ГЛАВА 26

АЛИНА

Шли дни, а я продолжала издалека следить за Джеком Джеймсом, задерживаясь рядом ровно настолько, чтобы он успевал почувствовать моё присутствие — или начать гадать, как мне удаётся снова и снова находить его в толпе.

— Это самый слабый мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, — пробормотала я, наблюдая за ним с другого конца кафетерия. Он, как всегда, сидел один, ссутулившись над подносом и словно стараясь сжаться до такой степени, чтобы вовсе исчезнуть. — Готова поспорить, он до сих пор девственник. Он живёт исключительно в собственной голове. А эти волосы — боже, они торчат во все стороны. Выглядит совершенно чокнутым.

И всё же я не могла отрицать очевидного: если мне нужны ответы и я всё ещё надеюсь найти кинжалы Солнца и Луны, этот эксцентричный мужчина — моя единственная зацепка. Как бы странно Джек себя ни вёл, в путешествиях во времени он разбирался лучше всех. Он был ключом, который я не могла позволить себе потерять.

Однажды днём я «случайно» столкнулась с ним возле книжного магазина. Он выглядел ещё хуже обычного: одежда мятая, волосы растрёпаны сильнее прежнего, глаза налиты кровью, взгляд рассеянный.

— Джек, — произнесла я, изображая беспокойство, — ты неважно выглядишь. Что случилось?

— Я бы предпочёл об этом не говорить, — пробормотал он, уже начиная отступать.

Я потянулась к его руке. От моего прикосновения он вздрогнул.

— Скажи мне, что случилось. — Я поймала его взгляд и впервые увидела совершенно отчётливо — отчаяние. Не страх. Не безумие. Отчаяние.

Его руки задрожали, когда он вцепился в волосы. А затем, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и стремительно зашагал через кампус. Я последовала за ним.

В конце концов он рухнул на металлическую скамейку в парке, всё его тело подёргивалось от нервного напряжения.

— Что случилось, Джек? — спросила я уже тише, и в моём голосе прозвучало нечто почти похожее на искреннее беспокойство. — Что довело тебя до такого состояния?

Он застонал и провёл обеими ладонями по лицу, словно пытался стереть саму реальность.

— Сегодня тот самый день, — прошептал он едва слышно. — Я представляю своё исследование — итог каждой капли крови и пота, каждой бессонной ночи, которые я отдал изучению путешествий во времени.

— Это же замечательно, — сказала я с яркой, заранее отрепетированной улыбкой.

— Правда? — Его лицо помрачнело. — Я надеюсь, его хорошо примут. Надеюсь, это станет началом того признания, о котором я всегда мечтал. Я хочу, чтобы меня уважали, а не считали каким-то тридцатидвухлетним неудачником, который питается лапшой быстрого приготовления и китайской едой навынос, потому что слишком одержим своей работой, чтобы приготовить себе нормальный ужин.

Я молчала, позволяя ему беспрепятственно накручивать себя дальше.

— Я годами представлял заголовки со своим именем: «Джек Джеймс предложил блестящую новую концепцию путешествий во времени». — Он провёл рукой перед лицом, словно пытался сотворить эти слова прямо из воздуха. — Но презентация должна была проходить в аудитории 15Б — маленькой, знакомой, где я репетировал уже десятки раз. А теперь она вдруг… недоступна.

Он издал звук, нечто среднее между стоном и жалобным всхлипом.

Я приподняла бровь, невольно развеселившись.

— И? В чём проблема?

Он подался вперёд на скамейке, глаза широко распахнулись от тревоги.

— Аудитория. Они перенесли мою презентацию в эту чёртову огромную аудиторию. Она слишком большая. Там слишком… сильное эхо. Я боюсь, что встану перед всеми, и у меня в голове станет пусто — совершенно пусто. Мои мысли, исследования, всё, ради чего я работал, просто поглотит это огромное пустое пространство, словно всё провалится в чёрную дыру.

