалкая, никчёмная и слабая.

Я боялась, что схожу с ума. И всё же отказывалась в это верить. Мне нужно было доказать, что я в здравом уме.

А потом однажды ночью я услышала голоса возле магазина. Или мне показалось, что услышала. Я крадучись спустилась по лестнице в заднюю часть магазина, сердце гулко колотилось, дыхание стало поверхностным.

И тут я ахнула.

За окном стоял Бальтазар, окутанный лунным светом, серебрившим швы его чёрного пальто. Он выглядел именно таким, каким я его помнила, — высокий, властный, тёмные волосы растрёпаны ветром, словно сама ночь склонялась перед ним.

Не раздумывая, я рванула к двери.

Мне нужно было снова его почувствовать. Почувствовать его губы на своих, его руки вокруг меня, ощутить, как он удерживает меня в чём-то реальном. Воздух между нами словно искрил от напряжения, пока я сокращала разделявшее нас расстояние, и моё отчаяние затмевало любые проблески страха.

Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и Бальтазар обернулся.

Его глаза поймали лунный свет — холодные, сверкающие чем-то звериным. Он шагнул ко мне.

Я застыла.

— Бальтазар, я бросила тебя! — закричала я, и голос сорвался от этого признания. — Я не стану этого отрицать. Это был единственный способ найти кинжалы. Каждое мгновение без тебя было сущим адом. Я по кусочкам продала свою душу, гоняясь за призрачной властью. Я вышла замуж за дурака лишь затем, чтобы вытянуть из него все секреты.

Моя грудь тяжело вздымалась.

— Но всё это не имело значения. Не в сравнении с тобой. Ты по-прежнему мой Король. А я по-прежнему — и всегда буду — твоей Королевой.

В его глазах что-то мелькнуло. Расчётливое. Холодное.

Я шагнула вперёд и рухнула к его ногам, прижавшись лбом к его сапогам и вцепившись в край пальто словно безумная, молящая о пощаде.

— Пожалуйста… прости меня. Я не могу прожить без тебя больше ни дня.

Его рука вцепилась в мои волосы и с жестокой силой рванула меня вверх.

Боль пронзила череп — острая, восхитительная, карающая. Я застонала.

— Ебаная шлюха, — прорычал он, подтягивая меня к себе так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его голос ломался от ярости, вибрируя от предательства. — Ты бросила меня ради них. Ты раздвигала ноги ради власти. Ты жаждала кинжалов, а не меня.

— Я знаю, знаю, — выдохнула я, глаза защипало. — Мой… — Я вовремя осеклась, прежде чем с губ сорвалось слово «господин». — Мой Король.

Это что-то в нём сломало.

Зарычав, он стиснул рукой моё горло, сдавливая его до тех пор, пока зрение не затуманилось. Под напором ярости его кожа начала гнить — изо лба выползали личинки, плоть отслаивалась от лица, обнажая кость и сочащиеся хрящи.

И меня это возбуждало.

Запах смерти. Его тяжесть. Боль и голод.

Он впился в мои губы жестоким поцелуем — до синяков, властно заявляя на меня свои права. Резким движением он распахнул брюки, обнажив толстый, пульсирующий член — твёрдый и яростно напряжённый.

— Этого ты хочешь? — прорычал он, прижимаясь им ко мне. — Скажи.

— Да, — отчаянно выдохнула я. — Боги, да. Мне это нужно, Бальтазар.

— Ты этого не заслуживаешь, — выплюнул он, обдавая моё лицо горячим дыханием, а его слюна осталась на моих губах словно наказание.

— Пожалуйста, — взмолилась я, извиваясь. — Пожалуйста, Бальтазар. Трахни меня. Накажи меня. Дай мне то, ради чего я столько страдала. Возьми меня — уничтожь меня.

