ГЛАВА 21

БАЛЬТАЗАР

Во рту было такое ощущение, словно его набили ватой и оставили гнить. Я очнулся, дрожа на холодном полу, ноги и руки запутались в брошенной меховой шкуре, лежавшей рядом словно туша. Судя по всему, во сне я метался — если то, что я только что пережил, вообще можно было назвать сном.

Я моргал, пытаясь разогнать туман перед глазами, но веки скребли по ним словно песок по ободранному камню. Каждый мускул пронзила боль, когда я заставил себя подняться. Комната закружилась — жестокая карусель теней и расколотого света. Я, пошатываясь, двинулся вперёд, одной рукой цепляясь за край роскошного дивана, другой — за кофейный столик, и кое-как потащился через гостиную по истёртому ковру.

Что-то было не так. Очень не так.

Мысли путались. Что за хуйня была в том напитке? Во рту стоял вкус яда и сожаления.

— Алина! — позвал я, но голос вышел хриплым, едва громче рычания. — Алина! — Я попробовал снова, на этот раз громче. — Где ты, сука?

Мой голос заметался по дому, отзываясь эхом словно проклятие.

Подгоняемый яростью, я ворвался в одну комнату, затем в другую — обыскал весь первый этаж, потом поднялся наверх. Никаких следов. Ни намёка на её запах. Ни следа её тепла.

Только тишина.

Только грёбаная тишина.

Я пронёсся по дому словно сорвавшаяся с цепи буря. Опрокидывал мебель, выдёргивал ящики, вырывал одежду из шкафов и разбрасывал её по комнатам. Драгоценности сыпались на пол словно осколки предательства. Я крушил безделушки, разбивал стекло. Мне было плевать. Я хотел что-нибудь сломать. Хотел, чтобы весь мир горел вместе со мной.

— Где ты, Алина? — прорычал я, оскалив зубы. — Что ты натворила?

Каждая следующая комната казалась ещё более пустой, чем предыдущая. Стены насмехались надо мной. Её отсутствие насмехалось надо мной.

Я разрывал папки, разбрасывал бумаги, перерывал всё, что могло подсказать, куда она отправилась. Но всё было напрасно. Всё это — грёбаное ничто.

Ярость бурлила, закипая под кожей словно кислота. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся. Она исчезла.

И впервые за, казалось, целые столетия я не был уверен, что сумею её вернуть.

Я отказывался верить, что она действительно меня бросила. Но чёрное, разъедающее сомнение уже вгрызалось в мысли — дикое, неумолимое.

А что, если бросила?

Что, если я потерял её… навсегда?

Я опустился на пол главной спальни. Ярость покинула тело, сменившись тяжестью, которой я не мог дать названия. Кулаки сжались на половицах, последние остатки гнева угасали, оставляя после себя лишь оцепенение.

Она бросила меня.

Не просто ушла. Нет, она одурманила меня и отравила. Ускользнула из моих рук, не оставив ни следа, ни запаха, ни прощального слова.

И это уничтожило меня.

Твёрдый пол давил на позвоночник, пока я смотрел в потрескавшийся потолок. Я чувствовал каждую вспышку боли, пронзавшую тело, но ничто не могло сравниться с той болью, что разрывала меня изнутри. Там, где прежде жила уверенность, теперь зияла пустота.

Я верил, что она поклоняется мне, что я был её богом, её одержимостью, всем её миром.

А теперь?

Теперь я был всего лишь мужчиной.

Одиноким. Преданным.

Забытым.

Она пробила погребальный колокол по всему, что было между нами, а я даже не услышал его звона.

Я пролежал так, казалось, несколько часов. Время распадалось вокруг меня — слишком медленное и слишком быстрое одновременно. Тело болело не от ран, а от жестокого осознания, что я ей больше не нужен.

Что она ушла и даже не оглянулась.

В конце концов я со стоном поднялся, и каждое движение напоминало, что мир изменился без меня. Комната вокруг лежала в руинах — совсем как моё сердце.

Я двигался по дому словно призрак, каждый шаг давался с трудом, пока я брёл сквозь обломки всего, чем мы когда-то были. Вниз по лестнице. Через первый этаж. Туда, где меня ждал последний позор.

В подземелье.

Добравшись до смотрового окна камеры Малика, я замер.

Он всё ещё был жив.

По его избитому лицу текли слёзы, а в руках он держал окоченевшее, бледное тело Лейлы.

У меня перехватило дыхание.

Он так и не отпустил её.

Даже теперь, после всего… он всё ещё держал её в объятиях.

