ГЛАВА 20

АЛИНА

Я проснулась под омерзительный хор птичьего щебета, возвещавшего рассвет.

Грёбаные птицы. Вечно они такие, мать их, жизнерадостные.

Я открыла глаза, молясь, чтобы оказаться в восемнадцатом веке — где-нибудь в Америке и, желательно, неподалёку от того места, где мог находиться Джон Джеймс. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рассыпая по траве золотые пятна и окрашивая небо в тошнотворный персиковый оттенок. Всё вокруг выглядело до боли идиллическим. Пасторальным⁹. Словно мир ещё не успел научиться гнить.

После прыжка мне всегда требовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Я села, протёрла глаза и вдохнула прохладный воздух, пропитанный запахом хвои. Роса осела на лодыжках, а утренняя прохлада скользнула по коже словно призрак. Меня окружали ели и высоченные сосны, они мягко покачивались на ветру, нашёптывая свои древние тайны. Слишком безмятежные. Слишком нетронутые.

Я подошла к протекавшему неподалёку ручью и присела у самой воды. Она с тихим журчанием скользила по камням, и эта её мелодия раздражала своим умиротворением. Я не мигая смотрела на воду, пока ярость вновь не начала заползать мне в грудь словно давно потерянный любовник.

Бальтазар.

Его имя ударило словно нож. Перед глазами стоял лишь его гротескный облик и чудовищное предательство. Его тайны, его молчание, его ненасытная жажда контроля. Сколько раз он уходил, не сказав ни слова? Как часто шептал о ней, так называемой любви всей своей проклятой бесконечной жизни?

Я стиснула кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Хватит.

Теперь у меня была сила. Моя собственная тьма. Мой собственный путь. Мне не нужно было делить всё это с мужчиной, который не мог даже притвориться, будто меня ему достаточно. С меня хватит быть для кого-то вторым выбором и выпрашивать любовь, замаскированную под наказание.

И всё же…

Моя кожа всё ещё помнила его.

То, как он ко мне прикасался. То, как мы горели. Наше извращённое единение секса и безумия. То, как наши тела сталкивались словно две бури — яростно, великолепно, блядь, совершенно по-звериному. Меня от этого тошнило. И одновременно ломало от желания.

Я ненавидела его.

Я хотела его.

Но сильнее всего я хотела обрести такую власть, чтобы даже он преклонил передо мной колени.

Меня накрыла волна головокружения. Я опёрлась о дерево, тяжело дыша, голова шла кругом.

Как мне жить без этого жара, без тех жестоких ночей, сотрясавших душу до основания?

Но ведь именно в этом и заключалась проблема, разве нет?

Вот и всё, чем мы когда-либо были. Ярость. Похоть. Кровь и огонь. Сначала драка, потом секс. И всё по новой.

Я вошла в ручей, надеясь остудить жар под кожей, но стоило поставить ногу посреди течения, как её что-то резко дёрнуло. Ступня застряла между двумя скрытыми под водой камнями, а принесённые ручьём ветки и мусор обвились вокруг лодыжки словно петля, затянутая самой природой. Я сильно дёрнула ногой. Ничего.

— Дерьмо, — прошипела я.

Я опустилась на колени и погрузила руки в ледяную воду. Шнурки на туфле затянулись тугим узлом, упрямым как сам грех. Я пыталась разодрать его ногтями, но он не поддавался. Я застряла. По-настоящему.

И тут я увидела её.

Ниже по течению стояла женщина. Грязно-светлые волосы струились по её спине словно спутанный солнечный свет — дикие, непокорные. На ней было длинное белое платье, слишком безупречное для леса. Она двигалась словно нечто неземное, грациозная как призрак, приподнимая юбки и приближаясь ко мне против течения.

— Эй! — крикнула я, размахивая одной рукой, пока другой пыталась высвободить ногу. — Эй! Можете мне помочь?

Она даже не вздрогнула. Даже не взглянула в мою сторону.

— Эй! — крикнула я громче, теперь уже яростно размахивая рукой. — Вы меня слышите? Я застряла!

По-прежнему ничего. Теперь она была совсем близко — достаточно, чтобы и услышать меня, и увидеть отчаяние на моём лице.

Я прищурилась, сердце забилось быстрее.

— Вы что, глухая?

Женщина подняла глаза.

