ГЛАВА 22

АЛИНА

1785 год

Прошло ровно семь месяцев с тех пор, как я покинула Бальтазара, — семь долгих месяцев попыток сбросить кожу прежней себя и стать кем-то новым. Каждый шаг вперёд давался неуверенно, путь был незнакомым и заставлял постоянно быть настороже. Дни перетекали один в другой, наполненные изнурительной необходимостью поддерживать притворство перед Филипом, который, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы испытывать моё терпение.

Эти месяцы превратились в мучительное подвешенное состояние — не столько путь к чему-то новому, сколько бесконечное испытание терпения и упорства.

Я ворочалась с боку на бок на скрипучей кровати, которую делила с Филипом. Матрас прогибался под нами. Стены были растрескавшимися, мебель — тусклой и потёртой. А Филип — милый, простодушный Филип — воплощал собой жизнь, на которую когда-то я смотрела свысока. Всё вокруг было жалким подобием роскоши, которой я когда-то распоряжалась. Если я останусь в этой забытой всеми хижине ещё хоть немного, то потеряю последние остатки рассудка.

Мне была нужна цель — миссия.

И она у меня была — найти человека, который, по словам Малика, владел ключом к раскрытию силы кинжалов Солнца и Луны, — Джона Джеймса.

Но это имя преследовало меня словно призрак. «Джон Джеймс» превратился скорее в миф, чем в человека, — фантома, скрывавшегося в тенях за каждой ниточкой, по которой я пыталась идти. Я нашла многих, кто носил это имя: мясника с окровавленными руками, обаятельного негодяя, осмелившегося флиртовать со мной, несмотря на мой раздувшийся живот, уставшего фермера, скупого банкира. Но ни один из них не был тем самым Джоном Джеймсом. Тем, о котором говорил Малик.

Сомнения начали разрастаться, проникая в трещины моей решимости. Что, если Малик отправил меня на поиски того, чего не существует? Что, если это была его месть — заставить меня бесконечно ходить по кругу, опьянённую отчаянием и задыхающуюся от надежды? В конце концов, я его пытала. Возможно, это и был его тихий, последний удар.

И, возможно… я его заслужила.

Но самым тяжёлым в этом путешествии были не поиски Джона Джеймса. А растущее раздражение, которое я испытывала к Филипу.

Теперь меня бесило в нём абсолютно всё — то, как громко он дышал, как неуклюже прикасался ко мне, даже то, как улыбался, когда ему казалось, что мне нужно утешение. Я устала изображать семейную жизнь и притворяться, будто мы любим друг друга. Этот спектакль стал невыносимым, и, что ещё хуже, у меня начало появляться ощущение, будто разыгрывают уже меня.

Что-то было не так. Совсем не так.

Когда я попросила его помочь найти Джона Джеймса, он не стал задавать вопросов, но его молчание сказало куда больше любых слов. Он нахмурился, и по его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чём он думает, обдумывая мою просьбу.

— Мы его найдём, не переживай, — сказал он тогда с ободряющей улыбкой.

Но я ему не поверила.

За его молчанием что-то скрывалось, какой-то безмолвный расчёт, который я уже не могла не замечать. Я рассказала ему лишь то, что было необходимо, — ни слова о полной правде, о кинжалах или о том, что они значили. Но всё же я задавалась вопросом… Знал ли он больше, чем показывал?

Семь месяцев. Семь месяцев я притворялась, будто растущий внутри меня ребёнок принадлежит ему. Лгала каждый день, прекрасно зная, что в тот самый миг, когда он был зачат, я почувствовала, как тьма Бальтазара поселилась глубоко в моей утробе. Это был его ребёнок.

И всё же я осталась.

Не из-за любви. Даже не ради безопасности. А потому что одиночество — такое, которое обнажает душу до самых костей, — уничтожило бы меня.