Я уставилась на него, с трудом подавляя желание закатить глаза. Этот мужчина, чьи знания были нужны мне больше всего на свете, пришёл в ужас из-за смены аудитории. Жалкое зрелище. Ещё немного — и его окончательно разнесёт на части. Но мне всё равно приходилось изображать доброжелательность.

Я заговорила самым мягким голосом, на какой только была способна, и коснулась его плеча.

— Уверена, защита твоей диссертации пройдёт успешно.

Он моргнул и повернул ко мне голову, словно впервые меня увидел.

— Ты просто так говоришь. Не стоило мне вообще ничего тебе рассказывать.

И затем, как и следовало ожидать, он поднялся и исчез по дорожке, словно его здесь никогда и не было.

Я отправилась на вводную лекцию по антропологии, но мысли всё ещё крутились вокруг Джека Джеймса. Когда занятие подошло к концу, профессор Джонс вышел вперёд и повысил голос.

— Все сюда! Небольшое объявление, — с театральным размахом произнёс профессор Джонс. — Сегодня в 16:30 в большой аудитории корпуса Джейкобсон аспирант Джек Джеймс будет представлять свою диссертацию о путешествиях во времени.

Он сделал паузу, уголки его губ дрогнули от едва сдерживаемой усмешки, а затем добавил.

— Загляните, если хотите хорошенько посмеяться. Занятие окончено.

Это был мой шанс понаблюдать за реакцией остальных и узнать, что на самом деле думают о Джеке Джеймсе, помимо шёпота за спиной и жалости.

— Этот Джек Джеймс, — презрительно фыркнул Рик Маршалл в коридоре достаточно громко, чтобы вокруг раздались смешки. — Ну и неудачник.

Моник, его вечно прилипшая к нему подружка, театрально закатила глаза.

— Можешь поверить, что он всерьёз считает свои теории настоящей наукой? Может, даже забавно будет посмотреть, как он опозорится. — Она обвила рукой руку Рика и потянула его к выходу.

Я последовала за ними на некотором расстоянии, проскальзывая сквозь поток людей, пока впереди не показался корпус Джейкобсон.

Внутри я нашла место в самом дальнем углу аудитории. Джек уже был на сцене и расхаживал по ней как человек, находящийся на грани срыва. Шагал он неровно и через каждые несколько шагов останавливался, всматриваясь в полутёмный зал так, словно перед ним разверзлась чёрная дыра — и, возможно, надеясь, что она откроется и поглотит его целиком.

Несколько студентов вошли в зал и, тихо посмеиваясь, расселись на задних рядах. Я молчала и наблюдала.

Передние ряды занимали профессора, учёные и несколько хорошо одетых официальных лиц — и никто из них не выглядел особенно счастливым оттого, что оказался здесь. Их лица были каменными и непроницаемыми.

Доктор Тим Вонг, заведующий кафедрой, сидел во втором ряду. Кислое выражение лица и острая эспаньолка придавали ему сходство с недовольным козлом. Он посмотрел на часы, вздохнул, а затем покосился в сторону выхода — и обнаружил, что я смотрю прямо на него.

Я не моргнула. Не улыбнулась. Просто продолжала смотреть ему в глаза, словно бросая вызов: пусть только попробует высмеять Джека и сделать всё ещё тяжелее, чем уже было.

Затем я перевела внимание на Джека. Он что-то шептал себе под нос — возможно, повторял заученные фразы или цеплялся за обрывки речи, которую тысячу раз репетировал в безопасности собственной комнаты.

Наконец он подошёл к кафедре, положил ладони по обе стороны от неё и начал.

— В 1905 году, — произнёс он тихим, но ровным голосом, — Альберт Эйнштейн предложил специальную теорию относительности. Согласно этой теории, фотоны могут перемещаться в пространстве с постоянной скоростью триста тысяч километров в секунду. Такой скорости не просто чрезвычайно трудно достичь — согласно современным представлениям, превысить её невозможно.