И улыбнулась.

Не дружелюбно. Нет. Её улыбка была жестокой. Ледяной. Угрожающей.

— Нет, — холодно ответила она.

Её резкость застала меня врасплох. В конце концов, это я оказалась в ловушке, а не она.

— Тогда… можете мне помочь? — Я указала на свою ногу, заставляя себя говорить спокойно. — Она застряла между этими камнями.

Она шагнула вперёд — медленно, намеренно — и остановилась надо мной на мелководье.

— Ох, бедняжка, — издевательски проворковала она. — Тебе нужна моя помощь. Но скажи мне… с чего бы мне тебе помогать?

Я моргнула.

— Не знаю. Элементарная порядочность? Помочь тому, кто попал в беду?

Я попыталась улыбнуться, скрывая раздражение, но она молниеносно схватила меня за челюсть и сжала. Сильно.

— О-о-о, только посмотри на себя, — приторно произнесла она. — Такая беспомощная. Такая хорошенькая. Ты ведь так думаешь? Что я должна тебе помочь только потому, что на тебя приятно смотреть?

Я рванулась назад, но её хватка была железной. Я вцепилась ногтями в её руку, однако пальцы женщины словно были высечены из мрамора.

Кто, блядь, эта женщина?

— В чём твоя проблема? — огрызнулась я, вырывая голову из её хватки. — Почему ты ведёшь себя как сумасшедшая?

Её глаза сузились. Губы изогнулись в ядовитой ухмылке, способной оставить шрам.

— Потому что я и есть твоя проблема. Я — буря, приближения которой ты не заметила. Кошмар, от которого ты не сможешь проснуться.

По позвоночнику пробежал холодок, когда она наклонилась ближе, обдав мою щёку горячим дыханием.

— И всё начинается с этого — я буду смотреть, как ты страдаешь. Точно так же, как ты заставляла страдать других.

Я вздрогнула.

— Злобная маленькая змея, — выплюнула она, отступая назад. — Твои грехи наконец тебя настигли.

Я выругалась себе под нос и забилась в воде, отчаянно пытаясь вырвать застрявшую ногу. Ледяное течение терзало мои лодыжки, а она стояла совершенно неподвижно на фоне кроваво-красного солнца. Призрак. Судья. Нечто древнее.

Её глаза — эти холодные серые глаза — не отрывались от моих.

Наконец я заставила себя говорить спокойно.

— Что значит, ты мой кошмар? Ты меня не знаешь.

Я рванулась к ней, занеся руку, чтобы ударить по лицу, — но она двигалась словно призрак. Одним быстрым, жестоким движением она перехватила мою руку и вывернула её.

Из моего горла вырвался крик, когда боль прострелила плечо.

А затем, не колеблясь ни секунды, она окунула мою голову в ледяной ручей.

Вода хлынула в рот и нос, пока я билась и захлёбывалась. Нога всё ещё оставалась зажатой между камнями, и я не могла вырваться. Не могла дышать.

Когда мне уже показалось, что я утону, она схватила меня за волосы и рванула вверх, возвращая в мир воздуха и боли.

Её пальцы жестоко запутались в моих мокрых волосах, до боли натягивая их у самых корней, пока она склонялась ко мне.

— Порочная маленькая гадюка, — прошипела она, обдав мою щёку горячим дыханием. — Я тебя знаю. Я знаю о тебе всё. А вот ты… Ты меня не знаешь.

Её глаза сверкнули злобой.

— Думаю, ты заслуживаешь того же наказания, которому обрекала всех своих любовников, — презрительно произнесла она. — Начнём с Франческо — бедного конюха, которого ты ложно обвинила в нападении, хотя сама стонала от удовольствия под ним. Ты разрушила его жизнь. И за это я причиню тебе самую страшную боль, какую только можно вообразить.

Она оттолкнула меня, и я повалилась спиной на мелководье, но туфля по-прежнему оставалась зажатой. Боль пронзила лодыжку словно огонь. Ледяная вода сомкнулась вокруг меня, но даже она не могла остудить пылающий в груди ужас.

А потом — женщина исчезла.

Один вдох. Второй.

И внезапно она снова оказалась передо мной, сомкнув руки на моём горле.

Я судорожно втянула воздух. Её хватка усилилась. Нечеловеческая. Я царапала её запястья, беспомощно отбивалась, пока большие пальцы всё сильнее вдавливались в моё горло.