И всё же меня что-то тревожило — нечто хуже лжи, секретов и страха. Мрачное подозрение, что все вокруг меня используют. Что я не просто беглянка или искательница — я пешка в игре куда более извращённой, чем могла себе представить. Каждый мой осторожный шаг, каждое тщательно подобранное слово… словно были заранее отрепетированы, словно именно этого от меня и ждали.

Будто я следовала сценарию, написанному кем-то другим.

Вокруг меня разворачивался чей-то замысел — я чувствовала это в самом воздухе, в дрожи судьбы. И какая бы сила ни дёргала за ниточки… я больше не собиралась быть её марионеткой.

Всё это было похоже на карму. Ту самую жестокую карму, которая отняла у меня семью, навсегда заклеймив утратой. Ту же мстительную силу, что сделала меня мишенью для жестокости, предательства, извращённой любви, прятавшей клинки под поцелуями. Ту же карму, что заманила Зару на мой путь и смеялась, пока та разрывала меня на части.

Мои мысли снова и снова возвращались к Малику. Ублюдок. Неужели он намеренно отправил меня в эту бессмысленную погоню, зная, что она никуда не приведёт? Зная, что я сломаюсь, гоняясь за тенями?

Но сомнения не могли перевесить решимость. Моя решимость превратилась в отточенное оружие. Я найду человека, у которого был ключ. Я отыщу кинжалы Солнца и Луны. Я накрою этот мир такой глубокой тенью, что даже звёзды будут дрожать от страха.

И я сделаю это одна.

Эта мысль заставила меня двигаться вперёд. Я выберусь из этого кошмара — через кровь, пламя и предательство, — если в конце смогу восстать вновь, обретя власть, которой меня лишали всю жизнь.

Золотистый солнечный свет лился сквозь окно, играя в пылинках, танцевавших словно призраки. Я пролежала здесь несколько часов, запертая в бесконечном эхе собственных сожалений. Тепло на коже успокаивало… но одновременно насмехалось надо мной. Время утекало, а я всё ещё была здесь.

Меня захлестнули эмоции, и я прошептала в тишину:

— Бальтазар… Я люблю тебя. Может быть… может быть, уйти от тебя было ошибкой.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить, — искренние, настоящие. Не заклинание. Не спектакль. Просто горькая правда, кровоточащая из моей разбитой души.

Горячие солёные слёзы покатились по щекам словно расплавленная лава, прожигая на коже дорожки боли. Одержимость властью загнала меня в бездну. И теперь я уже не знала, существует ли путь назад.

И тут меня скрутило.

Внезапная боль заставила согнуться пополам.

Я вскрикнула, схватившись за живот, когда его словно стиснуло тисками. Я едва могла дышать.

Схватка прошла, но почти сразу началась следующая.

А потом ещё одна.

Я судорожно хватала ртом воздух. В груди вспыхнула паника. Только не сейчас. Только не здесь.

Но время пришло.

Ненавистный ребёнок рождался.

Боль захлестнула меня словно приливная волна из ножей. Мои крики едва успели стихнуть, когда Филип ворвался в комнату, бледный и потрясённый. Он бросился ко мне, подхватил на руки, и я обмякла в его объятиях, рыдая.

— Всё хорошо, — пробормотал он мне в волосы, неловко, но нежно вытирая мои слёзы. — Всё будет хорошо. Я найду повитуху. Она поможет нам пройти через это.

— Нет! — прошипела я, вцепившись в его рубашку. — Никакой повитухи.

— Но, милая, тебе больно, — сказал он, пытаясь нежно улыбнуться, отчего мне лишь захотелось плюнуть. — С коровами и овцами я ещё могу помочь, но женщина в родах… — Он нервно усмехнулся. — Это загадка, которую я не рискну разгадывать в одиночку.

От моего взгляда могло расплавиться стекло. Если бы взглядом можно было убивать, от него осталась бы лишь дымящаяся куча на полу.

Он не заметил. Или предпочёл не замечать.

