ГЛАВА 12

АЛИНА

После нашей близости я чувствовала невероятный прилив сил и лёгкость — словно с моей груди наконец убрали огромный валун. Странное, головокружительное ликование бурлило в венах, пока я босиком кружила по дому, переступая через окровавленные останки своей семьи без единой капли вины.

Удушающая хватка их консервативных, ограниченных представлений больше не сковывала меня — никаких масок. Никакого притворства.

Я была свободна.

А мужчина, подаривший мне эту свободу, — мой тёмный, губительно прекрасный любовник Бальтазар — наблюдал за мной с озадаченной искрой в глазах.

— Никогда не видел тебя такой весёлой, — произнёс он, небрежно прислонившись к дверному косяку гостиной.

Его бриджи всё ещё были расстёгнуты, рубашка наполовину выбилась наружу и смялась от моих пальцев, которые всего несколько минут назад впивались в него. Длинные волосы спутались и падали вокруг лица словно ореол греха. Он выглядел диким, измученным страстью. Прекрасным в своей первобытной жестокости.

Он неторопливо принялся приводить себя в порядок, заправляя рубашку и застёгивая пуговицы, но взгляда с меня не сводил — в нём смешались любопытство и беспокойство.

Возможно, я действительно переступила черту.

Но, боги, как же это было восхитительно.

Когда я смотрела, как он убивает… во мне пробудилось нечто первобытное. Словно дикая сущность внутри меня наконец очнулась, откликнувшись на зов, о существовании которого я даже не подозревала, пока Бальтазар не ворвался в мою жизнь.

В крови был покой. В наступившей после неё тишине.

И в Бальтазаре.

Я любила его за это — за хаос, за ясность, за то, что он вернул меня к самой себе.

Мне больше не нужно было изображать хорошую дочь, послушную марионетку.

Отныне я буду танцевать в собственном ритме. А Бальтазар?

Он был маэстро. Ритмом. Пламенем.

Даже с другого конца комнаты я ощущала исходящую от него энергию — опасную, притягательную, неотразимую. Рядом с ним я чувствовала себя живой.

Чувствовала, что для меня нет ничего невозможного.

— Не могла бы ты прекратить резвиться и поцеловать меня на прощание, amore mio? — спросил Бальтазар с ухмылкой, поправляя воротник перед забрызганным кровью зеркалом.

Я обернулась, приоткрыв губы.

— Куда ты уходишь?

Он ответил не сразу. Только улыбнулся — невозмутимо, загадочно.

— У меня есть дела.

— Какие ещё дела? — Моя улыбка дрогнула, и сквозь эйфорию пробилась вспышка раздражения.

— Разные, — уклончиво бросил он, после чего провёл пальцами по волосам, пытаясь усмирить тот беспорядок, который устроила я.

— Почему ты не хочешь мне рассказать? — промурлыкала я, направляясь к нему, нарочито покачивая бёдрами. Мои пальцы скользнули по его острой челюсти, очерчивая до боли знакомый контур, а мне уже хотелось снова попробовать его на вкус.

Но вместо ответа он грубо схватил меня одной рукой за лицо и поцеловал — глубоко, грязно, собственнически. Его зубы царапнули мою нижнюю губу, вырвав из меня вздох, который тут же перешёл в стон. Я растаяла в его объятиях, внизу живота разгорался жар, но даже когда тело откликнулось на него, что-то внутри меня взбунтовалось.

Я извернулась, пытаясь вырваться из его хватки. Моя рука взметнулась, готовая дать ему пощёчину. Но когда я замахнулась, его уже не было.

Ладонь рассекла лишь клочок черноты.

Он исчез.

— Будь ты проклят, Бальтазар! — закричала я в пустую комнату.

И где-то среди теней мне почудился его смех — низкий, насмешливый.

Я стремительно пересекла гостиную, чувствуя, как ярость вырывается наружу. Нога задела отрубленную голову отца, и та покатилась по полу. Я даже не вздрогнула. Не оглянулась.

Но остановилась.

Потому что я знала Бальтазара, а Бальтазар всегда испытывал меня.

Это было не просто исчезновение. Это была игра.

А я больше не собиралась играть по его правилам.

Дом погрузился в жуткую тишину, и лишь металлический запах крови становился всё гуще. Трупы моей семьи валялись на полу словно выброшенные куклы — безмолвные, бесполезные, забытые.

Пульс грохотал в ушах, а реальность происходящего обрушивалась на меня со всех сторон.

