ГЛАВА 7

АЛИНА

Бальтазар появился у моей двери ровно в полночь.

На нём был блестящий чёрный камзол, шею плотно обхватывал кожаный ремешок с серебряной застёжкой, сверкавшей в лунном свете. Он выглядел необузданным — непокорные волосы ниспадали вокруг лица подобно львиной гриве, обрамляя ледяные голубые глаза, в которых пылал настолько пронзительный огонь, что, казалось, мог пробрать до самых костей. При виде него мой пульс затрепетал.

Я открыла дверь. Он вошёл, не произнеся ни слова.

Его взгляд встретился с моим, и в этот миг весь остальной мир перестал существовать. Я последовала бы за ним куда угодно. Так было всегда. Вот уже пять лет он приходил ко мне именно так — под покровом ночи, окутанный тайной, — и всё же огонь между нами ни разу не угас.

Он протянул руку. Я не колебалась.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — сильные, тёплые, дарящие ощущение опоры, — и я почувствовала, как знакомая искра пробежала вверх по руке. Он притянул меня к себе, и я растаяла в его объятиях, инстинктивно прижимаясь к каждому изгибу его тела. Его сердце сильно и размеренно билось у моей груди, словно произнося слова, которых он никогда не говорил вслух.

— Пойдём со мной, — прошептал он.

Наши взгляды встретились, и я всё поняла.

Он предлагал мне побег из моей выверенной до мелочей жизни, состоявшей из светских приёмов и удушающих ожиданий, от уроков этикета, музыки и ведения хозяйства, которыми я никогда не хотела заниматься. С Бальтазаром не существовало правил. Никаких обязательств. Только огонь, свобода и тёмная грань чего-то опасного.

С каждым вдохом я любила его всё сильнее, хотя никогда не осмеливалась спросить, любит ли он меня в ответ.

Наша связь не подчинялась никакой логике. Она была первобытной и нерушимой. Иногда мы пожирали друг друга, словно изголодавшиеся звери. В другие ночи двигались вместе так медленно и глубоко, что мне казалось, будто наши души уже переплелись — будто мы уже сочетались браком у какого-то древнего, невидимого алтаря.

Но однажды был день — один редкий день под солнцем, — когда мы вместе сбежали из города. Мы нашли тихое место у реки, укромный уголок, известный лишь тем, кто осмеливался его искать. Мы сидели босиком на берегу, касаясь пальцами ног прохладной, покрытой рябью воды. Солнце растекалось по небу оранжевым пламенем, окрашивая мир огненным светом, в воздухе стоял запах влажной травы, а вокруг уже начинали стрекотать сверчки.

В тот миг всё было спокойно. Безопасно.

Когда Бальтазар был рядом, я не просто чувствовала себя живой.

Я чувствовала себя целой.

Нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.

Наш язык жил во взглядах, лёгких прикосновениях пальцев и тихих мгновениях между ударами сердца.

Бальтазар протянул руку и переплёл свои пальцы с моими. Я улыбнулась и положила голову ему на плечо, находя в нём свою опору.

Вместе мы наблюдали, как мимо вперевалку прошла маленькая утиная семья, утята попискивали и плескались на мелководье. Я завидовала простоте их существования — той лёгкости, с которой им давалась радость. Их мир был прост, не отравлен ни чужими ожиданиями, ни тоской по несбыточному. А я? Я всё ещё оставалась привязана к жизни, которую ненавидела, — жизни, наполненной отрепетированными улыбками и пустыми любезностями.

Когда же наступит та вечность, которую он когда-то мне обещал?

Бальтазар наклонился ближе.

— Я люблю такие моменты, — пробормотал он. — Когда есть только мы… а весь остальной мир исчезает.

Я повернулась к нему, и сердце защемило от переполнявшей меня нежности. Я поцеловала его, ощущая ту сладость, без которой уже не могла жить. Мы так и остались сидеть, словно застыв в хрупком мгновении времени, где не существовало ничего, кроме этого — кроме нас.

Когда солнце скрылось за горизонтом, реальность позвала нас обратно. Но пока, на протяжении этого мимолётного удара сердца, мы принадлежали лишь друг другу.

И всё же, когда его не было рядом, меня начинала терзать неизвестность.

Как бы сильно я его ни любила, какая-то часть меня продолжала бояться. Бояться, что всё это закончится. Что однажды он просто исчезнет.

Он никогда не давал мне повода сомневаться — но любовь превращает в трусов нас всех.

Поэтому я любила его единственным способом, который знала, — яростно, молча и без каких-либо гарантий.

А когда страх грозил поглотить меня, он появлялся вновь.

Всегда прекраснее, чем в моих воспоминаниях, всегда словно само спасение.