Новая волна схваток прокатилась по телу, вырывая из горла крики.

— Ладно, — выдохнула я. — Приведи её.

Филип замешкался, а затем тяжело зашагал прочь, и пол заскрипел под его сапогами, словно сам дом оплакивал то, что должно было произойти. Входная дверь со стоном распахнулась.

— Здравствуй, Филип.

Этот голос — холодный, знакомый. Ужас накрыл меня словно ледяная буря.

— О-откуда вы знаете моё имя? — заикаясь, спросил он.

— Я повитуха, — раздался тихий, насмешливый ответ Зары. — Нас учат знать всё самое важное о наших роженицах. Я пришла проверить Алину. Как она?

— У неё начались роды! Прошу, входите! — Его голос дрожал, звучал выше обычного и напряжённо от страха и спешки.

Зара вплыла в комнату словно призрак, и воздух вокруг неё будто похолодел. Она скользнула по Филипу равнодушным взглядом королевы, осматривающей слугу. Не сказав ни слова, он развернулся и выбежал из комнаты, оставив меня с ней наедине.

Взгляд Зары остановился на мне и обжёг.

— Жалкое зрелище, — презрительно бросила она. — Что с тобой не так? Рождение ребёнка должно быть благословением. Я даже не дрогнула, когда рожала детей Бальтазара. А ты… — Она покачала головой, наслаждаясь моими мучениями. — Ты разваливаешься на части. Бесполезная развалина, способная лишь орать.

Она подошла ближе, и её тень протянулась через кровать, поглощая всё вокруг.

Она была воплощением силы.

А я находилась в её власти.

Ужас стиснул меня словно тисками. Сердце бешено колотилось от ненависти — к ней, к ребёнку, к извращённой судьбе, которая привела меня сюда. Я хотела, чтобы они обе были прокляты, обречены, стёрты с лица земли и брошены в самую глубокую и жестокую бездну ада.

Зара улыбнулась, обнажив зубы словно хищник.

— Что же ты теперь притихла? Страх отнял у тебя язык?

— Что тебе от меня нужно? — всхлипнула я, когда очередная схватка разорвала меня болью.

— Я здесь ради ребёнка, — ответила она пугающе спокойным тоном. — Чтобы убедиться, что с ней ничего не случится… особенно по твоей вине.

Я стиснула зубы, сдерживая крик. Тело дрожало и блестело от пота, каждое нервное окончание горело огнём. Пальцы сжались в кулаки, пока я заставляла себя делать один вдох за другим обжигающими лёгкими.

Я тужилась — крича в тишину — снова и снова, пока не начало казаться, что меня разрывает надвое. Весь мир сузился до одной лишь боли. Темнота подбиралась к краям моего зрения.

И наконец пронзительный крик разорвал воздух.

Зара стояла надо мной, окружённая тенями, и на её лице застыло выражение, пугающе похожее на благоговение. По рукам стекала кровь, пока она держала извивающегося младенца над собой словно тёмная жрица, преподносящая дар какому-то невидимому богу.

— Ты прекрасна, — прошептала она новорождённой, голос дрожал от слёз. — Девочки Бальтазара всегда прекрасны. — Она посмотрела на меня сверху вниз, губы изогнулись в усмешке. — Не переживай, я защищу тебя от твоей матери-чудовища.

Я судорожно вдохнула, совершенно обессиленная после родов. Мои слёзы были не от радости — от ярости, от поражения.

Зара словно какой-то древний хищник перегрызла зубами пуповину и надавила мне на живот, помогая выйти плаценте. Её движения были безучастными. Чёткими. Нечеловеческими.

А затем с пугающей нежностью она положила ребёнка мне на руки.

Вес малышки — такой крошечной, такой тёплой — казался тяжелее любого бремени, которое мне когда-либо приходилось нести.