Я думала, что моя жажда его жестокости… то, что его убийства возбуждали меня… делало нас равными.

Но я ошибалась.

Он по-прежнему держал поводья в своих руках.

И это нужно было изменить.

Я снова оглядела комнату, впитывая взглядом последствия бойни, гротескное произведение ярости Бальтазара. И тогда в моём сознании укоренилась одна-единственная мысль —

Что они скажут, когда найдут меня здесь — живую, невредимую, окружённую трупами?

Они решат, что я помогала ему. Что я его сообщница.

И они не ошибутся.

Но я не дам себя поймать.

В темноте моего сознания вспыхнула и начала обретать форму идея. Опасная. Отчаянная. Восхитительная.

Что, если я исчезну?

Что тогда сделает Бальтазар? Будет скучать по мне? Станет выслеживать меня словно добычу?

Возбудит ли его это?

Или наконец сведёт с ума?

Я прикусила губу, чувствуя, как адреналин хлынул по венам, пока в голове складывался план — порочный и прекрасный.

Я пойду к синьору Зампе.

Скажу, что мне угрожает опасность. Что Бальтазар убил мою семью и следующей убьёт меня.

Я буду плакать. Буду дрожать. Если понадобится — пущу себе кровь.

Я заставлю его поверить мне.

Заставлю защищать меня.

А потом — стану умолять его научить меня путешествовать во времени.

Если Бальтазар хотел играть в игры, он даже не представлял, на что я способна.

Пока ещё.

Я собрала всё необходимое, стёрла с губ следы Бальтазара и направилась к двери, теперь в каждом моём шаге звучал новый ритм.

Я соскочила с лошади, юбки взметнулись вокруг ног, а сердце бешено колотилось в груди. Не дожидаясь разрешения, я ворвалась в дом синьора Зампы, крича сквозь рыдания.

— Произошло нечто ужасное, синьор Зампа! — взвыла я, вваливаясь в гостиную. — Бальтазар… он убил всю мою семью!

Зампа вскинул голову, оторвавшись от чтения в кресле. Старая пыльная книга на его коленях с резким хлопком захлопнулась, когда он поднялся на ноги, и на его лице мелькнула тревога.

— Боже мой, — выдохнул он. — Ты уверена?

Я рухнула на пол в дверном проёме, по щекам текли слёзы — теперь уже настоящие, смешиваясь с теми, которые я выдавила из себя.

— Да, — всхлипнула я, позволив истерике задрожать в голосе. — Я… я едва спаслась!

Он пересёк комнату за считаные секунды и крепко обнял меня. Обхватив за плечи, он принялся гладить меня по волосам с мягкой, почти отцовской заботой.

— Теперь всё хорошо, дитя. Здесь ты в безопасности, — пробормотал он. — Расскажи мне. Расскажи всё.

Я дрожала в его объятиях, рассказывая о бойне, которую устроил Бальтазар, смешивая правду с преувеличениями и тщательно выставляя себя перепуганной выжившей. Я описала кровь на стенах, растерзанные тела, безжизненное тело матери, обмякшее в кресле-качалке. С каждой приукрашенной подробностью лицо Зампы становилось всё мрачнее, а челюсти сжимались от ярости.

Когда я закончила, он отступил и сжал кулаки.

— Это… невыразимое злодеяние, — произнёс он тихим от ярости голосом. — Но теперь ты в безопасности. Я позабочусь о твоей защите. Справедливость восторжествует.

Я выдавила из себя новый всхлип и прижалась к его груди.

— Справедливость его не остановит, синьор. Вы не понимаете. Мне всё ещё угрожает опасность. Он придёт за мной. Он меня найдёт.

Зампа глубоко вдохнул, а затем обхватил моё лицо ладонями и серьёзно посмотрел мне в глаза.

— Да, ты в опасности, — тихо произнёс он. — Бальтазар обладает силой — слишком большой силой. Он ускользает сквозь трещины закона словно дым сквозь пальцы. Единственный способ по-настоящему от него спастись… полностью покинуть это время.

Я моргнула, дыхание перехватило.

— Что вы имеете в виду?

Он оглянулся через плечо, а затем наклонился ко мне.

— Путешествие во времени.

Сердце с силой ударилось о рёбра.

— До полнолуния осталось шесть ночей, — прошептал он едва слышно. — К тому времени ты должна быть готова. Ты должна выучить наизусть священные слова — весь обряд. Если всё сделаешь правильно, в тот миг, когда луна достигнет своей высшей точки… ты исчезнешь. Окажешься в другом месте. В безопасности.

