ГЛАВА 28

БАЛЬТАЗАР

Я годами искал Алину, гоняясь за тенями по городам и руинам, сквозь эпохи и по залитым кровью следам. Надежда превратилась в едва заметный огонёк — тусклый, угасающий уголёк, который я уже почти не видел. Каждая зацепка вела в никуда. Каждый след обрывался. Казалось, само время поглотило её.

Ничто больше не имело смысла. Моя жизнь превратилась в пустоту.

Единственным утешением, за которое я цеплялся, оставались воспоминания о моих детях — о тех коротких, золотых днях до того, как Охотники за временем отняли их у меня. Казалось, с тех пор миновала целая жизнь. Их смех, когда-то так ярко звучавший в моей памяти, теперь угасал, словно мелодия, которую я никак не мог вспомнить. Даже эти воспоминания ускользали в бездну, которую месть выжгла внутри меня.

Я больше не спал. Едва дышал. Я пил. Убивал. Искал. Снова. И снова. И снова.

Каждый оставленный мной труп был очередным криком в тишину, очередным напоминанием о том, что счастье, настоящее счастье, умерло давным-давно. И всё же какая-то часть меня по-прежнему изнывала от желания вернуть то, что у меня отняли. Но в глубине души я боялся, что уже слишком сломлен, что зашёл слишком далеко.

В ту ночь я, пошатываясь, брёл домой под тяжестью тьмы и бурбона. Улицы вокруг моего поместья были тихими и безжизненными. Когда-то огромные залы особняка были наполнены жизнью и голосами, теперь же в них эхом разносились лишь звуки моего собственного разрушения. Это место больше напоминало гробницу, чем дом.

Я остановился в коридоре, и пол качнулся под ногами, пока алкоголь бушевал в моих венах.

И тогда я увидел её.

Мелькнувший силуэт. Движение на краю зрения.

Я обернулся, слишком пьяный, чтобы отреагировать быстро, перед глазами всё расплывалось.

И она была там.

Зара.

Она вышла из теней, словно обретший плоть шёпот. Бледная. Неподвижная. Неподвластная времени.

Горло сжалось. Я не мог заставить себя посмотреть ей прямо в лицо. Сердце бешено колотилось, затылок покрылся холодным потом.

Галлюцинация.

Призрак.

Боги, пусть она окажется настоящей.

— Бальтазар… любимый, — произнесла она, и её голос был настолько знакомым, что выпотрошил меня изнутри. — Ты выглядишь несчастным.

— Так и есть, — выдавил я, едва сумев произнести эти слова. Я потянулся к наполовину пустому графину с бурбоном, стоявшему на ореховом шкафу, и сделал долгий обжигающий глоток. — Моя жизнь пуста. Пустошь. Бездна.

Я пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, и выбросил руку в сторону, опираясь о стену.

— Послушай меня, — пробормотал я и горько рассмеялся сквозь подступившие к горлу слёзы. — Я разговариваю с призраком. С призраком! Ха! Каким же глупцом я стал.

Из уголка моего рта потекла слюна. Я вытер её рукой, всё перед глазами плыло.

И всё же… она оставалась.

Зара стояла в бледном свете свечей — не мерцание, не призрачный шёпот, а настолько настоящая, что могла преследовать меня наяву.

— Ты скучаешь по тому, что у нас было, — тихо произнесла она, и её голос коснулся израненных краёв моей души. — Я тоже. Я знаю, что ты думаешь о детях.

Я взмахнул руками, словно пытался вызвать из воздуха прошлое.

— Их волосы… словно золотые нити в солнечном свете, — прошептал я. — Их улыбки. Их смех. Как они бежали ко мне, когда я возвращался из набега, — с распростёртыми объятиями, сияющими лицами, словно я был для них целым миром.

Мои губы тронула глупая, сломленная улыбка.

— И всё же ты ни разу не вернулся туда, — произнесла она, и её голос был словно ласка на моём пылающем лбу.