— Заботься о ней, — произнесла Зара голосом, пропитанным ядом. В её глазах сверкнул злобный огонёк, словно змея блеснула чешуёй на свету. — Не делай глупостей — даже не думай причинить ей вред.

Она наклонилась и голой, скользкой от крови рукой подняла плаценту, держа её словно отвратительный трофей.

— А теперь, — промурлыкала она, разворачиваясь, — мне пора.

На пороге она остановилась и впилась взглядом в мои глаза. Я почувствовала, как тяжесть этого взгляда проникает в грудь и обвивается вокруг рёбер.

— Я буду за тобой наблюдать.

А затем она исчезла, оставив после себя густую, удушающую тишину, заполнившую комнату. Я всё ещё чувствовала её запах — металлический привкус крови, аромат древней ненависти, призрачный след силы.

Я посмотрела на младенца в своих руках.

Я не чувствовала… ничего.

Она была прекрасна, да. Крошечная, мягкая и невероятно хрупкая, влажные светлые кудряшки прилипли к голове, а широко распахнутые голубые глаза смотрели на меня — не с любовью, а с каким-то древним знанием. В её взгляде было слишком много осознанности, и это тревожило.

Она была дочерью Бальтазара.

А я отказала ему в том, чего он желал больше всего.

Я должна была её ненавидеть.

Но когда в памяти зазвучал голос Бальтазара: «Давай заведём ребёнка… создадим семью…» — в груди поднялось какое-то незнакомое чувство. Не любовь. Не вина. Что-то глубже. Нежность, смешанная с сожалением.

И всё же… я по-прежнему оставалась собой.

Порочность была моей священной валютой. Я купалась в ней. Жаждала её. Каждый совершённый мною грех разливался по венам восхитительным огнём. Во тьме я расцветала.

Филип вошёл в комнату с широко распахнутыми от изумления глазами. Увидев ребёнка у меня на руках, он тихо ахнул.

— Она прекрасна, — пробормотал он. — Правда… совершенна.

Он подошёл ближе и осторожно забрал её у меня. Я наблюдала, как меняется его лицо, пока он покачивал малышку на руках, нахмурив брови.

— Что это? — спросил он, протягивая руку к крошечной шее ребёнка.

На её груди висел маленький амулет — серебряная подвеска в форме кинжала, невероятно искусно выполненная для такого крошечного размера.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда прежде её не видела.

Откуда она взялась?

О боже…

Я родила ребёнка Бальтазара.

А теперь ещё и это.

Этот амулет… был не просто украшением.

Это было послание.

Или предупреждение.

Филип повернулся ко мне, в его глазах читались растерянность и нечто похожее на страх.

— Откуда это взялось? — спросил он, приподнимая крошечную подвеску-кинжал.

— Она принадлежала моей матери, — непринуждённо солгала я, хотя так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Я надела её малышке на шею после рождения. Моя мать была бы от неё без ума. — А затем тише добавила: — Да упокоит Господь её душу.

Филип долго смотрел на меня. Потом снова на ребёнка.

— Но раньше её там не было, — сказал он. — Когда я только что взял малышку на руки… клянусь, её там не было.

— Наверное, ты просто залюбовался её личиком. — Я заставила себя широко и ласково улыбнуться, вложив в эту улыбку всё своё актёрское мастерство. — От неё невозможно оторвать глаз.

Филип не улыбнулся в ответ. Он продолжал хмуриться, переводя взгляд с меня на ребёнка и обратно. Но больше ничего не сказал.

Внутри меня всё кричало.

Он знает.

Или, что ещё хуже, Бальтазар знает. Знает, где я. Знает, что ребёнок родился. Знает всё.

Амулет… был доказательством. Заявлением. Меткой, которой он обозначил своё право.

Мне нужно исчезнуть.

Мне нужно бежать.

До следующего полнолуния оставалось несколько недель. Слишком долго. Слишком опасно.

Я не могла ждать. Нужно было уходить сейчас. Куда-нибудь. Куда угодно.