Его слова затронули что-то глубоко внутри меня.

Страх, да.

Но ещё кое-что. Проблеск силы, о нехватке которой я даже не подозревала до этого момента.

Его напряжённый взгляд впился в меня, ожидая моей реакции. Я судорожно вдохнула и кивнула. Голос мне отказал, но решимость — нет.

— Ты должна уйти через шесть дней, иначе уже никогда не сбежишь, — продолжил он. — Бальтазар найдёт тебя, куда бы ты ни убежала. У него повсюду глаза. Он видит нити твоих действий ещё до того, как ты сама успеваешь за них потянуть. Если хочешь выжить, тебе нужен план.

Я снова кивнула, на этот раз увереннее, хотя внутри по-прежнему чувствовала себя потерянной.

Но не беспомощной.

Я найду способ. Начну всё сначала.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь, — сказал Зампа. — До самого ритуала. Под этой крышей он до тебя не доберётся. Я спрячу тебя.

Я встретилась с ним взглядом. В его глазах не было ни лжи, ни сомнений.

Только желание защитить.

Искреннее и незаслуженное.

Грудь наполнилась благодарностью. Синьор Зампа толком меня не знал. Ничем мне не был обязан. И всё же предлагал убежище без всяких условий.

Внутри меня затеплился маленький, хрупкий росток надежды.

Может быть… только может быть, у меня действительно получится.

Я смогу переиграть Бальтазара.

Я открыла рот, чтобы поблагодарить его, но он поднял руку, и выражение его лица изменилось. Вся мягкость исчезла.

— Это серьёзно, леди Точино, — произнёс он. — Следующие шесть дней ты должна в точности выполнять всё, что я скажу. Я не могу выпускать тебя из виду. Ни на мгновение.

Я опустила взгляд и кивнула.

— Конечно, — пробормотала я.

Но живот скрутило тугим узлом.

Потому что даже сейчас — даже здесь — моё сердце тосковало.

По нему.

Я не могла перестать думать о Бальтазаре.

О его прикосновениях, его голосе — о том, как он завладевал мной, разумом и телом, пока я не забывала, кем была без него. Мы никогда не оставались порознь надолго. Мы были огнём и тенью, двумя стихиями, которым суждено сталкиваться вновь и вновь, сколько бы разрушенных жизней ни лежало между нами.

Тоска рисовала в моём воображении яркие картины.

Я представляла, как мы, тесно прижавшись друг к другу, сидим на широком подоконнике, угасающий свет заката омывает наши переплетённые тела, а его пальцы сплетены с моими так, словно я принадлежу лишь ему одному.

Или как мы рука об руку бродим по заросшему кладбищу, призраки прошлого шепчутся на ветру, а мы остаёмся окутаны собственной священной тишиной, питаясь друг другом.

Но воспоминания были жестоки, и на этом они не заканчивались.

Они искажались.

Мгновения страсти при свечах перетекали в ночи, скользкие от крови.

Беззаботный смех у реки сменялся эхом криков, когда мы убегали с мест преступлений словно влюблённые из сказки, написанной кровью.

Эти воспоминания цеплялись за меня — прекрасные и гротескные, сплетённые воедино в болезненное наваждение, от которого внизу живота разливалась расплавленная похоть.

Я хотела его.

Нет, я жаждала его.

Я хотела снова почувствовать его — внутри себя, заполняющего меня, берущего меня так, как умел только Бальтазар. Словно я была единственным, что имело значение во всём мире, пока он трахал меня до потери рассудка.

Но мне следовало быть осторожной. Это была опасная игра.

И я должна была победить.

Мне нужно было довести дело до конца. Хотя бы раз получить преимущество.

Устроив меня в комнате в восточном крыле своего дома, синьор Зампа остановился на пороге, его силуэт очертил мягкий свет из коридора.

— Я соберу нескольких людей, которым доверяю, и позабочусь о телах, — мрачно произнёс он. — Не выходи из этого дома. Ни при каких обстоятельствах.

Я кивнула — кротко и послушно.

Но внутри?

Я вся пульсировала от непокорности. И желания.

Едва он закрыл дверь, я услышала отчётливый щелчок задвигаемого замка.

Я замерла.

Этот звук всколыхнул что-то глубоко внутри меня — нечто погребённое в прошлом. Тот самый холодный щелчок, который я слышала много лет назад, когда приёмный отец запирал меня в комнате, наказывая за проступки, смысла которых я никогда не понимала.

