ГЛАВА 6

БАЛЬТАЗАР

Когда карета скрылась вдали, колёса тихо зашуршали по дороге, ведущей к конюшням, а я остался один перед своим поместьем.

Воздух был напоён ароматом летних роз, их сладость смешивалась с лёгким ветерком, ласкавшим мою кожу. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз стоял на этой земле, но всё казалось до боли знакомым — запахи, тишина, воспоминания.

И всё же кое-что изменилось. Изменился я.

Алина Точино — леди Точино — оказалась совсем не такой, какой я ожидал её увидеть. Я пришёл за кровью. Пришёл, чтобы уничтожить имя, стереть с лица земли целый род. Но вместо этого… нашёл её.

Прекрасное видение посреди хаоса.

Красивая. Дерзкая. Совершенно опьяняющая.

Она не была невинной фарфоровой куклой, не замечавшей теней, цеплявшихся за её душу. Нет — её порочность только зарождалась, расцветая, словно белладонна под лунным светом, и мне нестерпимо хотелось затянуть её глубже в свой порочный мир. Увидеть, как она созреет, превратившись в нечто пугающее и восхитительное.

Она была воплощённым искушением.

Спелым плодом, балансирующим на грани падения.

Одна эта мысль пробуждала во мне нечто тёмное и восхитительное. Я подавил дрожь, когда перед мысленным взором возникло её тело подо мной — приоткрытые губы, наполовину поглощённая душа.

Я повернулся к поместью.

Каменные колонны по обе стороны от входа стояли такие же гордые и холодные, какими были столетие назад. Потемневшие от времени, но всё ещё несокрушимые кованые ворота со скрипом распахнулись при моём приближении, словно узнали меня.

Ночь вокруг затаила дыхание. Под сапогами шелестела трава, и с каждым шагом я чувствовал, как нечто древнее и могучее вновь пробуждается к жизни.

За все прожитые мною столетия я никогда ещё не чувствовал себя настолько живым.

И всё благодаря ей.

Внутри мраморные полы встретили меня знакомым холодом. Плащ взметнулся за спиной, когда я вошёл в просторный вестибюль, где всё ещё витал аромат роз, словно её присутствие уже успело просочиться даже в эти стены.

Сквозь высокие окна виднелись сады, серебрившиеся под лунным светом. Дорожки извивались между пышно цветущими клумбами, словно вены. Фигурно подстриженные деревья и кустарники, будто неподвластные времени, тянулись к небу, словно протянутые руки. Каждая живая изгородь по-прежнему сохраняла безупречную форму — творение мастеров, давно покоящихся в земле, но не забытых.

За садами возвышалась вилла, словно памятник воспоминаниям, — залитая лунным светом каменная громада, величественная и безмолвная.

Когда-то это место было убежищем — крепостью.

Но теперь, когда все мои мысли занимала Алина, а вкус её губ всё ещё оставался на моих…

Оно превратилось в нечто совершенно иное.

В трон.

А она, возможно, — в королеву.

О том, где находится Алина, я узнал от одной тени по имени Валентина.

Она, как и я, пережила падение Ковена.

С тех пор как её мать вырвала Алину из моих рук и исчезла вместе с ней в складках времени, я охотился за ней с одной-единственной всепоглощающей целью. Я прорывался сквозь эпохи и десятилетия в поисках Алины, а призрак воспоминаний о ней нашёптывал обещания мести и долгожданной развязки.

А тем временем я обратил свою ярость на другое.

Первым пало наследие Матиаса.

Некогда прославленный Ковен Теней стал площадкой для моего разрушения. С маниакальной точностью я уничтожал его, проклятый кирпич за проклятым кирпичом, стирая его доктрины, заставляя умолкнуть его последователей и вырывая сердце из его залов.

Не осталось ничего, кроме жуткого кладбища из пепла и воспоминаний, пустоши на месте, где когда-то процветали амбиции. Земли Ковена захлебнулись тишиной, ученики рассеялись словно прах — те, кто остался в живых. Большинство даже не успели увидеть приближающийся клинок.