Прежде чем он придёт.

— Как мы её назовём? — радостно спросил Филип, не подозревая, что меня охватила паника.

— Назови сам, — ответила я, едва сохраняя самообладание. Голос прозвучал ломко. Пусто.

Он опустил взгляд на младенца в своих руках и долго разглядывал её, прежде чем наконец произнёс имя.

— Эмили, — сказал он с улыбкой. — Назовём её Эмили.

Он погладил её по щеке подушечкой большого пальца, совершенно очарованный малышкой.

— Идеально, — произнесла я, и это слово обратилось пеплом на языке.

Идеально для моего проклятия.

Идеально проклято.

Имя, которое до конца жизни я буду носить словно нож под рёбрами.

Прошло несколько дней с рождения Эмили, но мне по-прежнему не удавалось её успокоить. Как бы крепко я ни прижимала её к себе, как бы тихо ни шептала и ни укачивала долгими бессонными ночами, её плач не прекращался.

И я знала почему.

Она чувствовала это — правду, которую я не осмеливалась произнести вслух.

Я не хотела её.

А теперь, когда она появилась на свет, её непрерывный плач постоянно напоминал обо всём, от чего я пыталась — и не сумела — сбежать.

Единственное, что не давало мне окончательно развалиться на части, — мысли о Джоне Джеймсе. Я должна была найти его. Прежде чем Бальтазар найдёт меня, я должна была узнать правду, прежде чем он отнимет у меня последние клочки свободы. А значит, придётся оставить Филипа и оставить Эмили.

Ещё несколько дней назад я приготовила в амбаре всё необходимое — сумку с одеждой, пояс, клинок и немного еды: вяленое мясо и пеммикан. План был готов. Не хватало лишь смелости довести его до конца.

Каждый раз, когда я пыталась уйти, что-то невидимое удерживало меня. Плач. Взгляд. Тихий вздох спящего ребёнка.

Но сегодня всё было иначе.

Сегодня я знала, что однажды она возненавидит меня.

Если Эмили когда-нибудь узнает, кто я на самом деле, — что я натворила, — отвращение отравит её сердце. Она будет меня презирать.

Поэтому я решила, что она никогда меня не узнает — не узнает по-настоящему. Так будет лучше.

Когда я пошла в спальню одеваться, эта мысль окутала меня словно саван. А потом из кухни раздался голос Филипа — весёлый и полный надежды.

— Приготовить Эмили завтрак?

Он хотел, чтобы она улыбнулась — хотя бы раз — до конца этого дня. Каждый день он пробовал что-нибудь новое.

Он не видел правды.

Мне нужно было уходить сейчас.

Не сказав ни слова, я вернулась на кухню. Подошла к Филипу и крепко обняла его, задержавшись в объятиях чуть дольше, чем следовало. Затем наклонилась и поцеловала Эмили в лоб, уже чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

Я прошептала ей на крошечное ушко.

— Будет лучше, если ты никогда не узнаешь.

А потом я ушла.

Их голоса — тихие и ласковые — постепенно стихли за моей спиной, когда я выскользнула за входную дверь.

Я не оглянулась.

Я бросилась к амбару, схватила свой рюкзак и скрылась в сером утре.

Несколько дней я была в пути, перебираясь из одной таверны в другую и расплачиваясь небольшим запасом монет, которые забрала у Филипа. Мне нужно было расстояние — мили и воспоминания — между мной, этим мужчиной и ребёнком, которого я оставила.

Я знала, что Филип отправится меня искать.

Он любил слишком искренне, слишком сильно.

Но любовь не могла остановить то, что надвигалось.

Когда деньги закончились, я продала своё тело солдату в обмен на одну ночь в тепле и тишине.

А потом перерезала ему горло и забрала то немногое, что у него было, — бумажные деньги, испанские доллары и несколько британских фунтов.

Голод в животе утих. Вина — нет.