Та ночь выдалась особенно жестокой. Весь день меня пожирало дурное предчувствие, на сердце лежала тяжесть, а мысли становились мрачнее, чем следовало.

А потом он постучал.

— Здравствуй, Бальтазар, — прошептала я, широко распахивая дверь.

Он стоял в лунном свете — ослепительно прекрасный, с резкими, точёными чертами.

— Пойдёшь со мной? — спросил он.

— Куда мы отправимся сегодня ночью?

— В город, — ответил он, и его губы тронула мягкая улыбка. — На улицах никого нет.

Я замешкалась — но лишь на мгновение.

Я хотела большего. Отчаянно.

Но если всё, что я могла получить от него, — лишь эти украденные часы…

Тогда я возьму их — все до единого.

Он улыбнулся — уголки губ мягко приподнялись, — и я с готовностью кивнула, прежде чем успела передумать. Он шагнул ко мне и заключил в объятия, своим теплом прогоняя ночной холод.

— Я никогда тебя не отпущу, — прошептал он мне в волосы.

— И я тебя, — прошептала я в ответ.

Мы отправились в город верхом, я крепко обхватила его за талию и прижалась щекой к широкой спине. Добравшись до города, мы привязали лошадь и проскользнули на безмолвные улицы, свободные от чужих пристальных взглядов и осуждающего шёпота.

Моё сердце бешено колотилось от предвкушения, пока мы бежали по пустынным переулкам, а наши шаги эхом отражались от каменных стен. Ветер путался в моих волосах, и из груди вырвался смех — дикий, неудержимый. Именно такой свободы я жаждала. Я держалась за него так, словно он был для меня целым миром, потому что в тот миг так и было.

Мы добрались до поросшей травой поляны на окраине города, и он притянул меня к себе. Луна заливала нас серебряным светом, и, заглянув ему в глаза, я почувствовала, как кровь быстрее побежала по венам. Всё моё тело задрожало от предвкушения.

Его тепло окутывало меня, и казалось, будто я ждала этого мгновения всю свою жизнь. Между нами всегда было именно так — сколько бы раз это ни происходило, каждый раз ощущался как первый.

Жар его кожи у моей посылал по телу волны наслаждения. Его руки запутались в моих растрёпанных волосах, притягивая меня ближе, и наши губы встретились в поцелуе, испепелявшем всё вокруг. От каждого его прикосновения вспыхивал каждый сантиметр моего тела, и мы полностью отдались друг другу, безрассудно и самозабвенно исследуя тела друг друга.

Под звёздами он шептал мне нежные слова, от которых сердце трепетало, а душа воспаряла. Вместе мы достигали новых высот страсти и любви, теряясь в мире, где ничто не могло до нас добраться, где ничто больше не имело значения.

Ночь тянулась, а я понимала, что никогда не хочу покидать это мгновение, никогда не хочу отпускать его. Я хотела жить дико и свободно, навечно запутавшись в его объятиях.

Но солнце всегда всходило. А вместе с ним возвращалась и жизнь, которой мне полагалось жить.

Мои родители всё ещё надеялись, что я последую традиционным путём — брак, материнство, жизнь в тихом повиновении. От одной этой мысли по коже ползли мурашки от отвращения. Я мечтала о другом — о Бальтазаре, о будущем, которое принадлежало бы только нам.

И всякий раз, когда они говорили о детях, долге и наследии, внутри меня пульсировала жажда бунта.

Потому что я не хотела той любви, которую они для меня выбрали.

Я хотела его.

Сердце бешено колотилось, когда я промчалась через поросшее травой поле и проскользнула в дом через заднюю дверь. Я даже не остановилась, чтобы перевести дыхание. Ворвалась на кухню, и от одного моего взгляда кухарка отшатнулась. Краска схлынула с её лица.

Она помнила моё предупреждение — и цену, которую заплатит, если хоть словом обмолвится о моих полуночных исчезновениях с Бальтазаром.

Я кралась вверх по лестнице, осторожно и бесшумно ступая на каждую ступеньку и изо всех сил стараясь не разбудить родителей. Когда я приоткрыла дверь своей комнаты, дерево предательски застонало. Пульс оглушительно стучал в ушах. Всего один неверный шаг мог раскрыть всё.

Внутри всё оставалось нетронутым. Сквозь стены доносились тихий шелест одеял и редкий храп. Я осторожно закрыла дверь и на цыпочках направилась к кровати, каждое движение было отточенным, выверенным.

Когда я наконец рухнула на матрас, с губ сорвался тихий, торжествующий смех. У меня снова получилось. Пять лет я ускользала из дома и возвращалась обратно словно тень, утоляя свою жажду Бальтазара прямо под носом у тех, кто считал, что распоряжается моей судьбой. И ни разу меня не поймали.