Я превратил его мир в руины.

Но оставалась ещё одна часть.

Последний акт, необходимый, чтобы завершить эту трагедию.

Алина.

Его драгоценная, оберегаемая Алина.

Валентина — одна из немногих представителей тьмы, переживших падение Ковена, — сопровождала меня в путешествии сквозь время. Мы прибыли во Флоренцию 1540 года под предлогом романтического путешествия, хотя оба прекрасно знали, что истинная причина не имела ничего общего с нежностью. Она льнула ко мне, жаждая вернуть ту власть надо мной, которой, как ей казалось, она всё ещё обладала.

Задача была проста — найти Алину Точино, девушку, отмеченную кровью предков, временем и ожерельем из лунного камня и рубинов, которое когда-то носила её мать.

Всё должно было закончиться быстро. Чисто.

Но потом я увидел её.

На деревенской рыночной площади солнечный свет играл в её медных волосах, кожа была тронута загаром, а в её тихом присутствии ощущалось нечто пронзительное. Рядом с ней крутился какой-то темноволосый дурак, словно пытаясь защитить её и даже не подозревая, рядом с какой опасностью находится. На шее Алины сверкало ожерелье, которое я описал Валентине, но моё внимание привлекло вовсе не украшение — а то, как она его носила, словно оно принадлежало не её телу, а самой душе.

Именно тогда всё изменилось.

Я собирался убить её.

Но вместо этого стал наблюдать.

Валентина заметила. Она всегда всё замечала. Её ревность была клинком, которым она орудовала с лёгкостью, даже пряча его за улыбкой.

Она хотела признания своих заслуг. Благодарности. Награды.

Она утверждала, что именно она привела меня к Алине, что без неё ничего этого не было бы возможно. Намекала на то, что, по её мнению, я был ей должен, — преданность, верность лишь ей одной, любовь.

Я не дал ей ничего.

Но притворился.

Я привёл её на маскарад лорда Косты. Позволил облачиться в шёлк. Позволил ей думать, что она всё ещё что-то значит для меня, что я всё ещё желаю её, хотя все мои мысли пылали Алиной.

Она наблюдала за мной. Всегда наблюдала.

Когда она увидела, как Алина ускользнула в конюшню, держась за руку мужчины, с которым пришла на праздник, Валентина не заставила себя долго ждать и тут же прошептала мне о своём открытии.

В ответ я сказал совсем немного — отдал лишь один тихий приказ.

Убей его.

Дело никогда не было в преданности.

Не в милосердии. Не в стратегии.

Это была ревность — иррациональная, всепоглощающая. Одна лишь мысль об Алине в объятиях другого мужчины пробудила во мне нечто звериное.

Валентина, всегда жаждавшая угодить, подчинилась без колебаний. Когда она вернулась, в её глазах сияло торжество. Она двигалась неторопливо, грациозно — так, как умеют лишь самые жестокие хищники. Жажда крови окутывала её словно аромат духов, когда она наклонилась ко мне и самодовольно произнесла:

— Всё сделано.

Она улыбалась.

Я уже слышал приглушённый, булькающий крик, донёсшийся из конюшни, — звук жизни, обрывающейся в муках. Смерть Томазо не принесла удовлетворения — только тишину.

А затем из теней, пошатываясь, вышла Алина.

Её тело сильно дрожало, кожа стала мертвенно-бледной. Ужас исказил черты до неузнаваемости. Она выглядела сломленной — словно фарфоровая кукла, под поверхностью которой расползлись тысячи тончайших трещин.

Сердце сжалось от неожиданной боли.

Неужели я зашёл слишком далеко?

— Что ты наделала? — прорычал я, оборачиваясь к Валентине.

Она умоляла. Упрашивала. Твердила, что лишь исполнила моё желание, отчаянно пытаясь заслужить место рядом со мной.

Я оттолкнул её.