Ступни пульсировали от боли, пока я пробиралась всё глубже в глушь, далеко за пределы городов и протоптанных дорог. Каждые несколько шагов я оглядывалась через плечо, вздрагивая от каждого шороха, треснувшей ветки и каждой тени, которая могла оказаться Бальтазаром.

Я представляла, как он скачет ко мне на своём чёрном жеребце, лицо искажено яростью, а глаза полны боли от предательства.

Это видение преследовало меня.

Он преследовал меня.

Чем гуще становились деревья и незаметнее тропа, тем сильнее собственный разум начинал предавать меня. По ветру проносился шёпот, смешки и хихиканье вились словно дым. В тенях искажались лица. Деревья изгибались под невозможными углами. Тропа под ногами шла рябью словно вода.

Я убеждала себя, что всему виной истощение. Голод. Безумие.

А потом страх пустил корни.

В памяти всплыли услышанные мной истории — о воинах из числа коренных жителей, безжалостных и диких. О том, как чужаков убивали на месте.

Я отмахнулась от этих мыслей со смехом, уверенная, что моя красота защитит меня. Соблазнение всегда было моей бронёй. Разве кто-нибудь способен причинить вред такой женщине, как я?

Но страх… он начал шептать — поверни назад.

Попроси прощения.

Возвращайся домой.

Но я продолжала идти вперёд.

И тогда появились они.

Группа свирепых воинов окружила меня, бесшумных словно призраки. Их глаза горели подозрением, тела были облачены в яркие церемониальные одежды, а руки крепко сжимали копья. Лица оставались суровыми и непроницаемыми.

Я не понимала их языка. У меня не было оружия. И пути к отступлению тоже.

Меня охватило отчаяние. Я шагнула к самому высокому из них, заставила себя соблазнительно улыбнуться и провела пальцами вдоль его челюсти.

— Я дам тебе то, чего ты хочешь, — прошептала я медовым голосом.

Его ухмылка была жестокой.

Он облизнул губы и окинул меня взглядом так, словно я уже принадлежала ему. Затем что-то рявкнул остальным.

Все рассмеялись.

И я поняла, что совершила ошибку.

Меня потащили через лес. Я брыкалась и кричала, а сердце колотилось в груди словно боевой барабан. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но они продолжали тащить меня вперёд, пока мы не поднялись на вершину холма и не добрались до небольшой потрёпанной непогодой хижины, затерянной среди деревьев.

Там нас ждал ещё один мужчина.

Он был не таким, как они.

Белый.

Он говорил на том же незнакомом языке, что и воины, — свободно и уверенно, — но его глаза были другими. Тёплыми и понимающими. Он взглянул на меня, затем повернулся к воинам и заговорил твёрдо, но без враждебности. В обмен на бушель кукурузы и несколько связок звериных шкур воины кивнули и отступили.

И вот так просто они ушли.

А я была спасена.

Меня захлестнуло облегчение.

Но лишь на мгновение.

Потому что теперь я стояла перед этим мужчиной — незнакомцем, который только что купил мою безопасность. Какую цену потребует он?

— Вы говорите по-английски? — мягко спросил он.

— Немного, — пробормотала я, не сводя с двери настороженного взгляда и готовая в любой момент сорваться с места.

— Хорошо. — Он подошёл ближе и протянул руку. — Я не причиню вам вреда.

Я не шелохнулась.

Даже не моргнула.

Его рука застыла в воздухе между нами. Я прищурилась, глядя на неё. Кожа была покрыта слоем грязи, волосы спутались и торчали во все стороны. Я не мылась несколько дней. С какой стати мне вообще ему доверять?

Он снова протянул руку, на этот раз медленнее.

— Обещаю. Меня зовут Джон Джеймс.

Это имя ударило меня словно в грудь.

Джон Джеймс.

Колени подогнулись.

Комната закружилась.

И последнее, что я увидела, прежде чем всё погрузилось во тьму, — его лицо.