— Ты… ты такая же, как Бальтазар! — прохрипела я сорванным голосом. — Ты чудовище!

Она даже не дрогнула. Её губы изогнулись.

— А ты, — выплюнула она, — делила с ним постель. Стонала для него. Любила его. И теперь смеешь называть его чудовищем? Какой же жалкой маленькой предательницей нужно быть, чтобы лгать даже самой себе?

Она снова замерцала — в одно мгновение исчезла, в следующее вернулась, и с каждым появлением её пальцы всё сильнее сжимали моё горло.

От паники перед глазами всё побелело.

Она не человек. Она нечто иное. Нечто гораздо хуже.

Наконец она отпустила меня.

Я рухнула в ручей, кашляя и судорожно хватая ртом воздух, слёзы смешивались с ледяной водой.

— Я… Я действительно люблю Бальтазара, — выдавила я, каждое слово прерывалось рваными вдохами. — Всем сердцем.

Но даже произнося это, я дёргала застрявшую ногу, рвала её с отчаянной силой. Мне было плевать, даже если я порву сухожилия. Я должна была освободиться — должна была сбежать от этого существа.

Голос женщины поплыл по воздуху словно ядовитый туман, вытравляя из него саму жизнь.

— Ты говоришь, что любишь его, — прошептала она, её фигура то появлялась, то исчезала словно пламя на ветру, — но я слышу лишь пустое эхо — слабое, жалкое, фальшивое. Думаешь, ваша связь хоть что-то значит? Между вами не было ничего — ничего похожего на то, что было между нами.

Она возникла в нескольких сантиметрах от моего лица, её дыхание обожгло кожу ледяным холодом.

— Наша связь, — произнесла она, дрожа от ярости и преданности, — была силой, способной поглотить звёзды. Нас связывали тени. Нас пожирала тьма. А ты? Ты всего лишь дешёвое развлечение, шлюха, которой случайно довелось согревать его постель.

Воздух вокруг нас раскалывался и искажался, словно не мог выдержать её ярости, будто сам мир содрогался от её горя.

Я сидела, промокшая до костей, и смотрела на неё, пока осознание не обрушилось на меня словно удар под дых.

— Ты его первая любовь, — прошептала я.

По её лицу расползлась кривая улыбка.

— Я Зара. Единственная любовь Бальтазара. Первая. Последняя. А все остальные? — Она презрительно скривила губы. — Жалкие подобия.

А потом она рассмеялась — пронзительно и жестоко. Смех разнёсся среди деревьев словно звон разбивающегося стекла, словно все мстительные призраки разом обрели голос в её устах.

Зара.

Её имя выжгло себя в моём сознании словно проклятие.

Но… она должна была быть мертва.

Её убил мой отец.

Паника взорвалась в груди. Я забилась, извиваясь и пинаясь. Наконец один из валунов с плеском сдвинулся, и я кое-как поднялась на ноги, едва не рухнув на скользкие камни.

Я попыталась бежать.

Но распухшая, израненная нога не могла удержаться на речном дне. Промокшие туфли беспомощно скользили, и мой крик разрезал утренний воздух, когда она схватила меня за волосы и рванула назад.

Я отлетела словно тряпичная кукла. Вода взметнулась вокруг нас.

Голова с влажным стуком ударилась о камни. Головокружение. Холод. Я тонула в боли.

Зара возвышалась надо мной, её глаза сияли убийственным восторгом.

— Ты обрекла Лейлу на невыразимые страдания, — прорычала она. — Ты сломала душу Малика. Своим ядом ты разрушала жизни. А теперь… теперь я разрушу твою.

Она снова рванула меня вверх за волосы, и я закричала, когда её голос словно расколол небо надвое — чистая ярость, чистая месть, нечестивая и божественная.

— Я превращу твои дни в пытку. Твои ночи — в вечное проклятие. Ты хотела власти? — выплюнула она. — Ты её получишь — но лишь такую, которая сожрёт тебя изнутри.

Она швырнула меня в воздух, словно я ничего не весила — всего лишь игрушка в её руках.

Я с тошнотворным грохотом рухнула в ручей, кости содрогнулись от удара, кожа разодралась. Боль пронзила меня насквозь. Дыхание перехватило. Кровь смешалась с водой. Я лежала сломленная, дрожа, наполовину утонувшая в холоде и стыде.