Я сжала кулаки. Стиснула челюсти. Сжала бёдра.

— Ну конечно, — прорычала я себе под нос. — Запертая дверь. Как оригинально.

Но затем я улыбнулась. Мрачно.

— Ну и ладно. Меньше чем через неделю меня здесь уже не будет.

Я подошла к окну и устремила взгляд на земли поместья. Лунный свет серебрил верхушки живых изгородей.

Пусть ищет меня, подумала я. Пусть сожжёт весь мир дотла, пытаясь меня найти.

Я представила лицо Бальтазара, когда он вернётся туда, где мы оставили после себя кровавую бойню, и обнаружит, что меня нет — я исчезла. Вне его досягаемости. Недоступная.

С моих губ сорвался смех — громкий, от души, совершенно неподобающий леди. Но я больше не была леди.

Все, кто пытался меня укротить, были мертвы.

А скоро я окажусь вне их досягаемости.

Даже Бальтазара.

Возможно.

На следующий день синьор Зампа с мрачной серьёзностью сообщил мне дурные новости.

— Жителей города уже известили, — сказал он, спокойно нарезая хлеб для нашего скромного ужина. — Убийство семьи Точино посеяло страх по всему городу. Теперь никто не знает, кому можно доверять.

Он замолчал, сжимая нож в руке, а затем вытер руки льняной салфеткой.

— Я сообщил Балье, кто в этом виноват, — добавил он. — Пусть они сами разбираются с этим зверством. Я рад, что ты пришла ко мне, леди Точино. Это трагедия… и я хочу, чтобы ты оказалась в безопасности до наступления полнолуния.

— Спасибо, синьор, — прошептала я, склонив голову, когда по щеке скользнула слеза. Я промокнула её платком — изящно, отрепетированно, убедительно.

Я ненавидела этот спектакль, но играла свою роль безупречно.

Притворное горе стало для меня второй натурой — представлением, которое я разыгрывала без единой ошибки.

Слёзы — когда нужно. Дрожь в голосе — точно в нужный момент.

Это было проще, чем иметь дело с правдой.

С тем, что я скучала по мужчине, который кровью написал историю гибели моей семьи.

Два дня спустя я закуталась в чёрный плащ и растворилась среди теней, крадучись по переулкам и держась вплотную к стенам домов. Я не могла позволить, чтобы меня увидели.

Слухи разлетелись быстрее огня по сухому хворосту —

Что я причастна к убийствам.

Что я сообщница Бальтазара. Его любовница. Его ученица.

И, возможно, так оно и было.

Теперь шёпот преследовал меня словно призраки. За каждым углом таилась угроза.

Стоило мне показаться на глаза — и меня бы растерзали.

Сердце бешено колотилось, когда я спряталась за густыми зарослями деревьев и издалека наблюдала, как похоронная процессия извивается по городу словно чёрная змея.

Она была пышной. Роскошной. Настоящим зрелищем скорби.

Священники и монахи в ниспадающих чёрных одеяниях возглавляли вереницу скорбящих, сжимая в руках золотые кресты и реликвии, а их голоса сливались в торжественной молитве.

По узким улицам разносилась мрачная музыка — флейты, трубы и глухой, скорбный бой барабанов.

Похоронный марш.

Симфония для мёртвых.

Тяжёлые деревянные гробы были укрыты венками и украшены памятными вещами — жалкими напоминаниями о жизнях, оборвавшихся слишком рано. Блестящие чёрные лошади тянули погребальные повозки через кладбище, и стук их копыт по булыжной мостовой звучал глухо и окончательно.

Я стояла, укрытая тенью, скрытая под длинным чёрным платьем. Высокий ворот плотно обхватывал горло, словно пытаясь удержать внутри эмоции, которые поднимались во мне. Каждый порыв ветра прижимал прозрачную мантилью к лицу, словно траурную вуаль — нежную и в то же время удушающую, невидимую клетку, из которой я не могла выбраться. Чётки холодили кожу, и каждая бусина казалась застывшей слезой.

Отчаянно жаждая прощения, которого, как я знала, не заслуживала, я шептала молитвы себе под нос. Слова были пустыми, механическими. Никакое покаяние уже не могло меня спасти. Маленький деревянный крестик, свисавший с браслета, жёг запястье так, словно его коснулось адское пламя.

Холодный ветер резанул по покрытой потом коже.

Процессия медленно двигалась вперёд с ритуальной торжественностью, но её тяжесть — горе, зрелищность всего происходящего — давила на меня до тех пор, пока слёзы не затуманили зрение. Были они настоящими или притворными, я уже не знала. Я оплакивала что-то… но не могла понять, что именно.