Я лежала, сердце бешено колотилось, кровь гудела в венах. Хаос, который он пробуждал во мне, пульсировал под кожей словно молния. Это опьяняло — восхитительное, опасное чувство свободы, питавшее кипящую внутри меня тьму.

Всё ещё тяжело дыша, я потянулась за дневником. Перевернулась на живот, открыла чернильницу и коснулась пером пергамента.

Дорогой дневник,

Я уже много лет с Бальтазаром. Он столь же притягателен, сколь и непостижим. Тайна, окружающая его, лишь сильнее разжигает моё желание. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему его понять… но, боги, как же я этого хочу. Я хочу разгадать его целиком — разум, тело, душу.

Я писала, пока не закончились чернила, изливая на страницы этой книги каждую тайну, каждое желание. Когда писать больше не было сил, я отложила дневник, поднялась с кровати и совершила утренние омовения.

К тому времени, как я спустилась к завтраку, на моём лице уже застыло отрепетированное спокойствие послушной дочери.

Но внутри по-прежнему пылал огонь.

И принадлежал он ему.

Первые лучи рассвета пробирались сквозь высокие окна нашего величественного поместья, окрашивая столовую мягким золотом. Длинный стол из красного дерева блестел в утреннем свете, уже заставленный роскошными блюдами. Рядом со стеклянными баночками домашнего варенья, рубиновые и янтарные оттенки которого сияли в лучах солнца, мягко дымились тёплые буханки свежеиспечённого хлеба. Миски с яркими фруктами — спелыми ягодами, ломтиками дыни и инжиром — подобно драгоценностям красовались на серебряных блюдах.

Насыщенный, уютный аромат обжаренных кофейных зёрен витал в воздухе, смешиваясь со сладкими запахами фруктов и хлеба. Это был настоящий пир для чувств — тёплый, роскошный и обманчиво безмятежный.

В очаге весело плясало пламя, отбрасывая тени на каменные стены. Комнату обрамляли богато украшенные гобелены с вышитыми на них древними историями, а над каминной полкой безмолвными часовыми возвышались бесценные картины. Под потолком сверкали серебряные люстры, их грани ловили первые лучи солнца.

Матильда, наша неизменно расторопная служанка, сновала между столом и дверями кухни, привычно и безупречно расставляя тонкий фарфор, аккуратно складывая салфетки и придирчиво поправляя каждое блюдо.

Утро было прекрасным, почти идиллическим. И всё же, когда я заняла своё место за столом, воспоминание о поцелуе Бальтазара всё ещё оставалось на моих губах, словно вкус чего-то запретного и сладкого. Тайну нашей ночи я хранила в груди, как спрятанное пламя. И даже солнечный свет благодаря ему казался немного ярче.

Мама и папа уже сидели за столом, поглощённые утренней газетой.

— Доброе утро, папа, — сказала я, поцеловав его в щёку.

— Доброе утро, Mammina, — добавила я, обойдя стол и поцеловав её в мягкий висок.

— Доброе утро, дорогая, — рассеянно ответила мама, не отрывая глаз от страницы.

А вот папа поднял голову.

Его взгляд встретился с моим и задержался.

— Ты выглядишь весёлой, — произнёс он с подозрением в голосе. В том, как он это сказал, было что-то испытующее, словно он пытался меня проверить. — Ты так радуешься пикнику с лордом Амато? Или дело… в чём-то другом?

При звуке этого имени у меня скрутило живот.

Давиде Амато.

Я запрятала мысли о нём в самый дальний угол сознания, надеясь забыть о неизбежном. Но теперь он снова возник передо мной, словно грозовая туча, собиравшаяся на горизонте, — неотвратимый и угрожающий.

От одной мысли о том, что мне придётся остаться с ним наедине, по коже пробежал холодок отвращения. Но я не могла позволить папе заметить, как от одного имени Давиде меня мутило.

Поэтому я улыбнулась.

Мило. Отрепетированно. Смертоносно.

— Будет славно, — сказала я, хотя слова звучали пусто, а ложь едва держалась на нитках. Я постаралась изобразить воодушевление, но думать могла лишь о том, как отчаянно хочу сбежать в объятия Бальтазара.

Давиде Амато был респектабельным. Безупречно воспитанным. И до боли заурядным рядом с диким, непредсказуемым пламенем моей настоящей любви.

Давиде был высоким, хорошо сложенным мужчиной с уверенной осанкой, невольно притягивавшим к себе внимание. Тёмные волнистые волосы доходили почти до плеч, аккуратно подстриженная борода подчёркивала резкую линию челюсти. Его глаза — тёмно-карие и обманчивые — часто поблёскивали амбициями и намёком на что-то более мрачное. Одевался он с тщательно продуманной элегантностью, подбирая каждый наряд так, чтобы ещё сильнее подчеркнуть своё обаяние и положение в обществе.