На этот раз рыдания, рвавшиеся из моего горла, не были спектаклем.

Они были настоящими.

— Бальтазар меня защитит! — завизжала я, голос дрожал от отчаяния. — Он найдёт меня и спасёт, а от тебя ничего не останется!

Зара запрокинула голову и расхохоталась — громко, беспощадно, безумно.

— Ты только что назвала его чудовищем, тупая, бесхребетная маленькая шлюха! И теперь думаешь, что он примчится тебя спасать? После всей твоей лжи, твоего предательства? После того как ты трахалась с другим мужчиной у него за спиной?

Я свернулась в комок на дне ручья, течение тянуло меня за руки и ноги, словно сама природа хотела утащить меня под воду и покончить со мной. Голова кружилась от паники.

Смогу ли я сбежать?

Захочет ли Бальтазар вообще меня спасать, если узнает правду? Если узнает, что Зара вернулась?

Скорее всего, нет.

Мне, блядь, конец.

Я выползла из воды, одежда отяжелела от ледяной воды и стыда, тело тряслось от боли. Я подумала — надеялась, — что, возможно, с неё уже хватит.

Я ошибалась.

Голос Зары прорезал лес словно громовой раскат проклятия.

Она выкрикивала имена мужчин, которых я соблазнила, использовала и уничтожила. Давиде. Томазо. Она ревела их словно смертный приговор. Она в подробностях перечисляла мои грехи — мою ложь Бальтазару, предательство в моём голосе, то, как я выкрикивала имя Рауля во время каждого грёбаного оргазма.

Словно она всё это видела.

Я зажала уши руками, но от лезвий её слов это не спасало. Они вспарывали меня, сдирая один за другим все щиты, которые я когда-либо возводила вокруг себя.

— Хватит! — закричала я. — Прекрати! Ради бога, прекрати!

Зара снова рассмеялась — низко, дико, торжествующе.

— Бог? Думаешь, Он слышит таких, как ты? Ох, милая, для молитв и искупления уже слишком поздно.

Её взгляд впился в меня, свирепый и необузданный.

— Ты только начала ощущать ту боль, которую годами причиняла другим. Это всего лишь прелюдия, грёбаная змея.

Я впилась ногтями в холодную землю и заставила себя подняться, тело кричало от боли, по венам словно струился огонь. С яростным рёвом я рванула вперёд, пробираясь между деревьями, листья хлестали по лицу, каждый сустав разрывался от боли. Зара была прямо за мной, её присутствие густело словно дым, душивший сам воздух.

Но бежать дальше я уже не могла.

Я резко развернулась, задыхаясь и обезумев от ярости, которая взорвалась в груди словно бомба.

— Каждую грёбаную мерзость, которую я совершила, — каждую ложь, каждое предательство — я делала ради него! — закричала я сорванным голосом. — Ради Бальтазара! У нас одна мечта. Вместе мы утопим мир во тьме. Будем править им. И сделаем его порочным.

Лицо Зары исказилось, превратившись во что-то чудовищное — боль, ярость и горе сплелись в одном свирепом оскале.

— Думаешь, Бальтазар любит тебя? — прошипела она. — Думаешь, он когда-нибудь полюбит тебя так, как любил меня? — Её голос надломился от ярости. — Я родила ему детей. Я подарила ему семью. Мы были богами во тьме — двумя половинами единого идеального, нечестивого целого. А теперь ты думаешь, что достаточно раздвигать перед ним ноги и притворяться, будто понимаешь его боль, чтобы быть его достойной?

Моё сердце остановилось. Я попятилась, дыхание застряло в горле.

— Ты… ты родила ему детей?

— Да, — ответила она тихо, теперь её голос дрожал. — У нас была совместная жизнь. Тёмная, прекрасная жизнь. Но у нас всё отняли. Всё. Ты не его спутница — ты лишь способ отвлечься. Болезненная одержимость, рождённая предательством твоего отца. И он это знает.

Меня пошатнуло. Я не хотела ей верить. Но её слова заползали под кожу словно черви, извиваясь и отравляя меня сомнениями.

— Он никогда мне не говорил, — прошептала я. — Ни слова о тебе. Обо всём… этом.