— Верно. — Голос застрял в горле, прозвучав едва слышно. Я покачивался на месте, утратив всякую опору, а разум тонул в воспоминаниях и алкоголе. — Но, может быть… может быть, я ещё могу. Может быть, если вернусь достаточно далеко в прошлое, то смогу всё остановить. Спасти их. Вернуть всё, что у меня отняли.

Я повернулся к ней, отчаянно желая поверить в собственную ложь.

Но слова умерли у меня в горле.

На её лице застыло нежное, скорбное выражение. Она протянула руку и коснулась моей спины — легко, с любовью, как делала когда-то. Нежность в её глазах была невыносимой.

— Если бы всё было так просто, любимый, — прошептала она.

А затем — словно дыхание, исчезающее со стекла, — её не стало.

Ни звука. Ни вспышки. Она просто исчезла.

Из моей груди вырвался нечеловеческий вопль. Бутылка выпала из руки и разбилась об пол, осколки стекла поймали тусклый свет, а бурбон кровавым пятном растёкся по дорогому ковру подо мной.

Я рухнул на колени.

— Зара! О, Зара…

Мой голос сорвался, я закрыл лицо руками и зарыдал — тяжёлыми, разрывающими душу рыданиями, которые эхом разносились по пустым залам дома словно погребальный звон. Боль душила меня. Бесконечная.

Я плакал, пока не провалился в бездну черноты.

Когда я очнулся, мир был безмолвен — наступил ведьмин час¹⁰. То хрупкое мгновение, когда тьма затаила дыхание, а свет ещё не набрался смелости вернуться.

Луна висела высоко в небе, бросая в окно бледный свет, словно неусыпное око.

Она не просто светила. Она звала меня.

Я поднялся, всё тело болело и затекло. Голова раскалывалась, горло пересохло словно было набито пеплом, конечности отяжелели от горя и выпивки. Шатаясь, я вышел в ночную тишину, где под моими босыми ногами от росы дрожала трава.

Здесь для меня больше ничего не осталось. Ничего.

Если я жаждал искупления — если хотел вернуть хотя бы частицу того, что потерял, — мне нужно было начать всё сначала. Вернуться в прошлое. Вернуть свою жизнь и вновь сделать её такой же славной, какой она была когда-то.

Я проделывал это уже бесчисленное количество раз, но ощущение по-прежнему выбивало меня из колеи. Сначала на краю зрения появлялось мерцание, едва заметное и нереальное, словно рябь, пробегающая по неподвижной воде. Затем очертания моего тела начинали расплываться. Свет вокруг меня преломлялся. Кисти, руки, грудь — всё исчезало, превращаясь во что-то, что уже нельзя было назвать ни воздухом, ни воспоминанием.

Даже сквозь пьяный туман я чувствовал прикосновение ветра к коже и холод земли под ногами. Но меня уже не было там целиком. Я превратился в призрака, окутанного мерцающим светом.

Воздух затрещал.

А затем я исчез.

Время распалось вокруг меня и вновь встало на место.

Я с плеском рухнул в грязную лужу, лицом прямо в смердящую землю моего бывшего поселения викингов.

Господи, — подумал я, кашляя и выплёвывая изо рта песок и грязь.

Резкая вонь потрохов, гнили и животных испражнений ударила в нос мгновенно. Должно быть, кто-то выбросил отходы из окна наверху. Я с трудом поднялся на ноги. Моё дорогое шерстяное пальто было измазано нечистотами. С отвращением я сорвал его с себя и отшвырнул прочь. Волосы спутались и отсырели от грязи. Сапоги были покрыты чем-то, происхождение чего мне совершенно не хотелось выяснять.

И всё же⁠—

Сердце бешено колотилось от чувства, почти похожего на восторг.

Я устремил взгляд к горизонту. Вот оно — море. То самое море. Ветер нёс запах соли, дыма и пепла. Над головой раскинулось ослепительно-синее небо — бескрайнее и до боли знакомое. Запах дров и рыбы, лязг кузнечных молотов, смех и собачий лай — всё это пронзало сердце, словно ожившее воспоминание.

Я стоял на краю места, которым когда-то правил и которое любил.