Но я видела насквозь всё его очарование. Все улыбки и сладкие речи.

За обаянием скрывался мужчина, которому нужна была власть, а не равноправная спутница. Он носил хорошие манеры словно маску, пряча манипуляции за каждым комплиментом. К несчастью, мои родители совершенно этого не замечали. Они восторгались его возможностями, блестящими перспективами и безупречным именем.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Mammina, прожигая меня взглядом.

— Сегодня днём, — ответила я, едва сдерживая ярость. — Его карета приедет через шесть часов.

— Обязательно оденься подобающе, — произнесла она, и каждое слово было пропитано снисходительностью.

Мой вспыльчивый характер тут же дал о себе знать.

— И что это значит?

Её взгляд не дрогнул.

— Что-нибудь красивое, дорогая. Что-нибудь, что безупречно соответствует твоему положению в обществе.

Ярость поднялась во мне приливной волной — горячей, удушающей. Я посмотрела на неё, затем на папу, сжимая кулаки под скатертью.

Они вечно за мной следили, вечно вмешивались, упорно толкая меня к будущему, которым я совершенно не хотела жить.

Брак. Дети. Повиновение.

Мне не нужно было ничего из этого. Пока нет. Не так.

И всё же… несмотря на огонь, обжигавший меня изнутри, я знала, что они вмешиваются потому, что любят меня. Извращённой, ошибочной, удушающей любовью — но всё-таки любовью.

От этого проглотить их вмешательство было ничуть не легче.

Выдохнув, я опустила плечи и лишь слегка расслабилась, ровно настолько, чтобы показаться покладистой.

— Конечно, Mammina, — сладко произнесла я, тщательно придав голосу нужную скромность. — Надену свой лучший наряд для пикника. Не хотелось бы опозорить семью.

Ровно в два часа я спустилась по лестнице с отточенной грацией — каждый шаг выверен, каждая деталь моего облика продумана словно часть доспехов.

На мне было изумрудно-зелёное шёлковое платье, плотно облегавшее талию и изящно расширявшееся книзу. Глубокий вырез лифа беззастенчиво притягивал взгляд. Пышные рукава, тонко расшитые крошечными цветами, придавали наряду мягкости. Завершала образ широкополая шляпа с ниспадающими лентами. Тонкие золотые цепочки мерцали у ключиц, а кожаные туфли на низком каблуке негромко постукивали по отполированному полу.

Давиде уже удобно устроился в передней гостиной и беседовал с моими родителями так, словно давно стал частью семьи.

Я замерла на последней ступени — дыхание застряло в горле, будто меня поймали на крючок.

— Я хотел бы попросить руки вашей дочери, — произнёс Давиде спокойно, уверенно… расчётливо.

Живот скрутило узлом. Ярость, страх и чувство предательства нахлынули одновременно.

Папа задумчиво хмыкнул.

— Ты достойный молодой человек, Давиде. Но сможешь ли ты её обеспечить? Заботиться о ней так, как она того заслуживает?

— Разумеется, — ответил Давиде с самодовольной улыбкой. — Моя карьера в банковском деле приносит весьма солидный доход.

Я стояла на паркете, оставаясь вне их поля зрения, и не могла пошевелиться. Слева, за аркой, находились люди, решавшие моё будущее без моего участия. Справа — дверь. Побег.

На одно безумное мгновение я всерьёз подумала сорваться с места и бежать как можно дальше — прямо к Бальтазару, к страсти, к свободе.

Но я понимала, что должна встретиться с ними лицом к лицу — по крайней мере пока.

Натянув на лицо улыбку, я вошла в комнату, изображая искреннюю радость.

— О, здравствуйте, лорд Амато, — произнесла я, вплывая в гостиную так, словно только что не подслушала, как они торговались о моей судьбе.

Давиде мгновенно вскочил на ноги, и его глаза заблестели так, словно он уже одержал победу.

— Леди Точино, — сказал он, слегка поклонившись, затем взял меня за руку и поцеловал костяшки пальцев. — Вы выглядите… великолепно.

— Благодарю, — сладко ответила я, кокетливо опустив ресницы в притворной скромности. А за этой маской мои мысли неслись с бешеной скоростью.

Ни за что, блядь, я не выйду замуж за Давиде Амато.

Родители защебетали вокруг меня, и их голоса слились в глухой, бесконечный гул наставлений и ожиданий. Каждое слово царапало слух, снова и снова напоминая о будущем, которое они так жаждали мне навязать.