И тогда я почувствовала его.

Бальтазара.

Я знала, что он где-то среди толпы, скрытый молчанием, наблюдает. Ждёт. Ощущение его присутствия скользнуло по позвоночнику, пробуждая ужас и тоску, которые жили во мне бок о бок. Он пришёл, чтобы помешать мне вернуться к Зампе? Чтобы наказать за то, что я осмелилась спрятаться?

Я склонила голову, украдкой оглядывая море скорбящих и пытаясь отыскать его безошибочно узнаваемую фигуру. Но он не появился. Пока нет. Хищник оставался во тьме.

Я мечтала лишь о том, чтобы похороны скорее закончились и я могла незаметно уйти вместе с синьором Зампой, вернувшись к безопасности запертых дверей и древних священных текстов. Священник монотонно продолжал службу, его голос был словно пыль — сухой и бесконечный.

Другой священник подошёл к мавзолею, где семье Точино предстояло навеки упокоиться в своей гробнице. Он поднял руки и начал молиться звучным, почти театральным голосом.

— Всемогущий и милосердный Господь, сегодня мы собрались здесь, чтобы предать души наших дорогих усопших из семьи Точино в Твои любящие и всепрощающие руки…

За защитным кружевом мантильи мои глаза сузились.

— …Их постигла трагическая смерть вследствие жестокого насилия. Мы скорбим по жизням, оборвавшимся слишком рано, по страданиям и боли, причинённым этим чудовищным преступлением…

За траурной вуалью я закатила глаза. Благочестивый спектакль, тщательно отточенный и отрепетированный для скорбящей толпы. Словно молитвы способны смыть гниль, разъедающую самые тёмные закоулки этого города.

— Господи, — монотонно продолжал священник, — мы молим о справедливости, чтобы виновные в этом преступлении понесли ответ. Даруй мудрость и силы тем, кто ищет истину, чтобы они смогли раскрыть её во всей полноте и позаботились о том, чтобы виновные не остались безнаказанными.

Ну же. Ну же.

— Мы также молимся за родных и близких семьи Точино. Утешь их в скорби, о Господи. Окружи их Своими нежными объятиями и даруй им утешение в осознании того, что их родные отныне покоятся под Твоей вечной защитой. Облегчи их печаль и дай им сил пережить грядущие дни.

Господи, да хватит уже.

Слова кружили вокруг меня словно мошки, жужжа своей пустой добродетелью и жаля в виски.

— Молим Тебя, Господи, — продолжил он, — даруй исцеление нашей общине. Перед лицом насилия и смуты всели в нас дух прощения и примирения. Помоги нам не допустить подобных трагедий. Направь нас к миру, в котором царят любовь, сострадание и справедливость.

Моё терпение истончалось, превращаясь в хрупкую нить. Его голос действовал мне на нервы, каждое слово обжигало словно капля горячего воска, упавшая на обнажённую кожу. Я сжала кулаки, подавляя желание воплотить в жизнь жестокую фантазию, уже складывавшуюся в голове, — ударить его в горло и заставить замолчать раз и навсегда.

— И наконец, о Господи, — торжественно произнёс священник, — мы молимся за души семьи Точино. Пусть они обретут покой в Твоём вечном присутствии. Взгляни на них с милосердием и даруй им жизнь вечную. Пусть их страдания обратятся в славу, и пусть они вечно пребывают в свете Твоей любви и прощения.

Я уже была готова закричать. Или рассмеяться — а может, и то и другое.

— …Мы возносим эти молитвы во имя Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа, победившего смерть и дарующего нам надежду. Аминь.

— Аминь, — сухо прошептала я, прячась за каменной статуей Иисуса, и мои губы искривились в усмешке, в которой не было ни капли благоговения.

И тут я вздрогнула.

Чья-то крепкая рука сжала моё плечо. Я резко вдохнула и обернулась.

Рядом стоял синьор Зампа — величественный и невозмутимый, его тёмные глаза неотрывно смотрели в мои. В выражении лица мелькнула тревога, но тут же скрылась за твёрдой решимостью.

— Я весь день тебя ищу, — тихо сказал он. — Леди Точино, тебе нужно отдохнуть. Уходим. Сейчас.

Маска мгновенно вернулась на место.

По моему лицу потекли слёзы — безупречно своевременные. Голос по моей воле надломился и задрожал от горя, когда я вцепилась в его сюртук.