По округе были разбросаны деревянные хижины — одни с просевшими соломенными крышами, другие с укреплёнными ставнями и железными гвоздями. Из дымоходов вился дым. Под телегами сновали куры. Жизнь продолжалась.

Я двигался по деревне словно тень, прячась за хижинами и стенами. От меня всё ещё несло нечистотами, и в таком виде показываться людям было нельзя.

Возле одного из домов в аккуратном дворе на верёвке колыхалось чистое бельё. Я украл штаны и простую льняную тунику и натянул их на себя так быстро, как только мог. Испорченную одежду я выбросил прямо на улицу, словно это был сам мой позор.

А затем я пошёл.

В своё прошлое.

Туда, что когда-то называл домом.

Утро раскинуло золотые объятия над фьордом, разливая по воде свет словно жидкий огонь. Даже в таком потрёпанном состоянии я не мог не почувствовать, как в груди шевельнулась искра надежды. Ошибиться было невозможно. Даже спустя столько веков это место оставалось знакомым.

Солёный ветер нёс запах водорослей и дыма из очагов. Над головой кричали чайки, их пронзительные крики разрезали тишину. Солнце мерцало на гребнях волн, рассыпая по заливу мимолётные бриллианты. Повсюду вокруг бурлила жизнь.

Люди двигались с той дерзкой, размеренной уверенностью, которая была свойственна только викингам: вытаскивали сети, торговали товарами, ковали клинки в открытых кузницах. Между домами носились дети, визжа от смеха и поднимая босыми ногами клубы пыли. Воздух гудел от тепла и кипящей вокруг работы.

Это был дом.

Я не просто жил здесь — здесь я процветал. Здесь я правил и любил.

Волна эмоций обрушилась на меня, и воспоминания прорвались сквозь броню, которую я годами возводил вокруг себя. Я вспомнил вкус мёда на языке. Тепло постели, которую делил с любимой женщиной. Звон смеха у огня.

А потом — я увидел её.

Зару.

Она шла через деревенскую площадь с той же грацией, какой я её помнил, длинные волосы танцевали на ветру, во взгляде застыла спокойная решимость. Время не тронуло её — не так, как оно истерзало меня. Она была именно такой, какой осталась в моей памяти. Прекрасной. Живой.

Я хотел броситься к ней, позвать, заключить в объятия — но тело не подчинилось. Ноги не двигались. Я застыл, словно земля под моими ступнями превратилась в железо.

Я опустил взгляд, сердце бешено заколотилось.

Я видел себя — бледного, полупрозрачного.

Призрака в собственном прошлом.

Воздух проходил сквозь меня, и, сколько бы я ни тянулся к нему, мои пальцы не ощущали даже прикосновения ветра. Я был здесь и одновременно не был. Присутствовал, но больше не принадлежал этому миру.

Зара прошла мимо, всего в нескольких шагах от меня.

Мне хотелось выкрикнуть её имя, рассказать ей всё — что я вернулся, что сожалею, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть нашу прежнюю жизнь.

Но когда я открыл рот, не раздалось ни звука. Ни дыхания. Ни голоса.

Только тишина.

А потом — он.

По пыльной дороге бежала более молодая версия меня — здоровая и сильная. На его плечах сидела Фрейя, а рядом, смеясь, бежали ещё трое детей. Мои дети. Наши дети.

Он догнал Зару с широкой улыбкой и обнял её за талию, как делал уже тысячу раз. Она повернулась и поцеловала его в щёку. Фрейя потянулась к матери, и молодой я передал её Заре с такой нежностью и радостью, что я ощущал их собственными костями.

Я стоял и смотрел.

И сломался.

Это я.

А это мои дети.

Жизнь, которой я когда-то жил.

Жизнь, которую потерял.

Жизнь, которую мог видеть — но к которой уже никогда не смогу прикоснуться.

Казалось, сердце вот-вот разорвётся. Боль накрыла меня словно приливная волна — безмолвная, невидимая, но всепоглощающая. Она обвилась вокруг моей души и утянула меня в пучину всего, что я потерял.