С жестокой силой Бальтазар развернул меня. Юбка разлетелась словно бумага, трусики он с рычанием сорвал вниз. Не медля ни секунды, он вошёл в меня и принялся вколачиваться словно сорвавшийся с цепи зверь — неумолимый, дикий, одержимый. Одной рукой он прижал моё лицо к стеклу, другой стиснул талию словно тисками. Я не закричала. Я принимала всё — каждый жестокий толчок, каждую вспышку боли и удовольствия, — потому что это был он. Мой Король. Мой монстр.

Это было грубо. Жестоко. Не любовь — нечто большее.

Даже в своей жестокости это затмевало каждую безжизненную близость, которую мне приходилось терпеть с Джеком. Джек был пресным и предсказуемым. А Бальтазар? Он был хаосом и огнём. Воплощённым голодом.

Стиснув зубы, я прошептала.

— О, любимый… Я так рада, что убила Скарлетт ради тебя.

Он замер. Пугающе безмолвный.

— Что ты только что сказала?

У меня перехватило дыхание. Мысли лихорадочно заметались. Неужели я сказала это вслух?

— Я… я ничего не говорила, — солгала я, чувствуя, как бешено колотится пульс.

Он резко развернул меня к себе, глаза пылали. Его рука сомкнулась на моём горле так сильно, что я не могла вдохнуть. Я забилась, отчаянно дёргая руками и ногами, но против него у меня не было ни единого шанса. Меня захлестнула паника. Это уже было не проявление власти — это было уничтожение.

И тут… он изменился.

Его тело забилось в судорогах. Кожа пошла волнами, когда под ней с треском начали ломаться кости. Из пальцев вырвались когти, угрожающе загибаясь. Из головы прорезались рога. Его глаза светились уже не яростью, а агонией.

Он вскинул руки к небу и издал вопль, от которого задрожала земля под нашими ногами, — звук, не предназначенный для человеческих ушей.

Я рухнула на землю, задыхаясь и широко раскрыв глаза, а затем, дрожа всем телом, поползла назад словно раненое животное.

— Что происходит? — закричала я, голос сорвался от чистого ужаса.

Бальтазар схватился за голову, когти впились в кожу, и из него вырвался новый нечеловеческий вопль — ещё громче, ещё более утробный, словно нечто древнее и разъярённое пыталось вырваться из него наружу.

— Прекрати! — взревел он надломленным голосом. — Сделай так, чтобы это прекратилось!

Его тело неконтролируемо содрогалось, каждое движение было резким и дёрганым, словно у марионетки с оборванными нитями. Его глаза, прежде смотревшие с холодной жестокой расчётливостью, теперь пылали чистым, ничем не сдерживаемым безумием.

Я с трудом поднялась на ноги, но тут же снова рухнула на мостовую, тяжело дыша. И тогда я увидела это.

Чуть впереди, среди зыбкого света уличного фонаря и теней, на краю тротуара стояла фигура — неподвижная, окутанная тьмой. На её лице расплылась широкая, понимающая ухмылка, словно всё это время она наблюдала за нами.

Прежде чем я успела закричать, Бальтазар исчез в облаке густого чёрного дыма, оставив после себя запах серы и обгоревшей плоти.

Мне хотелось верить, что всё это было лишь кошмаром. Но боль между ног, синяки на коже и рваное от ужаса дыхание говорили об обратном.

Я бросилась внутрь антикварного магазина и с грохотом захлопнула за собой дверь. Замок щёлкнул.

Он вернётся. Он всегда возвращался.

Но на этот раз я буду готова.

Бесконечные ссоры с Джеком поглощали мои дни.

— Ты всегда встаёшь на сторону Оливии! — огрызнулась я, раздражённо вскинув руки. — Она всего лишь ребёнок, а ты уже избаловал её до невозможности.

Джек даже не поднял глаз от клавиатуры в тесной спальне, которую мы превратили в кабинет. Его голос звучал спокойно, сдержанно, до бешенства рассудительно.

— Она наша дочь, Алина. Мы должны быть на одной стороне.

Я фыркнула.

— Ты никогда меня не слушаешь. Наш брак разваливается, а тебя волнует только она.