Пока я смотрел сквозь стекло, нежеланная вспышка сострадания пронзила грудь словно вилы. Малик выглядел сломленным — по-настоящему сломленным, — и на мгновение я его понял. Я знал эту боль — эту зияющую пустоту от любви к тому, кто оставил тебя позади.

Но затем из глубины поднялась ярость — стремительная и жестокая, затопив остатки жалости.

Я с размаху ударил кулаком по двери.

— Где Алина? Где эта грёбаная сука?

Малик повернул ко мне голову. Даже это незначительное движение, казалось, причиняло ему мучительную боль. Губы потрескались, лицо было бледным и измождённым, словно каждый вдох обжигал ему лёгкие.

— Полагаю, она тебя бросила, — прохрипел он. Его голос напоминал осенние листья, рассыпающиеся на ветру.

Костяшки побелели, когда я стиснул железные прутья.

— С какого хуя ты так решил?

— Я сам велел ей уйти, — просипел он, и в сузившихся глазах мелькнуло удовлетворение. — Сказал, что ты её используешь. Ты ведь всегда так поступаешь, разве нет? Завоёвываешь людей. Заставляешь их поверить, что они что-то для тебя значат. А потом выбрасываешь словно мусор, как только они перестают быть полезными.

Каждое слово ударило словно молот.

Я не мог говорить. Ярость лишила меня дара речи, ослепила. Мне хотелось сорвать дверь с петель, ворваться внутрь и разорвать Малика на части — конечность за грёбаной конечностью. Но яд всё ещё витал в камере словно призрак. Один вдох внутри — и я присоединюсь к нему в смерти.

Руки дрожали. Я огляделся в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что можно было бы уничтожить. Но вокруг не было ничего — лишь холодный, безмолвный камень.

И тогда я закричал. Этот крик вырвался прямо из души — первобытный, звериный. Он прокатился по коридору, заставляя решётки дребезжать, и завибрировал в моих костях.

Затем я развернулся и пошёл к лестнице, каждый шаг был пропитан яростью. Я знал, где она.

У Косты.

Этот змей. Этот самодовольный мелкий аптекарь со своими пузырьками и ядами. Она отправилась к нему. Она трахалась с ним, предала меня с ним и решила, что я никогда об этом не узнаю.

Но я узнаю. И когда это случится?

Она будет умолять меня о пощаде.

Она узнает, что такое настоящая тьма.

Как только взойдёт следующая полная луна.

А до тех пор… я буду ждать. И гореть.

В тот миг, когда полная луна показалась над горизонтом, я приготовился.

Пора путешествовать во времени.

Адреналин хлынул по венам словно жидкий огонь. Я понятия не имел, что найду в поместье Косты в Италии — или что сделаю с ним, когда окажусь там. Но одно я знал наверняка — он будет истекать кровью.

Я глубоко вдохнул, и меня потянуло.

Мир вокруг раскололся, рассыпаясь калейдоскопом цветов и ощущений. Ветер рвал кожу, одновременно обжигая жаром и холодом. Я парил невесомый, зависнув между эпохами, пока разряды электричества пронизывали каждый нерв. Перед глазами мелькали воспоминания — мои и чужие, которых я не узнавал. Лица. Крики. Поцелуи. Смерть.

А затем⁠—

Тишина.

Вихрь выплюнул меня наружу, и я тяжело приземлился в другой эпохе.

Раздутое итальянское солнце висело низко, золотясь в затянутом дымкой полуденном небе. Пыль взметалась вокруг, пока я яростно пересекал двор, движимый жаждой мести. Стучать я не стал — с оглушительным грохотом врезал кулаком в дверь Косты. Дерево застонало, затрещало и поддалось, а я ворвался в дом словно сорвавшаяся с цепи буря.

Из глубины дома раздался мужской крик.

Я без колебаний бросился на голос.

Коста вышел из дальней комнаты, застигнутый врасплох, глаза широко распахнулись. Я мгновенно оказался перед ним, отрезая все пути к отступлению и заставляя пятиться обратно к дверному проёму, из которого он только что вышел.

И тогда я увидел его.

В углу комнаты за его спиной съёжился мальчик, совсем юный, лет четырнадцати, застывший от ужаса. Его широко распахнутые глаза встретились с моими, полные страха.

Я даже не дрогнул.

Я улыбнулся.

Медленно и жестоко.

Оскалив зубы словно хищник.

Пусть страх начнётся.

Коста метнулся к двери, пытаясь захлопнуть её.

Бах — моя ладонь врезалась в дерево, с оглушительным ударом распахнув дверь обратно, и этот звук прогремел по комнате словно выстрел. Волна ужаса хлынула внутрь вслед за мной.