Но этого оказалось недостаточно.

Тогда она пыталась наброситься на Алину. Это стало её последней ошибкой.

У меня не осталось выбора, кроме как уничтожить её.

Не за то, что она сделала…

А за то, что посмела тронуть Алину.

Я отбросил воспоминания и продолжил идти по поместью.

Холл совсем не изменился. Стены по-прежнему украшали написанные маслом портреты, и казалось, их нарисованные глаза следят за мной с безмолвным осуждением. Мебель всё ещё была изысканной, хотя время лишило её прежнего блеска. Драпировки безжизненно свисали, краски поблекли. Ковры под моими сапогами истёрлись, их некогда роскошный ворс теперь выглядел усталым.

Люстры в огромном бальном зале всё ещё тускло мерцали, рассыпая осколки света по отполированному полу. Гобелены едва заметно колыхались, нашёптывая тайны, которые мне больше не хотелось слышать.

Это было похоже на прогулку по мавзолею.

Я вернулся в свой дом, но теперь чувствовал себя в нём чужаком.

Потому что всё изменилось.

Потому что она должна была прийти.

И мне предстояло многое сделать.

Я поднялся по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом мыслей, которые я уже не мог сдерживать, — месть, власть, тоска, любовь, безумие. Они кружились внутри меня подобно буре, подпитываемой тьмой за окнами и тишиной, давившей со всех сторон.

Воздух был густ от предчувствия. Ночь наблюдала за мной, затаив дыхание.

Что-то приближалось.

Что-то порочное.

Я рухнул на кровать и уставился в потолок, хотя мыслями был далеко отсюда.

Когда я нашёл Алину, то потерял дар речи — не только из-за совершенства её лица, но и из-за тьмы, мерцавшей в её глазах, тьмы, отражавшей мою собственную. Она не была похожа ни на кого, кого я встречал прежде, — создание, сотканное не только из красоты, но и из противоречий.

Из хаоса.

Из искушения.

Она пленила меня своей тихой яростью, пробуждая нечто древнее внутри. Я хотел узнать её — снять один за другим все слои её тайны и почувствовать под ладонями пульсирующее тепло её тела.

Воспоминание о её поцелуе всё ещё оставалось на языке словно вино. В нём не было невинности. Это было падение — приглашение погрузиться в глубины её души. Губы до сих пор покалывало от него, и я поднёс пальцы ко рту, вновь вспоминая, как её тело прижималось к моему, как наше дыхание смешивалось, как выгибалась её спина.

В её покорности было нечто священное.

А в моей — нечто проклятое.

В груди зародилось томительное ощущение, разливаясь по всему телу — жар, потребность и нечто опасно близкое к нежности. Её запах всё ещё оставался на мне, тонкий, цветочный, словно её дух последовал за мной домой и отказался уходить.

Вместе мы с Алиной были чем-то ужасным и прекрасным. Эта истина пульсировала во мне словно лихорадка.

Наслаждение накатывало волнами, пока я представлял её здесь, на этой кровати, переплетённой с моими ногами, её голос, срывающийся у моего уха. Я скользнул рукой под одежду, нуждаясь хотя бы в подобии этой воображаемой близости. Но разрядка оказалась мимолётной — лишь слабым отголоском той бури, которую могла подарить она.

Этого было недостаточно.

И никогда не будет достаточно, если рядом не будет её.

Я поднялся, тяжело дыша, и подошёл к открытому окну. Ночной воздух коснулся кожи — резкий и холодный, но я приветствовал его. Ветер запутался в моих волосах, а небо над головой раскинулось подобно ожидающей завесе.

Я вобрал в себя силу тьмы, позволяя ей хлынуть сквозь грудь, конечности, проникнуть в каждый удар пульса.

И когда я больше не смог сдерживать голод…

Я исчез.

Меня вновь потянуло к пламени, которое погубило меня.