Они верили, что это и есть тот самый торжественный момент, когда их драгоценная дочь наконец станет чьей-то невестой. Я видела это по их сияющим глазам и слышала в тихих всхлипах мамы, пока она поправляла кружево на моём рукаве.

Но у меня были совсем другие планы.

Мы попрощались с ними, и их лица светились надеждой. Мама промокнула уголок глаза шёлковым платочком, наверняка уже представляя свадебный пир, цветочные композиции и рассадку гостей.

Я вложила руку в сгиб локтя Давиде, изображая послушную дочь — воплощение очарования и изящества, — и позволила ему вывести меня наружу.

На подъездной дорожке нас ждала его карета — блестящий чёрный калеш⁵, отполированная рама которого сверкала на солнце. Складной верх был отстёгнут и опущен из-за дневной жары, придавая открытому экипажу почти парадный вид.

И тут это произошло.

Я потеряла равновесие и споткнулась, подавшись вперёд.

Два белоснежных андалузца слегка встали на дыбы, их мышцы напряглись, ноздри раздулись. В глазах мелькнул испуг, а гривы заметались словно волны в шторм. Они рванули поводья и забили копытами, будто почувствовали в воздухе что-то неестественное.

Давиде мгновенно бросился их успокаивать, и его голос прогремел над двором.

— Айвори Мун! Фростфайр! Тише, спокойно!

Он натянул упряжь, стиснув челюсть, пока пытался взять их под контроль. Лошади ржали и фыркали, встревоженные чем-то невидимым.

Наконец они успокоились, лишь уши нервно подрагивали в утренней тишине.

Давиде обернулся ко мне, на его лице смешались недоумение и раздражение.

— Не понимаю, что на них нашло. Обычно они прекрасно себя ведут.

Я мило улыбнулась и первой устроилась на мягком кожаном сиденье, привычным движением расправляя юбки, прежде чем он сел рядом.

— Возможно, они увидели что-то, что их напугало, — тихо сказала я.

— Возможно, — ответил Давиде, забираясь в экипаж. — Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я никогда не подверг бы тебя опасности.

Он цокнул языком и хлопнул поводьями по крупам лошадей, заставляя их перейти на более быстрый шаг, словно стремился поскорее уехать от того, что их испугало.

Я не понимала, почему лошади так отреагировали именно на меня, но эта мысль не отпускала, обвивая сознание словно дым.

И тогда в моей голове начал складываться план — порочная маленькая идея, расцветающая новыми возможностями.

Что, если полностью избавиться от Давиде — не просто вычеркнуть его из моей жизни, а вообще из жизни всех остальных?

От этой мысли меня охватило мрачное возбуждение.

Я пока ещё не знала, как именно это устроить. Не знала, как заставить лошадей испугаться по команде, как подстроить несчастный случай так, чтобы подозрение не пало на меня. Но я была умна. И находчива.

Я найду способ.

Мы ехали рысью по пыльной дороге, пока наконец Давиде не натянул поводья и не остановил карету у ручья. Вода тихо журчала вдоль берега, обрамлённого колышущейся травой и низко склонившимися деревьями. Картина была идиллической, но я не чувствовала ничего.

Он спустился на землю, обошёл карету с моей стороны и протянул обе руки, обхватывая меня за талию. Его пальцы сжались на моём теле с совершенно излишней фамильярностью.

От его прикосновения по коже пробежали неприятные мурашки.

Вместо того чтобы просто помочь мне спуститься, он подхватил меня и закружил, сияя от восторга.

— О, моя прекрасная Алина.

Я выдавила улыбку, чувствуя головокружение и от движения, и от нарастающего отвращения. Едва мои ноги коснулись земли, Давиде подался вперёд, пытаясь меня поцеловать.

Я вовремя отступила, уклонившись от его губ.

Он замер и растерянно моргнул, словно не мог понять, что только что произошло.

— Что происходит? — спросил он. — Что-то не так? Неужели моя дикая кошечка вдруг стала стеснительной?

Я смотрела на него, чувствуя, как горечь подступает к горлу подобно желчи.

Да, с Давиде я нарушала все правила современной благопристойности — как нарушала их и с другими. Но это… это превратилось уже во что-то совершенно иное.

Давиде не видел во мне любовницу.

Он видел во мне трофей.

Жену.

Собственность.

А это… было неприемлемо.

— Конечно нет, дорогой, — промурлыкала я, с лёгкостью принимая ту роль, которую он от меня ожидал. — Я лишь хочу насладиться красотой этих мест, прежде чем мы потеряемся в объятиях друг друга.

Я шагнула ближе и легко провела пальцами по его аккуратно подстриженной бороде.

Его лицо просияло — он явно решил, что я просто кокетничаю.