Они были прямо там — Зара, дети и я, — всего в одном вздохе от меня. Я видел солнечные блики в их волосах, слышал смех, когда-то наполнявший мой дом. Но стоило мне протянуть к ним руки, как пальцы проходили сквозь воздух. Всегда совсем рядом. Всегда вне досягаемости.

— Зара, — попытался прошептать я сдавленным голосом, пока душа умоляла её услышать меня.

Но она не слышала.

Она разговаривала с ним — другим Бальтазаром, мужчиной, которым я когда-то был. Они склонились друг к другу, тихо разговаривая так, как могут лишь любовники. А я стоял в стороне словно незваный гость, чужак, призрак, преследующий мгновение, которое когда-то принадлежало мне.

Сожаление безжалостно прорезало мою грудь.

Я пришёл слишком поздно.

Если бы только я вернулся раньше — если бы не потратил столько времени на погоню за местью, не топил себя в выпивке, не хоронил себя в крови, — может быть… только может быть, я сумел бы всё спасти.

Но теперь прошлое застыло. Закрылось для меня. Сцена была навечно расставлена, и на ней продолжала разыгрываться жизнь, в которой для меня больше не было места.

Я больше не был им.

Прошло слишком много времени. Слишком многое было потеряно. А я — кем я стал теперь? Пустой оболочкой? Монстром? Мужчиной, проклятым вечно наблюдать за чужой радостью со стороны, лишённым возможности прикоснуться к свету?

Руки ныли от желания обнять моих детей. Почувствовать тяжесть их маленьких тел в своих объятиях. Прижаться губами к их лбам, прошептать, что я люблю их — что никогда не переставал. Но я знал, что этот миг уже никогда не наступит. Это место было жестокой иллюзией. Совершенным миром, который я уже однажды разрушил.

Моё сердце плакало по Заре.

Я снова попытался заговорить. Рассказать ей всё, чего так и не успел сказать. Что любил её сильнее собственной души. Что никогда не переставал. Что лишь она удерживала меня от окончательного краха.

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся — потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

— Позвольте мне почувствовать их! — закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. — Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их — всего один раз! Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость — густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, — военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не мог чувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление — я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

— Выпить, — хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время — минуты или часы, я уже не понимал — трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

— Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут — смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми — то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

— Приветствую, старые друзья! — окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

— Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

— Слышал что?

— Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

— Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

— Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.

Длинный дом стоял крепкий и прочный, его деревянные балки потемнели от долгих лет под солнцем и дымом. Я построил его собственными руками, и он всё ещё оставался таким же надёжным и крепким. Из дымохода лениво вился дым. Под навесом аккуратными рядами лежали дрова. На склоне паслись козы, их тихое блеяние звучало до боли знакомо.

Я представил их внутри — другую версию себя, того, кто не потерпел поражение, не уничтожил всё. Зару. Детей. Смех у очага. Покой, царивший в доме.

Я опустился на гладкий камень у края тропы, закрыл лицо руками и заплакал.

А затем тот день — день, когда всё изменилось, — нахлынул на меня с беспощадной ясностью.

Запах горящей соломы. Крики. Мои руки, обнимающие безжизненные тела. Моих детей. Их кровь. Море огня, пожиравшее всё, что я построил.

И Зара…

Я винил её.

Чувство вины терзало меня словно дикий зверь. Как я вообще мог её обвинить? Как мог не понять, что сам всё разрушил?

Волны мягко плескались о берег неподалёку, ветер доносил тихое блеяние коз. Когда-то эту мелодию повседневности — музыку обычной жизни — я воспринимал как должное. Я вспомнил, как босиком гонялся за детьми по полям, как мы доили коз, пачкая руки и смеясь.

Теперь… тишина.

Теперь лишь призраки того, что когда-то было.

И вдруг — прикосновение.

Лёгкое. Знакомое.

Я открыл глаза.

Рядом со мной стояла Зара.

Не та Зара из плоти и крови. Не та женщина, чей смех доносился из длинного дома за моей спиной. А моя Зара. Призрак, которого я уже видел. Только на этот раз она казалась более осязаемой и сияющей, словно само солнце увенчало её нимбом.