Коста выпрямился, расправив плечи и пытаясь подавить меня своими размерами и присутствием. Его взгляд был достаточно острым, чтобы разрезать сталь, но я даже не моргнул.

— Лорд Бальтазар, — произнёс он. — Наконец-то мы встретились. Если бы я знал, что вы придёте, то устроил бы пир, достойный вашего… темперамента.

Я зарычал, голос вырвался гортанным хрипом.

— Завали ебало. Вы, Охотники за временем, все одинаковые — трусы, прячущиеся за титулами и ядом.

Коста приподнял бровь, явно забавляясь. Это его бесящее спокойствие — такое самодовольное, такое высокомерное.

Я бросился на него, пытаясь силой прорваться в комнату. Но он стоял на месте словно грёбаная гора, не сдвинувшись ни на сантиметр. Стена из плоти и высокомерия.

Я отступил на шаг, кулаки дрожали от ярости.

— Где, блядь, Алина?

Он не пошевелился. Даже не моргнул.

— Алина? — повторил он с притворным недоумением в голосе. — Боюсь, я не⁠—

Я схватил его за плечи и швырнул в сторону. Он с глухим стоном врезался в стену, а я ворвался в комнату, сапоги грохотали по полу словно боевые барабаны.

Мой взгляд заметался по комнате, по кровати, шкафу и теням.

Она должна быть здесь.

Мальчик вжался в угол, прижавшись спиной к стене и дрожа словно лист на ветру.

— Она в грёбаном шкафу? — прорычал я, распахивая дверцы так резко, что петли протестующе застонали. Дом содрогался от моей ярости, половицы скрипели, словно тоже боялись того, что сейчас произойдёт.

Кто-нибудь за это истечёт кровью.

Мальчик захныкал, и этот пронзительный звук резанул по нервам. Коста рванулся вперёд, заслонив ребёнка собой и раскинув руки словно щит.

— Где она? — взревел я, обезумев от ярости. — Где, блядь, Алина?

— Её у меня нет! — Голос Косты сорвался. — С чего вы вообще решили, что она пришла сюда?

Зарычав, я бросился к нему, схватил за рубашку на груди и поднял словно он ничего не весил. Его сапоги беспомощно заскребли по полу, глаза выпучились, дыхание застряло в горле.

— Опусти меня! Альфонсо, беги!

Мальчик сорвался с места, пытаясь сбежать, — но я исчез и возник перед дверью словно ожившая тень. Прежде чем он успел выскочить, я с оглушительным грохотом захлопнул её.

Альфонсо пронзительно закричал от страха.

Я схватил его и швырнул через всю комнату. Он отлетел словно тряпичная кукла и с глухим ударом врезался в противоположную стену, отчего задребезжали оконные стёкла.

— Ты! Стой, блядь, там, — прошипел я. Затем снова исчез — и возник в нескольких сантиметрах от лица Косты.

— А ты… — Я схватил его за горло, позволив лишь малой части моей гниющей сущности проступить наружу — почерневшая кожа, извивающиеся под ней личинки, вены, пульсирующие тьмой. — Ещё раз мне солжёшь, и я клянусь всеми богами, которые когда-либо существовали, — сначала я заставлю истекать кровью твоего сына.

— Нет! — выдохнул Коста, отшатнувшись. — Прошу тебя, он мой единственный ребёнок! Пощади его!

— Тогда говори. — Мой голос опустился до смертоносного шёпота. — Расскажи мне грёбаную правду. Зачем она сюда приходила? Что она тебе сказала?

Лицо Косты побелело словно кость, кожу покрывал липкий пот. Руки дрожали, когда он заговорил.

— Она… она сказала, что вы чудовища. Ты и Малик. Сказала, что больше не может этого выносить. Что ей страшно.

Он сглотнул.

— Я видел это в её глазах. Она была в ужасе.

Я неподвижно смотрел на него. Смрад моей ярости наполнял комнату словно ядовитый газ.

Затем его голос стих почти до шёпота.

— Она сказала, что хочет уничтожить тебя. Сказала… что с неё хватит.

Он поднял на меня опустошённый, умоляющий взгляд.

— Она просила меня дать ей кое-что. И я уступил. — Он слегка пожал плечами, словно это ничего не значило.

Я стиснул челюсти.

— Вы, Охотники за временем, никогда ничего не делаете по доброте душевной. Что она дала тебе взамен?

Взгляд Косты метнулся в сторону — вправо, затем влево.

— Я был готов сделать это бесплатно, — пробормотал он.

— Лжец. — Моя рука метнулась к его горлу, пальцы сомкнулись словно стальные тиски. — Что. Ты. Взял.