Он замолчал.

— И всё же, — продолжил Джек, и в его глазах вспыхнул огонёк непокорности, — по всему космосу… частицы ускоряются.

— Мы все знакомы со специальной теорией относительности, мистер Джеймс, — сухо произнесла профессор Рубенфилд, и её низкий голос прогремел по аудитории. Широкие плечи и сурово нахмуренное лицо делали её больше похожей на игрока в американский футбол, чем на преподавателя.

— Да, да, — запинаясь, ответил Джек и вытер лоб, по которому непрерывными струйками стекал пот. — Понимаю. Я просто… подвожу к основной мысли.

— Тогда переходите уже к делу, — сказала она, отмахнувшись от него словно от назойливой мошки.

В первом ряду доктор Вонг снова посмотрел на часы и вздохнул так громко, что его было слышно за несколько рядов.

Джек прочистил горло, и его голос слегка дрогнул.

— В 1915 году Эйнштейн предложил общую теорию относительности — идею о том, что гравитация искривляет ткань пространства и времени, а время течёт медленнее или быстрее в зависимости от скорости и массы. Этот процесс известен как релятивистское замедление времени.

Он выпалил эту фразу так быстро, словно она обжигала ему язык, а затем выдавил натянутую улыбку в сторону Рубенфилд.

— Я знаю, профессор, вы всё это уже знаете. Просто потерпите немного.

Её губы сжались в тонкую линию.

Доктор Вонг презрительно фыркнул.

С задних рядов послышались смешки студентов.

Даже я, сидевшая в тени, испытала такой сильный приступ стыда за него, что по коже поползли мурашки. Мне почти стало его жаль. Почти.

— Итак, опираясь на эти две теории, — продолжил Джек, и его голос стал ещё слабее, — я начал изучать солнечные затмения…

Его перебил голос, пропитанный ядом.

— Подождите, я что-то не понимаю, — язвительно произнесла женщина, сидевшая рядом с профессором Рубенфилд. Толстые линзы очков увеличивали ледяной блеск её глаз, когда она подалась вперёд и пригвоздила Джека взглядом, словно направив на него луч прожектора. — Вы только что говорили об Эйнштейне и вдруг… перешли к солнечным затмениям?

Каждый слог словно вбивал очередной гвоздь в и без того рассыпающееся самообладание Джека.

Он с трудом сглотнул и оттянул воротник. Открыл рот, но женщина не дала ему заговорить, ткнув в его сторону пальцем.

— Прежде чем тратить наше время на эту чушь, вам стоило бы как следует проверить свои факты.

— Дайте мне возможность объяснить! — выпалил Джек, его лицо покраснело от отчаяния. — Легенда об Eclipsarum Obscura: Небесном Схождении передаётся из поколения в поколение уже много веков. Неужели здесь никто о ней не слышал?

— Да это просто какой-то ебаный миф, — презрительно бросил кто-то с задних рядов.

— Но это не так! — воскликнул Джек. Он вытер блестящий от пота лоб носовым платком, а затем дрожащими руками уронил его на кафедру. Его голос становился всё громче — дрожал, но был полон страсти. — Eclipsarum Obscura — это космическое явление, возникающее при столкновении двух массивных чёрных дыр в самых отдалённых уголках Вселенной. Когда эти небесные гиганты сходятся, начинается гравитационный танец — событие такой невероятной силы, что оно искривляет саму ткань пространства и времени.

По залу прокатилась волна смеха, но Джек продолжил.

— Во время этого схождения возникает уникальное сочетание условий, которое открывает временной разлом. Говорят, что дети, рождённые во время этого редчайшего события, отмечены самим космосом — избраны им. Они получают небесный дар по праву рождения, связывающий их с потоками времени, высвобожденными столкновением чёрных дыр.