Она улыбнулась, и словно разошлись тучи.

Она меня видела.

И наконец я мог по-настоящему видеть её.

— Я знаю, что ты скучаешь по ним, — тихо произнесла она, и её голос был словно ветер в сосновых ветвях.

Несколько мгновений я не мог говорить. Горе душило меня. Когда мне наконец удалось обрести голос, он сорвался.

— Я всё испортил. Оттолкнул тебя, когда должен был прижать ещё крепче. Я видел лишь то, чего боялся, и не замечал того, что у меня было. Одно мгновение. Один вдох. И всё исчезло.

Зара кивнула, и в её глазах была та тихая сила, которой я всегда восхищался.

— Всё хорошо, — произнесла она просто, но мягко. — Все мы совершаем ошибки. Но помни: на самом деле ты никогда не одинок.

По моему лицу текли слёзы.

— Для меня всегда была только ты, — прошептал я срывающимся голосом. — Всегда. Тьма с тьмой. Нам было суждено гореть единым пламенем.

Зара протянула руку и провела пальцами по моей щеке, стирая большим пальцем слезу. Её прикосновение было невероятно нежным — невероятно настоящим.

— И мы до сих пор такие, — произнесла она, и в её голосе причудливо сплелись пепел и солнечный свет. — Даже в пустоте. Даже во тьме.

Затем выражение её лица стало жёстким.

— Тебе не следовало гоняться за Алиной, — упрекнула она. — Мы всё делали правильно, Бальтазар. У нашей жестокости была цель. Мы держали её под контролем. Она была оправданна. Мы следовали правилам. А ты — ты побежал за ней. После всех твоих разглагольствований о том, что именно Матиас, её отец, убил наших детей, — как ты вообще мог влюбиться в его дочь?

По позвоночнику пробежал ледяной озноб. Её слова словно цепями обвились вокруг моего сердца. Руки задрожали, и я не осмелился потянуться к ней, потому что знал: стоит мне попытаться, и пальцы пройдут сквозь неё.

К горлу подступил ком.

— Я скучаю по тебе, — прошептал я. — По твоей мудрости. Твоей любви. По всему, что было в тебе. Но ты призрак…

— Я так же реальна, как и ты, — твёрдо произнесла она. — Я всего в нескольких шагах от тебя.

Её взгляд пронзил меня, не дрогнув ни на мгновение. Воздух между нами словно наэлектризовался, как за секунду до удара молнии.

А затем прозвучали её слова — тихие, настойчивые, окончательные.

— Бальтазар, любимый… мы можем всё вернуть. Нашу семью. Наших девочек. Но только если ты заберёшь клинки у Алины. Разве ты этого не хочешь? Разве не хочешь, чтобы мы снова были вместе?

Её голос надломился от мольбы, но в глазах пылала куда более яростная решимость — отчаяние, голод.

— Да, — прошептал я с болью. — Больше всего на свете. Я хочу вернуть их. Хочу вернуть нас.

Она один раз кивнула.

— Тогда слушай меня. Отправляйся в 1990 год. В колледж МакМонт. Там ты найдёшь клинки… и найдёшь Алину. Сосредоточься, Бальтазар. Больше никакой выпивки. Добудь клинки. Верни наших дочерей домой.

Я попытался сопротивляться — отстраниться. Разум всё ещё был затуманен выпивкой и горем. Но её слова пронзали меня словно клинки истины.

— Ты призрак, Зара, — произнёс я, скорее пытаясь убедить самого себя. — Ты ненастоящая. Как я могу во всё это поверить? Что, если это очередная ложь? Очередная погоня, которая приведёт в никуда?

Глаза Зары сузились. В их глубине вспыхнул огонь.

— Я устала от того, что ты мне не веришь, — прошипела она. — Твои дочери стыдились бы тебя. И я… я разочарована в тебе, Бальтазар.

Её голос дрогнул — не только от ярости, но и от любви, которая всё ещё цеплялась за руины того, чем мы когда-то были.

И это выпотрошило меня изнутри.