Коста захрипел под моей хваткой. А затем страх на его лице превратился в ухмылку — холодную, жестокую и самодовольную.

— Она умоляла, — прошипел он. — Умоляла меня о милосердии. А потом поняла, какая власть у меня над ней. И предложила мне себя.

Пульс загрохотал в ушах, кровь превратилась в огонь.

Его ухмылка стала шире, сверкнули зубы.

— Она сама бросилась ко мне в постель. Умоляла меня трахнуть её. Сказала, что сделает что угодно за пузырёк яда. И поверь мне… — Он наклонился ближе, зашептав словно дьявол.

— Она была лучшей шлюхой из всех, что у меня когда-либо были. Громкой. Отчаянной. Грязной.

Он схватил себя за пах.

— Я до сих пор чувствую её.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я с рёвом швырнул Косту через всю комнату, и этот звук прокатился по дому словно гром. Его тело с тошнотворным хрустом врезалось в стену.

Позади меня захныкал Альфонсо.

Я повернулся, и каждое моё движение обещало кровавую бойню. Мальчик съёжился словно добыча. Я двинулся к нему и рывком поднял за воротник — его тело обмякло, зубы застучали от силы, с которой я его встряхнул.

Держа перепуганного мальчишку в воздухе словно сломанный трофей, я презрительно процедил.

— Это из-за тебя, Коста — из-за твоего извращённого, грёбаного наследия Охотников за временем — я стал этим чудовищем. Ты уничтожил меня. Ты сделал меня таким.

Лицо пронзила резкая боль. Щека с влажным треском разорвалась, и из раны выползла извивающаяся личинка, шлёпнувшись на пол и продолжая корчиться.

Из горла Альфонсо вырвалось сдавленное, звериное рыдание. Звук, который не должен был издавать человек.

Коста — окровавленный, сломленный — пополз ко мне, волоча тело словно изуродованный труп. Ладони оставляли на полу красные мазки, пока он медленно приближался, а затем вцепился в мою лодыжку.

— Прошу… — рыдал он, голос ломался от горя. — Прошу, опусти его… Он всего лишь мальчик… Мой сын… Он всё, что у меня есть. Умоляю тебя…

Я посмотрел на него сверху вниз, и в моих глазах не было ни капли милосердия. Во взгляде не осталось ничего человеческого — лишь тьма и месть.

Я опустил руку.

Альфонсо тяжело рухнул на пол, заходясь в крике от ужаса. Я схватил его за шею сзади и потащил из комнаты. Он отчаянно размахивал руками и ногами, сапоги беспомощно скребли по деревянному полу.

Коста снова бросился ко мне, окровавленными руками вцепившись в мою лодыжку. Я отшвырнул его ногой словно бешеного пса. Он рухнул на пол, задыхаясь, пополз за мной — всё ещё умоляя.

Слишком поздно.

Одним движением запястья я призвал кинжал, сверкнувший смертоносным блеском.

— Я уничтожу тебя так же, как ты уничтожил меня, — прорычал я. — Я разрежу твою душу на части.

Я схватил Альфонсо за волосы. Его шея оказалась открыта. Его крики растворились в пустоте.

И я полоснул клинком.

Одно чистое движение. Плоть разошлась. Кровь брызнула на стены словно проклятое крещение.

Крик Косты разорвал дом — гортанный, первобытный, такой, какого не должен издавать ни один отец. Это была не боль. Это была утрата. Сокрушительная. Необратимая.

— Нет! Альфонсо! НЕТ! Ты грёбаное чудовище!

Он бросился на меня.

Его руки сомкнулись на моём горле, но было слишком поздно — я уже превращался. Его пальцы встретили кости и хрящи вместо плоти. Личинки полезли из моей гниющей шеи и заползали по его коже. Он в ужасе отшатнулся, судорожно пытаясь стряхнуть их с себя.

— Знаешь, Коста… — Мой голос пополз по воздуху словно дым, тёмный и злобный. — Алина тебя обвела вокруг пальца.

У него перехватило дыхание.

— Думал, она просто какая-то девчонка? — усмехнулся я. — Она Рождённая временем, высокомерный ублюдок. А у вашего драгоценного общества есть одно правило, разве нет? Никогда не щадить Рождённых временем. Никогда не оставлять их в живых. Но ты… ты позволил ей обвести вокруг своего маленького пальчика и твой член, и твою способность соображать.

Коста попятился, бледный и дрожащий.

— Я… я не знал…

— Ой, да брось. — Я шагнул вперёд, глаза пылали. — Ты вообще не думал головой. Ты был слишком занят тем, чтобы кончить, и тебе было плевать на последствия. А теперь твой сын — твоё наследие — всего лишь остывающий труп на полу.