Однажды вечером во мне что-то сломалось.

Я неподвижно стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди и стиснув челюсть. Старинные часы на буфете тикали словно бомба, готовая вот-вот взорваться.

— Я с самого начала тебе сказала: я согласилась выносить Оливию только ради тебя. Не жди, что я превращусь в твою идеальную мамочку с картинки. Я на эту каторгу не подписывалась.

Мы спорили уже больше часа, но до него по-прежнему не доходило.

Джек вскочил с дивана, от него буквально исходило раздражение.

— Ты должна хотя бы попытаться, Алина! Я делаю всё. Меня устраивает, что в основном Оливией занимаюсь я, но не дай бог тебе проявить к ней хоть каплю любви!

— Я проявляю любовь, — прошипела я. — Я веду себя с ней нормально. Вежливо.

— «Нормально и вежливо»? — Его лицо покраснело от ярости. — Так относятся к соседям, а не к собственной дочери. Ребёнку нужна любовь, а не холодное безразличие.

Мои губы скривились.

— Меня уже тошнит от твоего вечного морального превосходства. Ведёшь себя как какой-то святой, хотя на самом деле ты просто жалкое подобие мужчины. Неудачник.

Он вздрогнул.

Я наклонилась ближе, и мой голос сочился ядом.

— Не надо было мне тебя спасать. Наша сексуальная жизнь просто смехотворна — если она вообще существует, — и, откровенно говоря, меня в тебе отвратительно всё.

Он выглядел так, словно я ударом выбила из него весь воздух.

Последовавшая тишина оглушала.

Мои слова были жестокими, расчётливыми ножами, которые я годами затачивала собственной обидой. Но впервые я произнесла их вслух. Вся желчь, которую я день за днём глотала, наконец вырвалась наружу.

Гнев Джека исчез, уступив место чему-то куда более тяжёлому — неверию и раненому молчанию.

Когда-то он верил, что я его спасительница, та, кто осталась рядом, когда весь мир отвернулся от него. Теперь несколькими беспощадными признаниями я разрушила эту иллюзию. Хрупкий мост между нами раскололся под тяжестью моих слов и рухнул словно прогнившее дерево.

Я приготовилась к ответному удару. К тому, что он закричит, начнёт обвинять меня и швырнёт мою жестокость мне же в лицо.

Но он этого не сделал.

Он просто стоял там — бледный, опустошённый, дрожащий. Его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не прозвучало. Боль проступила на его лице — обнажённая, ничем не прикрытая, словно всё ещё кровоточащая рана. На короткое мгновение чувство вины прорвалось сквозь моё оцепенение. Резкий, непривычный укол. Но он быстро прошёл.

Где-то на задворках моего сознания снова зазвучали голоса.

Шипение Зары. Насмешливый голос Учёного.

Они не появлялись уже несколько месяцев, но теперь кричали, насмехаясь надо мной, осыпая угрозами, обещаниями и напоминая о последствиях, с которыми я пока не осмеливалась столкнуться. Их слова обвивали меня словно цепи, всё туже сжимаясь вокруг сердца. Я стиснула кулаки, дрожа от ярости.

Хватит.

Хватит быть их марионеткой. Хватит подчиняться страху, прикрытому пророчествами. Я достаточно долго исполняла их приказы. Больше ни секунды я не буду их послушной ручной зверушкой.

Мы с Джеком молча стояли друг напротив друга, воздух между нами был густым и неподвижным — пропасть, которую никто из нас не осмеливался преодолеть.

Наконец он заговорил.

Его голос был тихим, опустошённым. Голос мужчины, скорбящего по женщине, которая не умерла, а просто… исчезла.

— И это всё?

— Не совсем.

Я схватила его за руки и посмотрела ему прямо в глаза с холодной, непоколебимой решимостью.

— У нас ничего не получается. Я больше не хочу быть твоей женой. Я хочу развода.

Он словно сдулся, будто я ударом выбила из него весь воздух.