За много километров от поместья я шагнул сквозь завесу тьмы и появился на залитом лунным светом поле, окружённом высокими деревьями. Земля вокруг пульсировала энергией — шёпотом листьев, тихим биением почвы под моими сапогами, древним безмолвием, обитавшим лишь в диких местах.

Несколько мгновений я просто стоял и слушал.

Чувствовал.

Ветер принёс с собой нечто знакомое. Нечто, что звало меня.

Над верхушками деревьев в окне второго этажа поместья Алины мерцал мягкий свет свечей. Я не сомневался — это была её комната, та самая, куда она вернулась с заплаканным лицом и дрожащим телом. Комната, где она ждала, окружённая призраками горя и привязанная к судьбе.

Внизу живота тугим узлом свернулось желание.

Призвав силу, я исчез, оставив на поляне лишь лёгкое дыхание тени.

Когда я появился вновь, то стоял позади неё.

В её будуаре.

Она сидела перед туалетным столиком, облачённая в халат из бледного шёлка, мерцавшего словно лунный свет. Ткань украшала нежная цветочная вышивка, подчёркивавшая изгибы её груди и бёдер. Длинные медные волосы свободными волнами ниспадали на плечи, а в руке она держала щётку с костяной ручкой и медленно проводила ею по прядям, глядя на своё отражение в зеркале.

Она не вздрогнула. Не испугалась. Словно почувствовала моё появление.

Словно всё это время ждала меня.

Большинство людей при виде меня отшатывались, их пробирал холод, а сила, которую я приносил с собой, лишала их самообладания. Но только не Алину.

Она встретилась со мной взглядом в зеркале. Без страха.

Я шагнул вперёд.

Одним стремительным движением я схватил её за бёдра и развернул на табурете лицом к себе. Щётка выскользнула из её пальцев, когда я вырвал её из руки и небрежно бросил на туалетный столик. В тишине комнаты она с громким стуком ударилась о поверхность.

Алина подняла на меня глаза — широко распахнутые, но взгляд оставался твёрдым.

Я собрал её волосы в кулак и осторожно натянул их, заставляя запрокинуть голову и обнажить длинную изящную линию шеи.

— Ты рада меня видеть? — спросил я.

— Да, — прошептала она, дыхание перехватило, а тело едва заметно потянулось к моему.

Я наклонился, едва касаясь губами её кожи.

Провёл языком по изгибу плеча, пробуя её кожу на вкус, и медленно поднялся к краю челюсти. Под моим языком бешено трепетал её пульс — восхитительный, лихорадочный.

Резко потянув за волосы, я заставил её подняться на ноги.

Она поморщилась, но подчинилась — дрожащая, с перехваченным дыханием, бесспорно живая.

Заставив её поднять подбородок ещё выше, я провёл зубами по горлу — недостаточно сильно, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы она замерла. Предупреждение. Обещание. Безмолвное заявление своих прав.

А затем я отпустил её.

Она вздрогнула и дрожащими пальцами вытерла мою слюну с шеи, широко распахнув глаза, в которых смешались возбуждение и страх.

Я оглядел комнату так, словно она принадлежала мне. Словно так оно и было. Тело Алины дрожало, дыхание стало быстрым и поверхностным. Заряженную тишину нарушал лишь грохот её сердца — настолько громкий, что отдавался эхом в моих ушах.

Мой член дёрнулся от желания.

Я протянул руку и провёл пальцами вдоль линии её челюсти. Под моим прикосновением её кожа покрылась мурашками, а я наклонился ближе и произнёс низким, хриплым голосом:

— Ты так прекрасна.

Она покраснела, губы приоткрылись, но не произнесла ни слова.

Улыбнувшись, позабавленный её молчанием, я шагнул ближе и всем телом прижался к ней. Она резко, искренне ахнула, когда мои руки обвились вокруг её талии, крепко сжимая её, заявляя на неё свои права.

— Хочешь, чтобы я взял тебя? — прошептал я, обжигая горячим дыханием её ухо. — Хочешь, чтобы я трахал тебя долго и жёстко?