Лицо Косты исказилось от горя и ярости.

— Я убью тебя, Бальтазар, — прорычал он. — Я заставлю тебя страдать.

Я рассмеялся — тихо, холодно, бессмертно.

— Думаешь, ты способен меня убить? Твои яды далеко. У тебя больше не осталось никаких трюков. За своих детей я отомстил давным-давно. Но запомни мои слова — я уничтожу ваше грёбаное общество. Всех Охотников за временем до последнего. Если ты ещё хоть раз прикоснёшься к Алине — если хотя бы подумаешь о ней, — я отрежу тебе яйца, сварю их в масле и собственноручно скормлю тебе.

Он рухнул рядом с телом сына и зарыдал, уткнувшись в залитый кровью пол, окончательно сломленный.

Я не стал задерживаться. Просто отвернулся.

Когда снова взошла полная луна, я шагнул сквозь время и вернулся к тому, что осталось от моего дома.

И едва я появился в саду, первым меня встретил запах дыма.

Моё поместье горело — пламя пожирало стены, жадными оранжевыми языками облизывая небо. Моё сердце остановилось.

Воспоминания, которые я похоронил, вырвались из могилы — мои дети, моё прошлое, испепеляющая утрата, когда-то выжегшая меня изнутри.

Я бросился к двери, не замечая жара, покрывавшего кожу волдырями. Ворвался в парадный холл, воздух был густым от дыма и ярости. Лестницы больше не было — лишь обугленные чёрные руины. Балки рушились вокруг дождём искр и углей. Я перепрыгивал через тлеющие обломки, сапоги скребли по обожжённому камню.

Я спустился вниз, в самые глубины — в подземелье, где огонь не смел пожирать камень. Я мчался по ступеням, перепрыгивая через две за раз.

В камере лежал Малик, безжизненно обмякший, мёртвый — последняя жертва яда, пламени и судьбы.

Я резко обернулся, как раз когда услышал кашель — хриплый, предсмертный звук из-под обломков.

— Кто здесь? — крикнул я.

Сквозь дым прорвался хриплый, надломленный голос.

— Х-хозяин… Это я. Питер… ваш конюх…

Я развернулся и увидел изломанное, покрытое волдырями тело, ползущее сквозь пепел и пламя.

— Я пришёл спасти вас, — прохрипел он. — Но не смог найти. Думал, я опоздал…

Его кожа была мертвенно-белой, покрытой потом и вздувшимися пузырями от страшных ожогов. Долго он не протянет. Я опустился рядом с ним на колени.

— Кто устроил пожар? — потребовал я, схватив его за руку. — Ты кого-нибудь видел?

Он снова закашлялся — влажно, надрывно.

— Это была… женщина…

Кровь застыла в жилах.

— Алина, — выдохнул я. А затем громче, в ярости: — Алина!

Я взорвался от ярости, заметавшись по коридору словно зверь, которого слишком долго держали на цепи.

— Она использовала меня. Всё это время. Лгала мне в лицо. Трахалась с Костой за моей спиной — снова и снова.

Я взревел и обрушил кулаки на каменный очаг. Кровь размазалась по камню. Мне было плевать.

— Она предала меня самым мерзким, блядь, образом, — прорычал я. — Все эти разговоры о любви, о верности — всё было ложью!

Боль разорвала грудь. Она не просто отвернулась от меня. Она сожгла всё дотла.

— Алина хотела власти, — прорычал я. — И власти надо мной. А я… я был для неё всего лишь ступенью на пути к цели.

Обезумев от ярости и разбитого сердца, я выбрался из дымящихся руин своего поместья. Место, некогда бывшее моим королевством, теперь лежало в пепле и развалинах. Жизнь, которую я построил, исчезла — она отняла у меня всё. Мне не осталось ничего, кроме крови.

И тогда я начал убивать.

Несколько дней город жил в ужасе, преследуемый мной — бурей, облачённой в плоть. Я превратился в неумолимого жнеца душ, в кошмар, чьё имя шептали дрожащими губами. Я наслаждался искусством смерти. Некоторые умирали быстро — клинок в сердце или резкий поворот шеи. С другими… я не торопился. Я растягивал их конец. Делал его медленным. Личным. Я вписывал страдание в их последние вздохи словно художник, запечатлевающий муку на холсте.

Я не пощадил ни единой души. Ни одной. Я стал воплощением смерти — и заставил мир вкусить мою ярость.

Но упоение притупилось. Ярость выгорела, оставив внутри пустоту.