— Пожалуйста… — всхлипнула я пустым, надломленным голосом. — Пожалуйста, отведите меня домой.

На следующее утро я обнаружила синьора Зампу у подножия лестницы — он стоял там словно каменный страж. Лицо было напряжено, глаза потемнели и смотрели сурово.

— Леди Точино, — произнёс он тихо, но властно, — нельзя терять ни минуты. Мы должны начать изучать священные тексты. Сейчас же.

Его голос звучал иначе — в нём появились пыл и огонь, которых раньше не было. Он эхом разнёсся по коридору. Я замешкалась, ошеломлённая этой внезапной переменой.

— Могу я сначала позавтракать? — осторожно спросила я.

— Иди, иди! — резко бросил он, отмахнувшись от меня. — Время не ждёт. Я буду в своём кабинете. — Он развернулся и скрылся в коридоре.

Сердце с силой ударилось о рёбра. Что изменилось?

Почему казалось, будто время ускользает быстрее, чем приближается полнолуние?

Я наскоро позавтракала, почти не чувствуя вкуса еды, а затем поспешила в его кабинет, пока тревога внутри меня скручивалась словно колючая лоза.

Когда я вошла, синьор Зампа уже сидел за письменным столом, разглаживая дрожащими руками хрупкий пожелтевший пергамент. Бумага потрескивала под его пальцами, а затем — грохот. Его ладонь с силой ударила по столу, заставив меня вздрогнуть.

Его глаза пылали.

— Выучи это наизусть. Сейчас же.

Он не стал дожидаться возражений. Священный текст лежал передо мной словно проклятие, которое только и ждало, чтобы его произнесли вслух.

Я уставилась на слова, язык пересох, горло сдавило. А затем начала читать.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, ’adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati…

Каждый слог скрёб по нервам словно осколок стекла.

Зампа стоял надо мной, неумолимый, резко поправляя каждую ошибку с суровостью тюремщика, ломающего заключённого. Любая оговорка, любой сбившийся вдох встречались резким упрёком.

Наконец он тяжело опустился в кресло и потёр виски, на лице отчётливо проступила усталость.

— Я знаю, что был с тобой суров, леди Точино, — тихо произнёс он. — Но на похоронах я видел лорда Бальтазара. Он прятался в тенях. А когда я не смог найти тебя, то испугался худшего. — Он сжал подлокотник кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Он наблюдает. Ждёт. И я не позволю ему прикоснуться к тебе.

У меня перехватило дыхание.

Он видел его.

Сердце бешено заколотилось в груди — и не только от страха, но и от чего-то ещё. От одной мысли, что Бальтазар был так близко, наблюдал за мной из-под покрова теней, по позвоночнику пробежала возбуждающая дрожь.

Ужас и желание сплелись внутри меня, с каждым ударом сердца затягиваясь всё туже.

Придёт ли он за мной?

Знал ли он, что я этого хочу?

Тоска становилась всё мучительнее. Опасное желание, жившее где-то на грани воспоминаний и безумия.

— Могу я идти? — тихо спросила я, сделав голос мягким и спокойным.

Зампа кивнул, промокая лоб платком.

— Конечно. Но продолжай упражняться. Завтра я снова тебя проверю.

Я изящно пересекла комнату, наклонилась и поцеловала его в щёку.

— Спасибо за вашу доброту, синьор.

Его взгляд потемнел от решимости.

— Я сделаю всё, чтобы ты оставалась в безопасности до завершения ритуала. Но сначала… принеси мне виски, прежде чем уйдёшь.

— Да, конечно, — ответила я с милой улыбкой.

Если Зампе понадобился виски ещё до полудня, значит, он боялся сильнее, чем показывал.

Как и я.

Я быстро прошла в гостиную и достала из шкафа высокую бутылку насыщенно-янтарного виски. На мгновение замерла. Пальцы обхватили хрустальную пробку.

А затем —

Я выпила.

Большой глоток.

Спиртное обожгло горло, но я с радостью приняла этот жар. Он осел в животе огнём и сталью, растёкся по конечностям, пока страх не растворился в безрассудном хмельном возбуждении.

Я вернулась в его кабинет со стаканом в руке и поставила бутылку и стакан на полированный стол из красного дерева. Он даже не взглянул на меня. Слишком глубоко погрузился в свои мысли.

Не сказав больше ни слова, я развернулась и незаметно ушла.

Наверху я заперла за собой дверь и рухнула на кровать, всё ещё ощущая напряжение глубоко внутри.