— Конечно, не говорил! — закричала она, приближаясь. — Потому что не хочет, чтобы ты знала, насколько глубока была его любовь ко мне. Как сильно он до сих пор страдает из-за того, что мы потеряли. Если бы он действительно тебя любил, разве стал бы скрывать правду? Разве держал бы меня в тайне?

— Он сказал, что тебя больше нет! — закричала я сорванным голосом. — Сказал, что ты мертва!

Глаза Зары вспыхнули словно два тлеющих уголька.

— И всё же я стою перед тобой.

Тяжесть её присутствия обрушилась на меня, лишая воздуха. Ноги задрожали, но я отказалась падать.

— В гневе он совершает ошибки, — холодно произнесла она, её глаза сверкали словно ножи в лунном свете. — Наверное, он действительно считает меня мёртвой. Он не знает, что я всё ещё дышу. И мы позаботимся о том, чтобы так всё и оставалось… пока что.

Я не успела отреагировать. Она бросилась ко мне, пальцы сомкнулись на моей руке словно шипастые кандалы. Ногти глубоко впились в кожу, рассекая плоть. Я завизжала, забилась, пытаясь вырваться, — но её хватка была беспощадной.

— Кто тебя послал? Какого хуя тебе от меня надо? — закричала я, паника когтями сдавила горло.

Её губы изогнулись в жестокой, ядовитой улыбке.

— Ох, бедное, жалкое создание. Каждую твою ошибку я буду чувствовать. Я буду о ней знать. И буду за неё на тебя охотиться.

Она наклонилась ближе, её голос опустился до бархатного шёпота.

— Бальтазар до сих пор истекает кровью из-за ран, которые нанесла ему я… ран, которые ты продолжаешь вскрывать. Теперь он слеп. Потерян. Но я — нет. А ты… — её хватка усилилась, — ты за всё заплатишь.

Я открыла рот, чтобы проклясть её, чтобы пригрозить разодрать её лицо в клочья, — но было уже поздно.

Её рука метнулась назад и с силой ударила меня.

Боль взорвалась в лице словно огненная буря. Зрение раскололось. Деревья, небо, ручей — всё рассыпалось и погрузилось во мрак.

А потом осталась только тьма.

Я пришла в себя с раскалывающейся головой и плывущим перед глазами миром. Ничего не понимая, я обнаружила, что лежу на грубой постели в маленькой, тускло освещённой комнате. Воздух был густо пропитан запахами сосны и пыли. Я резко села — и тут же ахнула от боли, когда избитое тело запротестовало.

Стены были сколочены из грубых деревянных досок, покоробившихся и растрескавшихся от времени. Сосновый пол частично покрывали соломенные циновки, хрустевшие при каждом движении. Единственное окно — занавешенное рваной, покрытой пятнами шторой — пропускало внутрь тонкий болезненный луч света. У одной из стен стоял простой деревянный комод, на нём — фарфоровые таз и кувшин со сколотыми краями, вода в них была неподвижной и холодной.

Я застонала и рухнула обратно на набитую соломой подушку, поморщившись от её колючей поверхности. Ужас медленно растекался внутри словно кровь из раны. Это Зара принесла меня сюда? Неужели это новая камера для пыток? Новый ад, замаскированный под деревенский уют?

Не успела я придумать, как сбежать, дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл мужчина.

Я испуганно взвизгнула и сжалась в комок, каждый ушибленный нерв вопил от боли. Конечности едва слушались. Я была слишком изранена, чтобы драться, и слишком измучена, чтобы бежать.

Мужчина поднял руки, показывая, что не представляет угрозы.

— Здесь ты в безопасности. Тебя сильно избили. Кто это с тобой сделал?

Я не ответила — не могла. Во всяком случае, правду. И уж точно не собиралась давать ему понять, что понимаю его слова. Пока нет.

Он был высоким, лет тридцати, с потемневшей от солнца кожей и крепким телосложением человека, привыкшего к физическому труду, — широкие плечи, жилистые руки. Его глаза поймали скудный свет, и в них проступили бурные зелёно-голубые водовороты, словно море перед штормом. Каштановые волосы были зачёсаны назад со лба, подчёркивая резкие скулы и квадратную челюсть, покрытую щетиной. На нём была простая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами и поношенные сапоги, заляпанные грязью.