Бойня больше не могла заполнить зияющую дыру там, где когда-то пылало моё сердце. Не могла заглушить эхо её лжи или боль от её предательства. Я был пуст. Ничего не чувствовал.

Когда чувствовать больше было нечего, я растворился в тенях.

Я вновь появился в Шотландском нагорье, в одном из самых отдалённых моих охотничьих поместий — крепости из чёрного обсидиана и древнего гранита, возвышавшейся среди поросших соснами утёсов. Готические шпили впивались в небо, отбрасывая длинные, зловещие тени на окутанную туманом землю.

Поместье раскинулось по лесистым холмам словно спящий зверь. Железные ворота со скрипом распахнулись от моего прикосновения, открывая вид на ухоженные лужайки, искривлённые кусты олеандра и ручей, который осмеливался беззаботно журчать, словно не был свидетелем того, как рушился бог.

Я не обращал внимания ни на что. Красота теперь ничего не значила.

Осталось лишь одно, что могло снова сделать меня целым, — убийство Алины Точино.

Я отчаянно жаждал вновь почувствовать радость — снова окунуться в то тепло, которое когда-то знал рядом с Зарой и нашими дочерьми. Я осмелился поверить, что Алина сможет вернуть мне это счастье, что, возможно, ей удастся воскресить свет, похороненный мной вместе с мёртвыми. Но вместо этого она разорвала моё сердце в клочья. Накормила меня ядом, замаскированным под любовь, и бросила истекать кровью в бескрайнем море скорби.

Воздух в доме был тяжёлым и затхлым от долгого запустения и гнили. Я побрёл через гостиную, мимо некогда роскошных панелей из красного дерева и высоких бархатных портьер, по толстым коврам, потускневшим от времени. Рухнул на покрытый пылью диван, подняв облако грязи, от которого закашлялся. Я закинул руку на глаза, словно, отгородившись от мира, мог стереть и терзавшую меня боль.

И тут меня коснулись — мягко и знакомо, заставив вздрогнуть.

Я опустил руку. Глаза распахнулись.

Надо мной стояла Зара.

Её призрачный силуэт мерцал словно дым в тусклом свете. У меня перехватило дыхание.

— Нет… — прохрипел я, не в силах поверить. — Только не снова. Оставь меня, дух. Прекрати преследовать меня. Перестань мучить.

Но она не исчезла. Осталась — изящная, призрачная, до боли неизменившаяся.

— Бальтазар, любовь моя, — произнесла она голосом, похожим на шелест ветра в сухой листве. — Прекрати это безумие. Твои страдания разрывают меня изнутри.

Она протянула ко мне руку, и холодные, словно шёлк, пальцы скользнули по моей челюсти.

Я закричал. Гортанный вопль вырвался из самых глубин души.

— Прекрати! — заорал я. — Тебя не существует! Ты умерла! Я своими глазами видел, как тебя убили!

Тело задрожало. Из груди вырвалось мучительное рыдание.

— Почему ты не можешь меня отпустить? Почему продолжаешь возвращаться и разрывать на части то немногое, что от меня осталось?

По щекам текли слёзы, обжигающе горячие на холодной коже.

— Моя любовь к тебе была вечной, — прошептал я едва слышно. — И всё равно ты бросила меня ради него. Бросила наших дочерей. Они умерли с криками, Зара. Пять невинных душ… убитых, пока тебя не было.

Голос дрогнул, надломленный и хриплый.

— Теперь не осталось ничего. Сначала девочки. Потом моё сердце, когда ты предала меня с Матиасом. А теперь Алина… она тоже меня бросила. Неужели моим страданиям никогда не будет конца?

Горячие слёзы текли по щекам, а призрак передо мной рассыпался на тысячи осколков света и исчез. Сердце бешено колотилось, тело дрожало от невыносимого осознания.

— Вот… вот что происходит, когда я забираю слишком много жизней, — прошептал я сорванным голосом. Перед глазами всё поплыло, кровь загрохотала в ушах, пока мир не заволокло багровой дымкой.

Из горла вырвался крик — нечестивая смесь мучительной боли и отвращения. Это я сам всё проебал. Я лёг в постель с Алиной словно грёбаный дурак, решив, что смогу снова обрести любовь. Решив, что на этот раз всё будет иначе.

Вместо этого я потерял всё.

Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрёл по холодному плиточному полу. Я завыл, и мой голос эхом отразился от каменных стен некогда величественного поместья.

— Никто мне не верен! — взревел я, брызгая слюной. — Зара предала меня! Матиас и Амир всадили мне грёбаный нож в спину! Малик отвернулся от меня, как тот жалкий ублюдок, которым всегда был! А Охотники за временем — эти грёбаные паразиты — без малейших колебаний вырезали мою семью!