Моё сердце замерло, когда она отвернулась. Её силуэт один раз замерцал, а затем исчез, оставив после себя лишь пронизывающий холод и тишину, от которой стыла кровь в жилах. Леденящее ощущение поползло вниз по позвоночнику словно поцелуй смерти. Я не знал, что пугало меня сильнее — то, что она исчезла… или то, что могла вернуться.

Я не двигался. Не мог.

С самого утра и до заката я оставался на том же камне, безмолвным стражем жизни, которую потерял. Я наблюдал за ним — другим Бальтазаром, — как он играет с моими детьми, обнимает мою жену и живёт моей счастливой жизнью. Зара возилась руками в земле, ухаживая за садом, её смех звучал словно музыка. Дети с радостным визгом носились вокруг неё.

А когда другой я танцевал с Фрейей, Ревной, Мейей, Тове и Астрид, я поднимал руки и кружился в скорбном танце, вальсируя с призраками, которых видел только я. Я представлял, что их смех предназначался мне. Корчил смешные рожицы, шептал истории о далёких землях, пытаясь украсть хотя бы крошечный осколок того, что когда-то принадлежало мне.

Но это была пытка. И ей не было конца.

Что ещё оставалось мне здесь? Остаться и позволить воспоминаниям выпотрошить меня или броситься в неизвестность, в 1990 год, где, по словам Зары, меня всё ещё ждала судьба?

Ответ прошептал холодный ветер. Если я останусь, раны станут лишь глубже. Но если ринусь вперёд — если найду Алину, если завладею клинками, — возможно, наконец смогу заново перекроить руины собственной жизни.

В ту ночь снег падал словно пепел — мягко, беззвучно. Длинный дом укрыло одеялом безмолвия. Внутри моя семья прижималась друг к другу в тепле и безопасности.

Но снаружи… я стоял один.

Передо мной простирался фьорд, его замёрзшая гладь мерцала под растущей луной словно серебряное зеркало моей боли. Я поднял взгляд к звёздам, грудь сдавило от тоски. Воспоминания вернулись — беспощадные.

День, когда всё сгорело.

День, когда у меня отняли детей.

День, когда тепло Зары навсегда ускользнуло из моих рук.

Их лица мелькали в памяти, очертания постепенно расплывались, растворяясь в дыму. Их смех — мелодия, когда-то наполнявшая наш длинный дом, — теперь был лишь слабым эхом на ветру. А её объятия… я больше не мог их почувствовать, мог лишь изнывать от желания ощутить снова.

Я знал⁠—

Завтра я уйду.

Но сегодня оплачу их в последний раз.

И всё же ноги отказывались двигаться. Я так и стоял, словно изваяние скорби, под неусыпным оком луны.

Я думал обо всём, что могло бы быть.

Обо всём, что должно было быть.

Если бы только я был сильнее. Мудрее. Быстрее.

И тут—

Странный звук. Где-то вдали. Приглушённый. Движение в снегу.

Я прищурился, вглядываясь в склон холма, и передо мной развернулось призрачное видение: фигуры в плащах — шесть, может быть, семь — выступали из снежной пелены словно бесплотные духи. Они двигались целенаправленно, слаженно и безжалостно.

Охотники за временем.

У меня перехватило дыхание.

Я видел это. Ту ночь. Ту самую ночь.

Они спустились к моему длинному дому, высоко подняв горящие факелы, отблески пламени плясали на их жестоких лицах. Один за другим они подносили огонь к дереву. Соломенная крыша занялась. Вспыхнуло пламя. Заклубился дым. Раздались крики.

Крики детей.

Моих детей.

Я рухнул на колени, пока огонь пожирал дом, который я построил собственными руками. Моё сердце разбивалось с каждым воплем, разрывавшим ночную тишину.

И тогда я увидел их. Зара и другой Бальтазар с обезумевшими глазами и оружием в руках бросились к пылающему дому. Другой я набросился на Охотника за временем и вонзил кинжал ему в горло. Кровь брызнула на снег.

А затем—

Из пламени вырвался один из мужчин в плащах, неся на руках маленькое безжизненное тело. Он двигался словно хищник, уносящий добычу, отблески факелов плясали на его лице, глаза были холодными, пустыми, нечеловеческими.