— Откуда ты? — спросил он. — Можешь назвать мне своё имя?

Его голос был низким и хрипловатым, но в нём чувствовалось тепло — мягкость, скрытая за этой грубостью.

— Non ti capisco (прим. пер. итал. — Я не понимаю тебя), — пробормотала я, глубже зарываясь в одеяло, мой голос едва можно было расслышать.

Он склонил голову набок, нахмурив брови и слегка поджав губы от раздражения. Уперев руки в бока, он разглядывал меня словно загадку, в которой недоставало половины строк.

— Хм-м-м, — промычал он, затем поднял палец и вышел из комнаты.

Я лежала, тяжело и прерывисто дыша, тело дрожало — я пыхтела словно сука во время течки, стыдясь того, насколько разбитой себя чувствовала.

Вернувшись, он принёс влажную ткань и фарфоровый кувшин. Он налил воду в таз, опустился рядом со мной на колени и смочил ткань. Осторожно отжал её, а затем протянул руку к моему лицу.

— Нет! — огрызнулась я, оттолкнув его руку с большей силой, чем сама от себя ожидала.

Он вздохнул, снова выдал своё «Хм-м-м» и опять исчез.

На этот раз, вернувшись, он держал в руке осколок зеркала. Не говоря ни слова, он опустился на колени и поднял его так, чтобы я могла увидеть себя.

Я ахнула.

Собственное отражение было почти неузнаваемым: синяки расцвели на щеках словно полевые цветы, нос и губы распухли и были разбиты. Тонкие порезы покрывали челюсть и шею, а от уха до ключицы тянулась длинная воспалённая рана. По её краям запеклась густая, липкая кровь.

Руки дрожали, когда я убрала с лица спутанные волосы, открывая весь масштаб повреждений.

И тут я увидела её — Лейлу.

Её лицо, обезображенное и искалеченное моими пытками, возникло в сознании словно призрак. А теперь… я выглядела как она. Я была ею. Эта агония. Это унижение. Этот первобытный ужас. Всё это теперь отзывалось в моём изломанном теле.

О Боже. Вот что она чувствовала перед смертью.

Меня захлестнула ярость — ослепляющая, раскалённая добела и не имеющая выхода. Я хотела кричать. Хотела что-нибудь разбить. Разорвать весь мир на части. Но я была слишком слаба. Мне оставалось лишь лежать, окутанная той самой болью, которую когда-то причиняла другим.

Мужчина снова смочил ткань, но затем замер и приподнял её, безмолвно спрашивая разрешения.

— Нет, — повторила я, на этот раз тише, мой голос едва превышал шёпот. Я отвела его руку, в моих избитых глазах стояли слёзы. — Я этого не заслуживаю.

Я не заслуживала доброты.

С тихим плеском он выпустил ткань из пальцев, и она упала в таз. Затем просто стоял и смотрел на меня с этой непроницаемой хмуростью. В ней не было жестокости. Не было холода. Но она пронзала глубже любого клинка.

Хотя в его взгляде словно читалась боль.

Всю жизнь меня желали — мне завидовали, меня восхваляли, за мной гонялись. Я не привыкла к жалости. Я не хотела, чтобы меня разглядывали словно какое-то израненное существо, едва цепляющееся за жизнь.

Отвернувшись от него, я перекатилась на другой бок и натянула тонкое одеяло на голову, прячась от его взгляда.

Его шаги удалились, тяжело отстукивая ритм по деревянному полу. Дверь со скрипом открылась, а затем с тихим щелчком закрылась. Наступила тишина.

В конце концов я вытянула ноющие конечности на набитом соломой матрасе и позволила телу утонуть в затхлом постельном белье. Время утекало вместе с неровными, судорожными вдохами. Не знаю, сколько я так пролежала, прежде чем услышала вдалеке стук копыт и грохот деревянных колёс.

Я заставила себя добраться до окна.

Снаружи остановилась запряжённая лошадью повозка. С козел спустился щеголеватый мужчина, его тёмные усы были навощены и закручены острыми кончиками, а чёрный сюртук оставался безупречным, несмотря на дорожную пыль. Он достал сзади кожаный саквояж и на мгновение замер, оглядывая сухие земли вокруг. Солнце висело низко над горизонтом, превращая поля в пламя. Развалившийся вдали амбар походил на надгробие.