— Конечно, моя сладкая, — сказал он. — Позволь мне сначала устроить тебя поудобнее, а потом я займусь лошадьми.

Он направился к задней части кареты и достал аккуратно собранную плетёную корзину для пикника. Даже не спросив моего мнения, выбрал подходящий, по его мнению, участок травы, эффектным жестом расстелил покрывало и принялся раскладывать еду и вино, словно был героем какой-нибудь романтической истории.

— Моя дорогая Алина, — произнёс он, широким жестом указывая на покрывало. — Не желаешь присоединиться ко мне?

Я склонила голову набок и мило улыбнулась.

— А ты не собираешься выпустить лошадей пастись? — спросила я медовым голосом. — Ты ведь не думаешь, что они весь день будут дышать дорожной пылью?

Он моргнул и взглянул на всё ещё запряжённых андалузцев.

— Ты права, дорогая. На мгновение я совсем потерял голову.

Пока он возился с поводьями и расстёгивал упряжь, я бесшумно подошла к нему сзади.

А потом закричала.

Резкий пронзительный вопль разорвал мирную тишину.

Я громко захлопала в ладоши и затопала ногами. Испуганные лошади встали на дыбы, их мышцы напряглись от страха. Они вскидывали головы, фыркали и ржали, скребли копытами землю, всё сильнее поддаваясь панике.

Их глаза расширились от ужаса. Они яростно рвались из пут, пронзительно ржа в небо.

— Алина! — закричал Давиде, резко оборачиваясь ко мне, его глаза расширились от неверия. — Немедленно прекрати это безумие!

Я не остановилась.

Я закричала снова.

Громче.

Безумнее.

Я топала ногами, размахивала руками и смеялась, пока лошади брыкались и метались в панике — мой хаос подпитывал их собственный, и безумие буквально потрескивало в воздухе.

Давиде орал команды, но его голос был бессилен против разбуженного яростного инстинкта добычи. Андалузцы вставали на дыбы, копыта взмывали в воздух и снова с грохотом обрушивались на землю. Одно из копыт угодило Давиде прямо в череп.

Звук был омерзительным.

Он отлетел в сторону — тело перекрутилось в воздухе, прежде чем с глухим ударом рухнуть на землю бесформенной грудой.

Неподвижный.

Безжизненный.

Я замерла.

А потом… рассмеялась. Тихим, сбивчивым смехом, шагнув вперёд и стряхнув пыль с юбок.

Когда я перестала двигаться, то принялась тихо успокаивать Айвори Мун и Фростфайра. Они попятились, их широко распахнутые глаза всё ещё были полны страха. Но они слушались. Они всегда меня слушались.

И что теперь?

Так далеко я не продумывала.

Я развернулась, неспешно подошла к покрывалу для пикника и достала из корзины спелую грушу. Её кожица нагрелась на солнце. Я откусила кусок, сладкий сок потёк по подбородку, пока я задумчиво жевала. Закончив, я швырнула огрызок в высокую траву и посмотрела, как он исчез.

Потом неторопливо направилась к телу Давиде.

Он лежал на земле в неестественной позе, а под его головой растекалась кровь, словно распускающаяся тень. Я присела рядом и слегка потрясла его за плечо.

— Давиде? — ласково позвала я.

Никакого ответа.

— Ты жив, дорогой? — По-прежнему ничего. Только тишина и медленно растекающаяся кровь.

Я поднялась, упёрла руки в бока и огляделась. Поляна была уединённой. Тихой. Вдали от дороги и любых свидетелей.

— Что ж, — вздохнула я. — Полагаю, придётся мне самой ехать за помощью.

Я подошла к карете. Руки оставались совершенно спокойными, пока я отстёгивала постромки, снимала поводья и расстёгивала нагрудный ремень и поперечную подпругу. Лошади дрожали под моими прикосновениями, но я действовала методично, шепча им всякую бессмыслицу, чтобы успокоить.

Я сняла с Айвори Муна уздечку вместе с удилами и хлопнула его по крупу. Он заржал и умчался галопом к поросшему травой холму, а его копыта выбивали ровный ритм свободы.

Я повернулась к Фростфайру и крепче сжала поводья.

— Знаю, знаю, — пробормотала я, проводя ладонью по его шее. — Ты хочешь к нему. Но тебе нужно кое-что сделать.

Свободной рукой я взъерошила волосы, запутывая их и придавая им растрёпанный, будто ветром потрёпанный вид. Потом вцепилась в его гриву, подтянулась на спину и пустила его в полный галоп.

Каждый тяжёлый удар копыт помогал вызвать очередную эмоцию — страх, отчаяние, дрожащую скорбь. Я вытаскивала их из памяти одну за другой, накладывая на лицо маску, которую отточила до совершенства ещё с того дня, когда предала Франческо.