Тове.

Он поднял её словно трофей, насмехаясь над другим Бальтазаром.

Я закричал от отчаяния, но мой сорванный голос ничего не значил в этом призрачном мире.

По щекам хлынули слёзы, бесполезные перед лицом ужаса, который я уже не мог изменить.

И тут краем глаза я заметил движение.

Появился мужчина. Худощавый. Неприметный. Хрупкий.

Не Охотник за временем.

На нём были очки, и здесь он выглядел совершенно неуместно — скорее учёный, чем воин, словно случайно забрёл из библиотеки прямо на поле боя. Он не нападал и не вмешивался. Он крался сквозь царивший вокруг хаос с какой-то определённой целью.

Я последовал за ним сквозь кружащий снег, мои призрачные шаги не оставляли следов на земле.

Он остановился.

Из-под снежного холма донёсся слабый плач.

Он рухнул на колени и принялся лихорадочно разгребать сугроб. И тогда из-под снега показалось лицо.

Фрейя.

Моя Фрейя.

В крови, дрожащая, но живая.

Она захныкала и потянулась к мужчине, а он крепко прижал её к себе, заключив её крошечное тельце в объятия. Не сказав ни слова, он развернулся и исчез в ночи, прочь от пылающих руин моего прошлого.

Я застыл.

У меня перехватило дыхание.

Колени подкосились.

— Моя Фрейя… — выдавил я, и её имя сорвалось с губ словно молитва. — Она… она выжила.

Из самой глубины моей души вырвался вопль — мучительный крик неверия, облегчения и надежды, которую я уже много лет не осмеливался испытывать.

Всё это время я считал её мёртвой.

Единственным доказательством был забрызганный кровью башмачок, погребённый в сугробе. Детский башмачок. Этого оказалось достаточно, чтобы навсегда оставить её лишь в воспоминаниях. И всё же… она выжила.

Я поднял взгляд к ночному небу, слёзы обжигали щёки, и прошептал благодарность звёздам за то, что они пощадили одну из моих дочерей, за Фрейю.

Мою Фрейю.

Последнее биение сердца моей потерянной семьи.

Её забрали в ту роковую ночь — вырвали из нашего дома под полной луной. И теперь, по какой-то невероятной прихоти судьбы, я знал, что она жива.

Мужчина, нёсший её, вдруг замер на полушаге, словно почувствовал моё присутствие. Медленно обернулся. Наши взгляды встретились.

Его взгляд пронзил меня насквозь — холодный, расчётливый, с нечеловеческой неподвижностью.

Он был не просто человеком.

В нём скрывалось нечто ещё. Нечто более тёмное. Разум, отточенный тайнами и тенями. По коже побежали мурашки. Инстинкты кричали об опасности. Но прежде чем я успел пошевелиться, он исчез.

Видение растворилось.

Я снова остался один в безмолвной ночи, пока снежинки лениво опускались на землю.

Но внутри меня что-то изменилось.

В груди вспыхнул единственный уголёк надежды. Фрейя была жива.

Кто её забрал? Где она теперь?

Ответов у меня не было. Но я знал, что должен сделать.

Моих дочерей больше не было.

Моя жена стала призраком.

Моё наследие было уничтожено огнём и предательством.

Но теперь — теперь появился шанс всё вернуть.

Зара сказала, что клинки способны вернуть их — кинжалы Солнца и Луны, обладающие силой пронзать границы времени. Я найду их. Я завладею ими.

Даже если ради этого придётся пролить кровь.

Даже если ради этого придётся выследить Алину и убить её.

Каким же глупцом я был, позволив страсти ослепить меня. Прикоснуться к дочери человека, убившего моих детей. В её венах течёт кровь Матиаса.

Больше никакого милосердия.

Никаких колебаний.

Только месть, подпитываемая яростью.

Я шёл за Алиной, и ни одна сила ни на земле, ни за её пределами не остановит меня на пути к возвращению моей семьи.

И к тому, чтобы навсегда уничтожить наследие Матиаса.