Мужчина скрылся из виду, направившись к дому.

Через несколько мгновений к моей комнате тяжело застучали сапоги. Дверь открылась, и мужчина, ухаживавший за мной, вошёл вместе с усатым незнакомцем.

— Здравствуйте, мисс, — произнёс вошедший по-итальянски.

Я резко села, и вопросы хлынули с моих губ один за другим.

— Вы говорите по-итальянски? Где я? Кто меня сюда принёс? Кто он? — Я указала на мужчину, который заботился обо мне. — Что это за место?

— Подождите, подождите, — произнёс усатый мужчина, успокаивающе двигая руками. — Вы должны говорить медленно. Я не очень хорошо владею итальянским. Но сначала давайте познакомимся. Это Филип Уэстон. — Он указал на второго мужчину. — А я доктор Клайв Карсон. Как вас зовут?

Я покачала головой и изобразила свой самый отрепетированный непонимающий взгляд.

— Non ti capisco.

Доктор Карсон даже не дрогнул.

— Филип рассказал, что вы несколько дней были без сознания, — продолжил он, теперь медленнее, его итальянский был вполне сносным. — Он сказал, что нашёл вас окровавленной и полумёртвой на равнине, когда вернулся с войны. — Его глаза сузились. — Кто вас избил?

— Не помню, — бесцветно солгала я. — На меня напали в лесу.

— Жаль, — пробормотал он. — Вы… gravemente ferita. Тяжело ранены. Вот какое выражение я пытался вспомнить. Могу я вас осмотреть?

Мой взгляд метнулся от него к Филипу. Я замешкалась, а затем покачала головой.

— Прошу вас, дорогая, — мягко произнёс он. — Без лечения вы не сможете нормально восстановиться. Позвольте мне помочь. Филип выйдет. Правда ведь, Филип?

Филип один раз кивнул и молча вышел из комнаты.

Я тяжело вздохнула и устало пожала плечами. Доктор не стал терять времени.

Из потрёпанного саквояжа он достал набор отполированных инструментов и маленьких стеклянных пузырьков. Там были травы, пила, щипцы… полный арсенал военного врача. Он раздвинул разорванную ткань на груди моего платья и с отточенной точностью принялся за осмотр, стараясь не обнажать больше, чем было необходимо. Ощупывал, надавливал, что-то бормотал себе под нос. Закончив, он убрал всё обратно и молча вышел.

Через несколько минут он вернулся с непроницаемым выражением лица.

— Не знаю, куда ушёл Филип. Но у меня есть новости. Надеюсь… — Он мучительно подбирал слова. — Мой итальянский… подзабыт. — Он поднял руки и покачал ими, словно держал младенца.

Ледяной ужас пронзил позвоночник.

— Нет… — прошептала я, широко распахнув глаза. — Нет, нет, нет, нет…

Этого не может быть.

Ребёнок должен быть от Бальтазара.

— Нет! — завизжала я, ярость взорвалась в груди словно пушечный выстрел. Забыв о боли, я вскочила с кровати и схватила доктора за воротник, ногтями полоснув его по горлу.

— Вон! — закричала я. — Убирайтесь от меня!

Доктор Карсон ошеломлённо отшатнулся, разинув рот.

— Я должна уйти, — прорычала я, тяжело дыша словно дикий зверь. — Сейчас же.

Его голос сорвался, когда он вырвался из моей хватки.

— Филип!

Дверь с грохотом распахнулась.

Филип ворвался внутрь словно раскат грома, его лицо исказила тревога. Вдвоём мужчины набросились на меня. Я лягалась, вырывалась и кричала, но они прижали меня к матрасу, обездвижив руки своим общим весом.

— Она сошла с ума! — рявкнул доктор Карсон по-итальянски, следом выплюнув целую вереницу ругательств на английском. — Мы не собираемся причинять вам вред! Мы просто хотим помочь — чёрт возьми, успокойтесь!

Я билась под ними словно дикое животное. Каждый нерв в моём теле кричал: Не дай им победить.

Доктор Карсон повернулся к Филипу и что-то крикнул, но за собственными судорожными рыданиями я не расслышала ни слова. Филип кивнул, а затем одной железной хваткой перехватил оба моих запястья, удерживая меня так, словно я весила не больше пёрышка.