Кто-то громко и издевательски расхохотался.

— Ты ведь шутишь, да?

Пальцы Джека сильнее сжали края кафедры, словно он пытался удержаться за неё.

— Этих людей называют Рождёнными временем. Они растут с врождённой чувствительностью к течению времени — его изгибам, разрывам и петлям. С возрастом они постепенно раскрывают свой дар… и обретают способность управлять временем. Они не просто изучают историю — они живут в ней.

В его словах звучало весомое, почти мифическое обещание, а глаза горели лихорадочной убеждённостью.

— Да это ебаная чушь, чувак, — рявкнул Рик, вскочив на ноги. Он дёрнул свою девушку за руку, заставляя подняться, и стремительно вышел из зала. Следом потянулись ещё несколько человек, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Джек продолжал.

— Eclipsarum Obscura происходит лишь раз за огромный промежуток времени. Люди по всему миру собираются, чтобы увидеть это явление — мгновение, когда солнце и луна выстраиваются на одной линии. Но представьте: ребёнок рождается в тот момент, когда затмение совпадает со столкновением двух чёрных дыр. Этот ребёнок будет отмечен самим космосом… и родится со способностью путешествовать во времени.

Он поднял палец.

— Но есть одна загвоздка.

Аудитория, хотя и стремительно пустела, затихла.

— Столкновение создаёт не только разлом во времени, — продолжил Джек хриплым голосом. — Оно высвобождает нечто иное. Нечто гораздо более древнее. Зловещую силу, известную как Umbrum Void (прим. пер. лат. — Теневая Пустота) — существо из древней тьмы, которое спало целые эоны, ожидая именно этого момента.

Несколько оставшихся студентов переглянулись, уже не понимая, смеяться им или слушать дальше.

— Когда чёрные дыры сходятся, их энергия разрывает ткань реальности, и Umbrum Void проскальзывает сквозь образовавшуюся брешь, притягиваемый хаосом. Он питается этой нестабильностью, заражая миры по всей Вселенной. Временной разлом служит ему вратами.

Джек крепко вцепился в кафедру, костяшки пальцев побелели.

— В момент рождения Рождённого временем эта тьма вырывается на свободу. И судьба Рождённого временем — не только овладеть временем, но и сразиться со злом, рождённым вместе с ним, и очистить от него мир.

Тишина опустилась на зал словно занавес.

Даже те, кто остался, молчали.

Доктор Вонг посмотрел на часы, и по его лицу невозможно было ничего прочесть.

Профессор Рубенфилд наклонилась к сидевшей рядом женщине и что-то прошептала, не сводя глаз с Джека.

На одно мгновение все замерли. Ни смеха. Ни насмешек. Только… тишина.

Джек взял с кафедры носовой платок и промокнул влажный от пота лоб, прежде чем продолжить.

— Во многих культурах по всему миру верят в это явление, — произнёс он дрожащим, но решительным голосом. — Поколение за поколением они ждут рождения Рождённого временем — того, кому суждено доказать, что путешествия во времени не просто теория, а реальность.

Он глубоко вдохнул.

— Коренные народы Америки говорят, что их предки видели Рождённых временем — и зло, которое следовало за ними. Майя. Инки. Все они рассказывают истории о ребёнке, родившемся во время Eclipsarum Obscura… ребёнке, который в каждое полнолуние мог проскальзывать сквозь ткань времени.

Он вытер пот с шеи, его рука дрожала. Затем, едва громче шёпота, произнёс.

— И последнее. Существуют два кинжала — Солнца и Луны.

Я резко выпрямилась на своём месте, пульс бешено ускорился. Сердце заколотилось в груди.

Наконец-то он произнёс их названия. Те самые, за которыми я гонялась через континенты, следуя по давно остывшим следам. Теперь они были не просто словами, нацарапанными на полях древних рукописей, — их назвали вслух, и они были реальны, неоспоримы.