К тому времени, как я добралась до дома, я задыхалась.

Я спрыгнула с лошади и, всхлипывая, бросилась к парадной двери.

— Папа! — закричала я. — Скорее! С Давиде что-то случилось!

Он выскочил из кабинета, и тревога проступила в каждой черте его лица.

— Что произошло, Алина?

— Лошади… запаниковали. — Я позволила голосу дрогнуть. — Одна из них ударила Давиде копытом. Когда я уезжала, он не двигался.

Я заломила руки, широко распахнув глаза в тщательно разыгранном ужасе.

— Ох, папа… Боюсь, он отправился к своему Создателю.

Отец прищурился, глядя на меня, и его взгляд затуманило подозрение.

— Почему каждый мужчина, который за тобой ухаживает, заканчивает какой-нибудь трагедией?

Я ахнула, изображая потрясение.

— Папа, я не понимаю, о чём ты говоришь!

— Неужели, Алина? — Его голос стал ледяным. — Пора всё исправить. Нам нужно разобраться с этим бардаком — и заодно поговорить. Ты едешь со мной.

Он повернулся к двери, лицо стало мрачным.

— Нет, папа! — вскрикнула я. — Я больше не могу! Я видела безжизненное тело Давиде, и если ты заставишь меня пережить это снова, клянусь — я просто сломаюсь!

По моим щекам хлынули горячие, тяжёлые слёзы. Огонь в груди разгорелся ярче прежнего — всепоглощающий, едва сдерживаемый.

Папа остановился и на мгновение оглянулся на меня. В его глазах боролись уверенность и разочарование, а потом взгляд снова ожесточился.

— Неважно, что ты можешь вынести, а что нет, — сказал он. — Важно исправить всё так, чтобы подобное больше не повторилось. А теперь идём.

На улице он запряг одну из наших лошадей в пару с лошадью Давиде и впряг их в семейную карету. Я забралась внутрь рядом с ним, крепко скрестила руки на груди и сердито поджала губы.

— Люди начинают говорить, Алина, — пробормотал он, цокнув языком и пуская лошадей вперёд. — Они боятся подпускать к тебе своих сыновей.

Вокруг нас беззаботно щебетали глупые птицы, словно насмехаясь надо мной. Их беспечные трели невыносимо раздражали на фоне бури, бушевавшей внутри меня.

— Я не виновата, что их сыновья такие неосторожные, — огрызнулась я. — Или что они возят меня с собой на прогулки с неуправляемыми, своенравными лошадьми. Ты ведь сам видел, как они отреагировали. Видел, что с ними произошло, когда я подошла к карете?

Папа тяжело вздохнул.

— Да, видел. Но кажется, будто несчастья преследуют тебя по пятам. Когда мы тебя нашли, мы с твоей матерью… совсем не такую жизнь для тебя представляли.

Я резко повернула к нему голову.

— Нашли меня?

Он цокнул языком и подстегнул лошадей. Долгое мгновение он ничего не говорил — только тишина и стук копыт по дороге, словно тиканье часов.

Наконец он заговорил.

— Моя любимая дочь… ты приёмная.

Мир подо мной качнулся.

— Много лет назад мы с твоей матерью гуляли в парке. И нашли тебя в корзине под деревом. Рядом лежала записка с просьбой, чтобы тот, кто тебя найдёт, позаботился о тебе. Мы годами пытались… и не могли… зачать ребёнка. Поэтому забрали тебя домой.

У меня перехватило дыхание.

— Вы… нашли меня?

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Твой кинжал мы отдали Джованни. Он сказал, что ты Рождённая временем. Не из этого времени. Тебя отдали нам на воспитание — по причинам, которые мы до сих пор не до конца понимаем.

Мои руки задрожали на коленях.

— Кинжал? — прошептала я. — Рождённая временем? Что это вообще значит?

Папа тяжело сглотнул. Долгое время единственным звуком оставался размеренный стук копыт по пыльной дороге. А потом, когда мы свернули за очередной изгиб среди полей, он наконец заговорил.

Его голос был тихим. Мягким. Слишком мягким.

— Это значит, дорогая… что ты можешь путешествовать во времени.

Я повернулась к нему, дыхание застряло в горле.

— Ты родилась с мистическим кинжалом рядом с собой. Мы нашли его в корзине вместе с тобой. Мы отдали его Джованни, нашему самому доверенному другу. Именно он рассказал нам, кто ты такая — Рождённая временем. Мы не хотели говорить тебе, пока ты не будешь готова. Но теперь… ты здесь. И время пришло.

Я сидела неподвижно, ветер трепал ленты моей шляпы, а пейзаж за окном расплывался.

Путешествия во времени.