Доктор Карсон порылся в саквояже и достал маленький стеклянный пузырёк. Опустившись рядом со мной на колени, он силой разжал мне челюсти.

— Нет! — Я замотала головой, пытаясь вырваться, но его пальцы стиснули моё лицо словно тиски. Горькая жидкость обожгла рот. Я давилась, захлёбывалась, но он зажал мне губы, заставляя проглотить.

— Это поможет вам почувствовать себя лучше, — произнёс он. Его голос был слишком спокойным, слишком безучастно-врачебным.

Почти сразу мышцы обмякли. Мир стал тяжёлым. Размытым. Словно я тонула в патоке. Конечности перестали слушаться и бессильно растеклись по постели.

Несколько мгновений мужчины стояли надо мной, наблюдая, не начну ли я снова вырываться. Но когда я не пошевелилась, они отступили. Я услышала скрип открывшейся двери, а затем тихий щелчок, когда она закрылась за ними. Их голоса доносились снаружи — приглушённые и далёкие.

Горячие слёзы потекли по щекам. Я не могла двигаться. Не могла кричать. Мне оставалось лишь лежать, пленницей собственного тела — преследуемая призраками, одурманенная и сломленная.

Ребёнок разрушит всё.

Он будет меня тормозить. Привяжет. В моей жизни не было места такой слабости. Мне нужны были кинжалы, и нужны они были мне — не какому-то ребёнку и не ради обречённого сказочного финала.

Стиснув зубы от боли, я перекатилась на бок и заметила на полу осколок зеркала. Я потянулась к нему, пальцы двигались медленно, словно сквозь патоку. Стекло было острым. Зазубренным. Идеальным.

Я прижала его к коже и начала резать — неловко, дрожащей рукой, но решительно.

И тут воздух изменился.

Тяжёлый. Удушающий. Я не могла дышать.

А потом появилась она.

Зара.

Она возникла из теней словно призрак, сотканный изо льда и ярости, её обсидиановые глаза впились в мои. Сердце завопило в груди.

Я не успела пошевелиться, как она схватила меня за горло и впечатала в стену. Боль пронзила всё тело, когда затылок отскочил от дерева. Рот раскрылся в беззвучном крике. Кричать не было смысла — Заре было всё равно.

Она удерживала меня у стены, её ледяные пальцы словно клеймили мою кожу.

А потом она рассмеялась.

Звук напоминал треск ломающихся костей.

Она схватила меня за волосы и ударила головой о стену — раз, второй, ещё раз. Перед глазами всё побелело. Мир закружился. Но я всё равно не закричала.

— Ты оставишь этого ребёнка, — прорычала она, и её голос прозвучал словно смертный приговор. — Или я покажу тебе, что такое настоящая пытка. Может, начну с твоих пальцев.

Она схватила меня за руку и крепко стиснула один палец, её ногти впились в него словно когти, добираясь до самой кости.

— Давай оторвём их один за другим, а?

Из моего горла вырвался сдавленный крик, и я рванулась в сторону, вырывая руку из её когтей.

Она запрокинула голову и снова рассмеялась — неестественным смехом, от которого задрожали стены.

А затем исчезла, как раз когда в коридоре раздались шаги.

Я рухнула на кровать, всё тело пульсировало от боли, в голове звенело. Меня сотрясали рыдания — настоящие, надрывные. Бальтазар, подумала я, и его лицо промелькнуло в хаосе моего сознания.

Но он не придёт. Не в этот раз.

Не после того, что я сделала.

Предательство. Ложь. Яд.

Я была одна.

Совершенно, непростительно одна.

И тут дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл Филип, держа в руках поднос.

— Я принёс вам поесть, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Похоже, вам сейчас не помешает немного заботы.

От его доброты мне хотелось закричать. Но вместо этого слёзы высохли. Боль стала холодной.

И что-то внутри меня изменилось.

В голове начал складываться новый план — тёмный и острый, как осколок, которым я резала свою кожу.

Я соблазню его. Заставлю в себя влюбиться. Позволю ему поверить, что ребёнок его. Я похороню правду так глубоко, что она никогда не всплывёт наружу.

А пока он будет цепляться за эту надежду, я найду кинжалы.

Никто меня не остановит — ни Бальтазар, ни Зара, ни сама судьба.

Не теперь.

Никогда.