— Да, — прошептала она так тихо, что это было почти выдохом. Но я услышал. Почувствовал.

Её кожа вспыхнула жаром, когда я завладел её ртом в поцелуе, больше похожем на завоевание, чем на проявление нежности, — глубоком, требовательном, собственническом. Она растаяла в нём, полностью отдаваясь мне.

Не разрывая поцелуя, я поднял её на руки. Её ноги инстинктивно обвились вокруг моей талии, и я понёс её через комнату, ни на мгновение не отрываясь от её губ.

Я мягко, но властно прижал её к стене, и глухой удар отозвался вибрацией в наших телах. Мои руки стиснули её бёдра, прижимая её к твёрдому члену.

Я завладел её ртом, глубоко погружая язык и смакуя её стоны, словно нектар. Мои руки скользили по её телу, исследуя каждый изгиб, дразня каждый сантиметр, пока она не начала задыхаться и извиваться, полностью теряя себя под моими прикосновениями. Каждое движение, каждый поцелуй, каждый толчок моих бёдер подводили её всё ближе к краю, постепенно лишая самообладания.

Она цеплялась за меня, её тело изнывало от желания, а прерывистое дыхание смешивалось с моим.

В этот миг она была моей.

Потерявшей контроль.

Преданной.

Отчаянно жаждущей.

Я отступил именно в тот момент, когда её ноги начали дрожать, а наслаждение приблизилось к пику. Она обмякла у стены, широко распахнув глаза и приоткрыв губы, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Её потребность невозможно было не заметить — она читалась в изгибе спины, дрожи бёдер, голоде во взгляде.

Но я ещё не закончил играть.

Пока нет.

Я хотел, чтобы она умоляла.

— Что ты делаешь? — спросила она, и в её голосе отчётливо звучало разочарование. — Почему ты остановился?

Я медленно обошёл её, не отрывая взгляда от её глаз.

— Скажи мне… насколько сильно ты меня хочешь? Хочешь этого? — Я провёл пальцами в пространстве между нами, ещё сильнее натягивая струну напряжения.

— Отчаянно, — выдохнула она. — Разве ты не чувствуешь? Я изнываю от желания.

Она потянулась ко мне, но я с жестокой усмешкой отшлёпнул её руку. Её резкий вздох привёл меня в восторг.

— Есть… условия, — произнёс я.

— Что угодно, — прошептала она, сложив руки под подбородком, словно молящаяся перед алтарём. — Пожалуйста, лорд Бальтазар… я ваша. Приказывайте мне. Берите меня.

О да. Вот это уже совсем другое дело.

— Ты можешь быть моей любовницей, — пробормотал я, снова приближаясь и обжигая дыханием её ухо. — Но я часто путешествую. Пока меня нет, можешь завести другого любовника, если твоё тело будет этого требовать.

Она моргнула. Я видел замешательство в её глазах.

— Но, — продолжил я, и мой голос одновременно обжигал огнём и холодил льдом, — когда я возвращаюсь, когда прихожу к тебе, ты принадлежишь мне и только мне. Никаких других мужчин. Никаких игр. Ничто не должно отвлекать тебя. Ты моя. Твой рот, твоё сердце, твоё тело… всё.

Мой взгляд потемнел, словно бросая ей вызов.

— И если ты ослушаешься меня, Алина… — Я наклонился и прижался губами к её уху. — Тебе придётся заплатить адскую цену.

Мои слова окутали её словно вуаль. Я наблюдал, как меняется её лицо: желание сменилось потрясением, по краям которого закралось сомнение… а затем появилось нечто более тёмное. Необузданное.

— Я согласна, — прошептала она едва слышно, и её голос дрожал так же, как её решимость. — Всё, что попросите. Я сохраню вас в тайне. Я буду вашей.

— Хорошая девочка, — промурлыкал я, касаясь поцелуем нежного изгиба её челюсти. — Но помни: секреты восхитительны… пока не становятся смертельно опасными.