Голос Джека стал увереннее.

— Древний город Угарит погрузился в хаос во время первого зафиксированного солнечного затмения. Из тени появились два клинка — острые как бритва, сияющие силой. Это было не обычное оружие. Эти кинжалы могли пронзать само время, закрепляться в определённых моментах истории и изменять их, превращая в нечто новое. С их помощью можно было переписать время.

В зале воцарилась тишина.

— Если они попадут в руки зла, — сказал Джек, — мир начнёт распадаться. История подчинится воле того, кто ими владеет. Время больше не будет принадлежать судьбе — оно будет принадлежать тому, кто держит кинжалы.

Оставшиеся слушатели замерли, разрываясь между восхищением и неверием.

И тут с задних рядов кто-то презрительно фыркнул.

— Ну и бредятина, чувак. И у тебя ещё хватает наглости называть это диссертацией.

Следом раздалось несколько смешков.

Лицо Джека померкло, надежда в его глазах угасла. Он судорожно вдохнул и положил обе ладони на кафедру.

— Спасибо за уделённое время, — тихо произнёс он. — На этом моя презентация о путешествиях во времени и солнечном затмении окончена.

Никто не захлопал. Ни единого заинтересованного шёпота. Только пустые взгляды и нахмуренные лица.

Я посмотрела в сторону выхода, не зная, стоит ли мне уйти. Но что это покажет Джеку? Он был мне нужен. Я не могла позволить себе оттолкнуть его — только не сейчас.

Доктор Вонг поёрзал на своём месте и подался вперёд.

— Мистер Джеймс, — произнёс он с насмешливой ухмылкой, — у вас, однако, богатое воображение. Свет и тьма, космические силы, добро против зла… Скажите, а ваши Рождённые временем ещё и летать умеют и лазерами стрелять?

Джек ощетинился.

— Нет, профессор. Они люди. Такие же, как мы с вами.

Профессор Рубенфилд скрестила руки на груди.

— Тогда где ваши доказательства?

— У меня нет доказательств, профессор, — признался Джек. — Но у меня есть важные исследования, указывающие на то, что путешествия во времени могут существовать. Теоретически человек, рождённый во время солнечного затмения — во время Eclipsarum Obscura, — может путешествовать во времени.

— Вам нужны доказательства, мистер Джеймс, — перебила его профессор Рубенфилд непреклонным тоном. — Как совет кафедры может присвоить вам степень доктора философии без весомых доказательств? Теория должна подкрепляться достоверными исследованиями и физическими доказательствами её обоснованности.

Джек уставился на неё, приоткрыв губы. Слова вырвались из его горла грубо и хрипло, словно скрежет гравия.

— То есть… вы просите меня привести вам Рождённого временем?

Зал взорвался смехом.

Громкий, ничем не сдерживаемый хохот заметался между стенами, заглушая всё остальное. Этот звук пронзил воздух словно осколки стекла, разрезая остатки самообладания Джека.

— Именно этого мы и просим, — усмехнулся доктор Вонг. — Ты много говоришь, Джек. Но без подтверждений всё, чего ты сегодня добился, — выставил себя посмешищем.

Глаза Джека вспыхнули. Его голос звучал хрипло и отчаянно.

— Путешествия во времени реальны. Я знаю, что это так! Если бы вы просто послушали — просто послушали меня, — вы бы поняли!

Он с силой ударил ладонью по кафедре, разметав свои записи и схемы. Листы, словно умирающие листья, закружились в воздухе и опустились на пол. Затем, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и бросился со сцены.

— Джек, подожди! — крикнула я, вскакивая со своего места. Металл жалобно заскрежетал. Люди ахнули. Я расталкивала их, спотыкаясь бежала по проходу, врезаясь в чужие плечи и локти.

Когда я добралась до коридора за сценой, там уже никого не было.

Джек Джеймс исчез.