— Я знал, что между нами всё напряжённо, — сказал он, моргая, словно пытался удержать почву под ногами. — Но никогда не думал, что мы придём к этому.

Прежде чем мы успели сказать что-то ещё, Оливия ворвалась в комнату словно луч солнечного света — смеющаяся, скачущая, переполненная жизнью.

Я мгновенно отпустила Джека и натянула на лицо улыбку. Представление началось.

Выражение лица Джека смягчилось, и его улыбка была настоящей. Моя же — тщательно выстроенной маской.

— Привет, Оливия, милая, — проворковала я.

— Как дела, красотка? — добавил Джек, наклоняясь к ней.

Она захихикала и обхватила его руками, подпрыгивая с ноги на ногу от безудержной радости.

— Пойдёмте смотреть, как я прыгаю на батуте! Я могу очень высоко!

И тут же это доказала, подпрыгнув так высоко, что кончики её пальцев едва не коснулись низкого потолка.

Джек рассмеялся, широко раскрыв глаза.

— Ты умеешь так высоко прыгать?

— Ещё как! — просияла она.

Он ласково взъерошил ей волосы.

— Я сейчас приду, обезьянка. И мама тоже?

Он посмотрел на меня, пытаясь что-то отыскать в моём лице. Может быть, надежду. Может быть, отрицание неизбежного.

Я заставила себя снова улыбнуться.

— Конечно, малышка. Мы оба придём посмотреть.

Оливия стрелой вылетела из комнаты, оставив нас позади.

Несколько мгновений я стояла неподвижно, а затем выдохнула. Маска сползла с моего лица.

— Прости, — тихо сказала я. — Но я больше так не могу.

Джек растерянно посмотрел на меня.

— Я чувствую… обиду, — призналась я, и это слово оставило во рту привкус пепла. — На нашу дочь. Я никогда её не хотела. А теперь даже притворяться больше не могу. Я не могу заставить себя играть с ней. Быть рядом с ней. Это словно… всё внутри меня от неё отталкивается.

Лицо Джека побледнело, моё признание прозвучало тяжело, словно погребальный колокол.

Его подбородок задрожал, но он не стал спорить. Не стал умолять. Вместо этого он кивнул — медленно, серьёзно.

— Думаю, ты права, — сказал он, и голос его надломился. — Пора перестать притворяться, будто всё это нормально… или будто ты мать, которой не всё равно.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Впервые за, казалось, долгие годы мы были согласны друг с другом.

И от этого всё стало ещё холоднее.

— Скажи Оливии, что у её мамы появились срочные дела, — произнесла я голосом таким же ледяным, как падающий за окном снег.

Я потянулась за сумочкой, скользнув пальцами по потёртой ткани дивана, который когда-то, в более счастливые времена, мы выбирали вместе.

— Куда ты идёшь? — спросил Джек опустошённым тоном, словно этот вопрос был не более чем привычкой. Его лицо застыло, но взгляд опустился к коричневой кожаной сумке, которую я сжимала в руке.

— К Ли, — ответила я, открывая застёжку.

Внутри мои пальцы нащупали корешок дневника — потёртые края, страницы, заполненные тем, что я никогда не осмеливалась произнести вслух. Одно лишь осознание, что он рядом, успокаивало бушующий во мне хаос. Я захлопнула сумку.

— Я думал, Ли уехал, — произнёс Джек почти самому себе.

— Так и есть, — холодно ответила я. — Он всегда уезжает.

Я повернулась к двери, но что-то заставило меня остановиться. Я оглянулась на Джека, на мужчину, которого когда-то спасла и которого всё это время терпела.

— Мне просто нужно немного побыть одной, — пробормотала я. — Подальше от тебя.

Он ничего не ответил.

Но его молчание сказало достаточно.

Неожиданное чувство вины болезненно скрутило грудь. Наш брак теперь превратился в мавзолей — полный призраков, отголосков и вещей, которые было слишком больно называть своими именами.

И на мгновение я задумалась: стоило ли хоть что-то из этого такой цены?