Слова почти не доходили до сознания. Они казались нереальными. Будто я парила где-то вне собственного тела и наблюдала, как весь мир поворачивается вокруг оси, о существовании которой я даже не подозревала. Земля под всей моей жизнью разверзлась, открывая нечто древнее. Нечто невозможное.

Неужели я могу путешествовать во времени?

Могу ли я вернуться в прошлое? Прыгнуть вперёд, в будущее? Что-то изменить? Исправить ошибки? Переписать судьбу?

Тысяча мыслей закружилась в голове, но одна прорезала их все — острее любого клинка.

Знал ли Бальтазар?

Мог ли он путешествовать во времени?

Этот вопрос свернулся у меня внутри, словно яд.

К этому моменту я уже должна была знать о нём всё. Должна была разгадать каждую его тайну. Но правда заключалась в том, что я знала ничтожно мало.

Он приходил и уходил без предупреждения. Исчезал на недели — иногда на месяцы — и поощрял меня заводить любовников в его отсутствие, лишь затем, чтобы вернувшись, требовать абсолютной преданности. Некоторых из них он даже убивал, и его руки были настолько же испачканы кровью, насколько он сам был собственником.

Стоило мне спросить о его поездках, как он улыбался и уходил от ответа.

— Давай поговорим о чём-нибудь другом, любовь моя. Куда я ухожу, тебя не касается.

И я позволяла ему.

До сегодняшнего дня.

— Есть ещё кое-что, что нам нужно обсудить, — сказал папа.

Я сглотнула, горло внезапно пересохло.

Ещё секреты. Ещё правда, способная разрушить меня.

Часть меня хотела выпрыгнуть из кареты. Убежать в лес. Исчезнуть прежде, чем мне придётся услышать, что будет дальше.

Но вместо этого я застыла на месте, не в силах пошевелиться, молча умоляя землю разверзнуться и поглотить меня целиком.

Горло сжалось, когда слова папы обрушились на меня словно волна.

Слухи обо мне и лорде Бальтазаре уже не были просто праздными пересудами — они добрались до моего дома. До его ушей. До мужчины, который меня вырастил. До мужчины, который теперь смотрел на меня так, словно видел что-то незнакомое. Что-то сломанное.

Его глаза — обычно такие суровые — теперь блестели от печали. Но за этой печалью скрывалось нечто новое. Обвинение.

Но как он мог обвинять меня в чём-то настолько мерзком? В любви к чудовищу?

Я знала, что говорят о Бальтазаре. Знала слухи. Знала о телах. О крови. Но ничто из этого не имело значения, потому что я его любила.

Яростно. Отчаянно. Гибельно.

Возможно, он не был нежным. Или честным. Или безопасным.

Но он был моим.

Мой отец — нет, мужчина, который меня вырастил, — не имел права меня судить. Уже нет. Потому что в той тишине, повисшей между нами, я осознала нечто сокрушительное — он никогда по-настоящему меня не знал. И, возможно, никогда даже не пытался.

Краска схлынула с его лица.

— Дорогая моя девочка, — прошептал он. — Он тебе не подходит. Он опасен. Ходят слухи… что он убийца.

Он тяжело сглотнул.

— Он и тебя убьёт.

Мои губы скривились в яростной усмешке.

— Мне плевать, — выплюнула я. — Я буду с лордом Бальтазаром. Несмотря ни на что.

Губы папы сжались в жёсткую линию. Больше он ничего не сказал.

Остаток пути мы провели в молчании — невыносимом, гулком молчании, от которого с каждой пройденной милей воздух между нами становился всё холоднее.

Я сидела рядом с ним, кипя от злости. Сгорая изнутри.

Годами я играла с любовниками, словно кошка с мышами, — проверяла границы дозволенного, упивалась их отчаянным желанием мне угодить. Ни один из них никогда меня не удовлетворял. Ни один не мог сравниться со мной.

Пока не появился Бальтазар.

Он был тёмным, непредсказуемым, неудержимым.

Я ему не доверяла. Не из-за слухов, тянувшихся за ним словно тень, а потому, что никогда не могла понять, чего он на самом деле хочет. Даже когда он был внутри меня, даже когда шептал моё имя словно молитву, в его глазах всегда оставалось что-то скрытое.

Тайна. Щит.

И это сводило меня с ума.

Я любила его. Боялась его. Была им одержима.

А больше всего на свете… я хотела его контролировать.

Разгадать каждую тайну, которую он от меня скрывал. Завладеть каждой его частичкой — его мыслями, желаниями, прошлым. Заставить его нуждаться во мне так, чтобы он уже не смог вырваться. Сделать так, чтобы он никогда не смог меня покинуть.

Как?

Я не знала.

Но я найду способ.

Я должна.