Но огонь виски не угасал.

А вместе с ним оставалась и мучительная потребность.

Я закрыла глаза и позволила руке скользнуть под юбки, ища облегчения от желания, которое терзало меня с самых похорон.

Я задрала слои ткани, дыхание сбилось, когда пальцы скользнули во влажный жар между бёдер. Я тихо ахнула, выгибаясь на простынях.

Я представляла, что вместо моих рук меня касаются руки Бальтазара — грубые, властные, способные разрушать и одновременно боготворить.

Я представляла его губы на своей коже, его голос у самого уха, шепчущий порочные похвалы, пока он погружается в меня.

Я быстро кончила, но это не принесло удовлетворения.

Ни покоя.

Только ещё больше мучений.

Лёжа в полумраке комнаты после оргазма и тихо переводя дыхание, я вновь позволила мыслям погрузиться во тьму.

Что бы подумал синьор Зампа, если бы узнал правду?

Что во мне течёт кровь тьмы — что мне нравились убийства.

Что я не просто хотела, чтобы Бальтазар нашёл меня —

Мне было необходимо, чтобы он это сделал.

Но что, если он никогда не придёт?

Что, если он просто отпустит меня?

Не в силах больше выносить этот поток сомнений, я резко села, вскочила с кровати и вылетела из спальни, юбки закружились вокруг ног, пока я торопливо спускалась по лестнице.

Я нашла синьора Зампу растянувшимся на кушетке в гостиной, утонувшим в подушках словно человек, погрузившийся в пьяное забытьё. В руке он прижимал к груди пустой стакан, а рядом с ним поблёскивала наполовину опустевшая бутылка виски — словно янтарный яд.

Его мутные глаза оживились, когда он увидел меня, а лицо растянулось в кривоватой ухмылке.

— Что я могу для вас сделать, леди Точино? — невнятно спросил он, его голос был тёплым и тяжёлым от выпитого.

У меня сжалось горло. Я замешкалась, но потом слова сами сорвались с губ.

— Сможет ли лорд Бальтазар найти меня после того, как я перемещусь во времени?

Зампа моргнул, а затем с усилием выпрямился. Алкоголь сделал его движения медленными, но разум, всё ещё острый под хмельным туманом, сразу ухватился за вопрос.

— Нет, — сказал он, проводя ладонью по лицу. — Он не сможет тебя отследить. Только если сам не будет путешествовать с группой или не найдёт какую-нибудь зацепку. Ты исчезнешь, и он понятия не будет иметь куда ты отправилась.

Он улыбнулся, словно это должно было меня успокоить.

Но для меня его слова были словно клинок, скользнувший между рёбер.

Я хотела, чтобы он меня нашёл.

Я жаждала погони.

Столкновения.

— Я не знаю, смогу ли это сделать, — прошептала я, и голос задрожал, несмотря на все попытки удержать его ровным. — Что, если я попаду не в ту эпоху? Что, если останусь одна навсегда?

Зампа тихо и лениво рассмеялся, его смех был пропитан виски и усталостью. Тяжёлой рукой он похлопал по подушке рядом с собой.

— О, дорогая моя, — мягко протянул он. — Ты слишком много переживаешь. Просто представь время, в которое хочешь попасть, и кинжал перенесёт тебя туда. Вот и всё.

Я поколебалась, прежде чем опуститься рядом с ним. Бархат кушетки был холодным под пальцами, почти неприветливым — словно даже он осуждал то, что я собиралась сделать.

— А что, если у меня не получится? — спросила я снова, на этот раз тише. Слова едва сорвались с губ, но казались тяжелее всего, что я произнесла за весь день.

Улыбка Зампы дрогнула. На одно мгновение его взгляд прояснился, стал почти трезвым. Но затем он снова потянулся к бутылке, сделал долгий глоток и с глухим стуком поставил её обратно на стол.

— Получится, — сказал он. — Наслаждайся путешествием. И безопасностью, которую обретёшь далеко от лорда Бальтазара.

Его имя повисло в воздухе словно запах крови.

Эти слова должны были меня успокоить — но лишь сильнее углубили пустоту в животе.

Я поблагодарила его, пробормотав что-то вежливое, и поднялась на ноги. Пока я возвращалась в свою комнату, в голове вспыхнула искра.

Опасная, блестящая идея.

Оказавшись за закрытой дверью, я бросилась к столу и резко выдвинула ящик. Пальцы нашли перо и пергамент так, словно сама судьба заранее разложила их передо мной.

Я села. Глубоко вдохнула.