Горло горело. Кулаки болели от того, как сильно я их сжимал.

— А Алина… Я впустил её. Я впустил её. А она так туго затянула свою ложь вокруг моей шеи, что я даже не понял, что задыхаюсь, пока не стало слишком поздно.

Ярость кипела внутри. Я был слеп — ослеплён похотью, фантазиями об искуплении, о возможности начать всё сначала. Как жалко.

И тут без всякого предупреждения Зара появилась снова — её призрачный облик сиял ярче прежнего, а сама она была до боли прекрасна.

Горе вонзилось в грудь словно ножи.

— Нет! — закричал я, попятившись, а затем рухнул на пол, раздавленный яростью и отчаянием.

— Хватит меня преследовать! — Я вцепился пальцами в кожу головы, рвал себя за волосы, словно мог вырвать безумие прямо из черепа. — Просто, блядь, прекрати!

— Бальтазар! — раздался её голос — голос Зары или того, что осталось от неё в моём сознании. — Что с тобой произошло? Раньше ты не был таким. С каждым столетием ты становился всё злее… всё более извращённым. В тебе столько боли. Но ради чего?

— Заткнись! — Я прижал ладони к ушам, отчаянно пытаясь заглушить её голос. — Ты ненастоящая! Ты ложь — всего лишь последние остатки моего разлагающегося рассудка!

Но Зара — этот призрак, которого я никак не мог изгнать, — опустилась рядом со мной на колени. Её прикосновение казалось настоящим. Слишком настоящим. Она мягко, но настойчиво отвела мои руки от ушей, словно всё ещё любила меня. Словно всё ещё верила, что меня стоит спасать. Она обняла меня и наклонилась, чтобы поцеловать.

Я с рычанием оттолкнул её.

— Не трогай меня! Не смей притворяться, будто ты всё ещё моя.

— Бальтазар, посмотри на меня, — тихо произнесла она. — Прошу. Любовь моя…

— Нет! — снова закричал я, так сильно зажмурившись, что перед глазами вспыхнули звёзды. — Ты ненастоящая. Ты грёбаный призрак в моей голове, сотканный из воспоминаний, вины и всего того, чего мне уже никогда не вернуть!

И тогда её голос стих до шёпота.

— Я слышала, ты убил сына Рауля.

Мои глаза распахнулись, всё тело застыло. Взгляд рассёк комнату словно взгляд хищника, заметившего добычу во тьме.

— Что ты сказала?

— Ты меня слышал.

— Откуда ты можешь об этом знать? — Мой голос опустился до хриплого рычания. — Конечно, ты знаешь. Ты ведь знаешь всё, правда? Ты в моей грёбаной голове — ты видишь все мои грехи.

Из меня вырвался безумный, истерический смех. Он уже даже не звучал по-человечески. Больше нет.

— Зачем ты его убил? — спросила Зара.

— Зачем? — повторил я, беспорядочно расхаживая кругами, руки дёргались словно птицы, попавшие в бурю. — Зачем? Потому что такие, как он, — его люди — вырезали моих дочерей. Моих детей. Потому что ты… — Я ткнул в неё пальцем. — Ты бросила меня. Выбрала Матиаса вместо меня. Предала меня.

Ярость и разбитое сердце столкнулись в горле, вырвавшись наружу оглушительным, надрывным голосом.

— Меня бросали снова и снова. Я любил тебя. Я любил Алину. Я доверял вам обеим. И что получил взамен?

Я повернулся к ней, обезумевший, задыхающийся.

— Проклятие. Вот что я получил. А теперь ты преследуешь меня словно наказание, за которое мне никогда не расплатиться до конца.

Призрак Зары не отступил. Она наклонилась ближе, её тёплое дыхание коснулось моего лица. Настоящее. Слишком настоящее.

— Твоя ярость настолько поглотила тебя, — прошептала она, — что ты забыл: я тоже скорбела. Я тоже их потеряла. Я снова и снова тянулась к тебе, а в ответ получала лишь обвинения.

С яростью и разбитым сердцем она продолжила.

— Твои слова были ножами, Бальтазар. Каждый раз, когда я приходила к тебе, ты отворачивался. Ты стал чудовищем не только для всего мира… но и для меня. А когда один мужчина проявил ко мне хоть каплю доброты, ты уничтожил его.

Из моего горла вырвался первобытный, звериный вопль, от которого содрогнулись стены.

— Хватит! Заткнись! Прекрати лгать и оставь меня в покое! Он привёл их, Зара! Он привёл этих грёбаных Охотников за временем убить наших девочек!

И тут — смех.

Тихий. Невинный.

Ужасающий.

Он заметался между стенами — звонкий детский хохот разносился словно колокольчики в склепе. Моё сердце сжалось. Я лихорадочно обернулся, отчаянно озираясь по сторонам.

— Фрейя? Астрид?

Их голоса — такие чистые, такие нежные — окутали меня словно дым.

— Тове? Ревна? Мейя? — Я выдохнул их имена словно молитву и яд одновременно.

Я протянул руки, сердце бешено колотилось в груди… но там ничего не было. Только воздух. Только горе.

— Фрейя, — прошептал я, и голос сорвался на напевную мелодию. — Ревна, где мои драгоценные девочки?

Я на цыпочках двинулся к портретам на стене, глаза широко распахнулись в безумном блеске.

— Астрид. Мейя. Вы играете с папой в прятки?

И тут — смех, теперь громче, — донёсся из чулана под лестницей.

Я приложил палец к губам.

— Тс-с… — прошептал я, словно мы играли. — Я вас нашёл…

Я рывком распахнул дверь.

Паутина. Пыль. Пустота.

Из горла вырвался полный отчаяния крик. Я вцепился пальцами в голову и завопил, словно боль в черепе могла заглушить боль в сердце. Моих дочерей больше не было. Ни одной. Теперь их смех был лишь жестокой насмешкой, снова и снова звучавшей в моей голове, становясь всё громче, всё мрачнее, пока не превратился в извращённую симфонию мучений.

— Вас нет! — взвыл я, рухнув на колени. — Всех вас! Нет!

Я снова и снова бил кулаками по холодному каменному полу, пока кожа не лопнула и кровь не размазалась по плитке. Я просто хотел хоть что-нибудь почувствовать. Что угодно.

До того, как я стал… этим.

Просто мужчиной, у которого не осталось ничего, кроме призраков.

— Хватит заставлять меня переживать это снова! — закричал я в пустоту, обращаясь к духам, к самому себе. — Я не хочу снова это чувствовать! Не хочу вспоминать!

Волоча измученное тело через комнату, я добрался до шкафа с выпивкой. Дрожащими руками схватил первую попавшуюся пыльную бутылку, выдернул пробку и сделал несколько глубоких глотков. Обжигающий виски стал желанным наказанием — пылающим, жестоким, притупляющим чувства.

Лучше.

Я, пошатываясь, поднялся и обернулся — только чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

Матиасом Аластером.

Я разразился диким, горьким смехом.

— Ты только посмотри на себя, старик. Посмотри, во что ты превратился! Жалкое зрелище! — Я ткнул пальцем в воздух перед ним. — Ты ненастоящий. Тень. Плод воображения. Такой же, как все остальные.

Я шагнул вперёд, пьяно цедя слова сквозь ярость.

— Но это неважно. Ты навсегда останешься тем, кто меня предал. Я знаю, что это ты послал тех грёбаных Охотников за временем. Ты убил моих дочерей. Вырезал мою семью. И ты… ты за это заплатишь.

Мой голос стих.

— Я закончу то, что начал. Я сотру твою родословную с лица земли. Алина, твоя драгоценная дочь, будет умолять о пощаде, прежде чем я выпотрошу её. Каждый ребёнок, которого она родит, — исчезнет. Я найду кинжалы Солнца и Луны. Разорву этот мир на части, а когда он сгорит, воссяду на троне из пепла.

Я потёр ладони друг о друга, расплываясь в безумной ухмылке.

— Эта земля будет дрожать подо мной. Моя победа будет абсолютной.

Лицо Матиаса помрачнело. Он не съёжился от страха. Не исчез. Только смотрел на меня опустошённым, полным боли взглядом.

— Ох, Бальтазар, — тихо произнёс он. — Ты всё ещё думаешь, что я — причина всего этого? После всего, чему я тебя научил. После всего, что тебе дал? Ты сам ослепляешь себя яростью и называешь её справедливостью.

Его голос прогремел по комнате, отзываясь эхом словно последнее проклятие, а тело растворилось в дымке. Скорбь и ярость закружились вихрем воспоминаний и утраты, пока не остался лишь смрад сожаления.

Я взревел и рухнул на шкаф. Бутылки разбились, стекло посыпалось вокруг словно хрустальный град. Я закрыл лицо ладонями, кровь и виски смешивались на подбородке. Разум пылал жаждой мести. Алина. Кинжалы. Власть.

Я получу всё.

Она будет стоять передо мной на коленях — бессильная. Сломленная. Умоляющая.

А я снова восстану.

Кинжалы Солнца и Луны будут моими.