1666.

Дрожащими пальцами я вывела цифры на бумаге, чернила расплылись и растеклись словно секрет, прошептанный слишком поспешно. Это была ставка — способная либо погубить меня, либо спасти. Но другого выбора у меня не было.

Если Бальтазар придёт меня искать, это станет единственной нитью, по которой он сможет последовать.

Я положила лист на стол так, чтобы он бросался в глаза и его легко было обнаружить.

Я уставилась на него, сердце грохотало в груди.

Пусть найдёт.

Пусть последует за мной сквозь время.

Пусть преследует меня прямо в огонь.

Ночь полнолуния была темнее всех, какие я когда-либо знала. Звёзды скрывались за пеленой, ветер стих, словно весь мир затаил дыхание в ожидании того, что должно было произойти.

Я шла следом за синьором Зампой через притихший город, и каждый шаг давался тяжело от дурного предчувствия. Пока он искал укромное место для проведения обряда, моё сердце тянуло меня в противоположную сторону — обратно к Бальтазару. В его объятия. К тому безумию, которого я одновременно боялась и жаждала.

Поэтому казалось, будто сама судьба — или её жестокая насмешка — привела нас именно в тот парк.

Туда, где мы с Бальтазаром крали поцелуи в тенях, шептали друг другу ужасные мечты и писали обещания потом и кровью.

Моя рука крепче сжала спрятанный в кармане клочок бумаги, на котором моим тонким, витиеватым почерком было выведено — 1666.

Зампа отвёл меня в уединённый уголок, скрытый густыми зарослями и залитый лунным светом. Там он достал кинжал.

Я замерла.

Лезвие мерцало так, словно дышало. Рукоять с золотой гравировкой вызывающе ловила лунный свет, а само лезвие будто пульсировало — словно было живым и ждало.

— Ты готова, дитя? — спросил Зампа, сжав мой подбородок мозолистой рукой и заставив посмотреть ему в глаза.

Его голос был тихим, пугающе спокойным. Словно сама смерть шептала мне на ухо.

— Да, — выдохнула я.

Он поднял кинжал между нами.

— Я должен разрезать твою ладонь. Ты произнесёшь слова обряда. И не имеешь права ошибиться. Ты понимаешь?

Я кивнула.

Но внутри дрожала.

Я начала произносить священное заклинание ровно в тот момент, когда он быстрым, жестоким движением полоснул лезвием по моей ладони.

Я вскрикнула, боль вспыхнула во мне словно огонь, кровь выступила и потекла по руке — но я не сбилась. Продолжила читать.

Он вложил рукоять в мою окровавленную ладонь, сомкнул вокруг неё мои пальцы и накрыл их своей рукой, закрепляя хватку.

Кинжал вспыхнул жутким бледным светом.

Разряд пронзил меня, словно молния прошла сквозь кости. Перед глазами всё поплыло. Мир вокруг содрогнулся, изгибаясь и стеная, будто само время набирало воздух в лёгкие.

Я крепче сжала кинжал. Он гудел в моей руке, вибрируя от безмолвной силы, словно чувствовал моё отчаяние.

Теперь это было уже не просто оружие.

Это был путь к спасению. Это была судьба.

Вторая рука нырнула в карман, скользкие от крови пальцы шарили внутри, пока не нащупали записку.

Тот самый клочок бумаги.

Его шанс.

С трудом разжав пальцы, я отпустила его на ветер.

Я смотрела, как он медленно опускается, подхваченный ленивым потоком воздуха, — кружится, парит — пока наконец не падает у подножия дерева.

Послание.

Надежда.

Вызов.

А затем мир распался.

Меня словно медленно и без остатка разрывало на части, будто я была соткана из шёлковых нитей, натянутых между прошлым и будущим. Тело казалось невесомым и одновременно невыносимо тяжёлым, словно я тонула в воздухе.

Воспоминания сталкивались с видениями.

Смех и кровь. Тёплые руки и молитвы, произнесённые шёпотом. Губы Бальтазара на моей коже, и тяжесть завтрашнего дня, давящая на грудь.

Воздух сгустился словно туман, но он мерцал — неземной, потусторонний. Ветер, который вовсе не был ветром, обвился вокруг меня, увлекая за собой, поднимая и унося сквозь столетия.

А затем —

Тишина.

Неподвижность.

Воздух стал легче. Боль исчезла.

Неведомая сила отпустила меня.

И я больше не была в парке.

Больше не была рядом с синьором Зампой.

Больше не была в своём времени.