Она подняла на меня глаза, вглядываясь в моё лицо, словно пыталась заглянуть мне в самую душу. Чтобы найти чудовище… или человека.

— Хорошо, — снова выдохнула она, едва размыкая губы.

Я уверенно улыбнулся и положил руку ей на плечо. Большим пальцем лениво выводил круги на её нежном горле, ощущая, как под кожей стремительно бежит кровь. Несколько мгновений мы оставались неподвижны, застыв в тишине и глядя друг другу в глаза с безмолвным пониманием.

Она никому не расскажет. Я чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

Я наклонился и едва коснулся её губ своими — призрачный поцелуй, призванный подразнить, соблазнить.

Она не шевельнулась, всё её тело напряглось от необходимости сдерживаться.

А потом она укусила меня за губу.

Я отстранился с тихим удивлённым смешком, чувствуя, как по губе разливается покалывающая боль. Я всмотрелся в её глаза и увидел в них блеск непокорности.

Значит, у неё всё-таки были коготки.

Большим пальцем я стёр кровь с губы и прижал его к её рту.

Она резко втянула воздух… а затем втянула мой палец в рот и принялась сосать его, не отрывая от меня глаз.

В груди зародилось низкое рычание.

Я снова поцеловал её — на этот раз глубже, одновременно ощущая вызов и покорность. Её тихий стон завибрировал у меня во рту, когда я обхватил ладонями её лицо, а затем скользнул руками вниз по шее, чувствуя жар, пульсирующий под кожей.

Губами я провёл вдоль её челюсти, спустился к ямочке у основания горла, а затем к изгибу плеча. Под моим языком трепетал её пульс, дыхание стало быстрым и поверхностным.

Она дрожала от желания ко мне.

И помоги мне боги — мне это нравилось.

Я отстранился, взял её за руку и повёл к кровати.

Она села на край набитого перьями и травами матраса, изящная и безмолвная, не сводя с меня глаз. Я стянул халат с её плеч, позволяя ему мягко и бесшумно соскользнуть к талии. Её кожа сияла в свете свечей, и я на мгновение — слишком долгое — позволил себе просто смотреть на неё.

Я аккуратно повесил халат на спинку стула — странное проявление учтивости посреди охватившей нас похоти.

А затем вернулся к ней.

Мои пальцы скользнули сквозь её волосы к шее, и она подалась навстречу прикосновению, прикрыв глаза. Под моими ладонями её кожа была словно шёлк и пахла травами и желанием. Я задержался у её плеча, вдыхая её аромат.

Я тихо зарычал, чувствуя, как в мои прикосновения невольно проникает нежность, и злясь на то, с какой лёгкостью она меня обезоруживала.

Я не хотел быть нежным.

Не хотел ухаживать за ней.

Я хотел завладеть ею.

Моя одежда стремительно полетела на пол. Я вернулся к кровати, где она лежала, неглубоко дыша, тёплая и ждущая меня.

Никогда прежде я не желал никого так, как Алину.

Она была воплощением противоречий — мягкие изгибы, ангельские черты и обещание греха, таившееся в её глазах. Всё в ней разжигало во мне глубокий, первобытный голод. Но не одна лишь её красота пробуждала во мне это желание.

Меня опьяняла сама мысль о том, чтобы завладеть ею без остатка, присвоить каждый её сантиметр — разум, тело, душу.

Под моим взглядом она задрожала. Это зрелище лишь сильнее разожгло огонь в моих венах.

Свет свечей мерцал на её коже, отбрасывая тени, танцевавшие по груди, бёдрам и нежной впадинке у основания горла. Я пожирал её глазами, сверкавшими от похоти, и видел, как она слегка сжимается под тяжестью моего взгляда. Я возвышался над ней, и на мгновение она показалась мне такой маленькой. Такой беспомощной.

Такой моей.

Я улыбнулся и облизнул губы, наслаждаясь тем, насколько безупречно разворачивалась эта игра.

Я наклонился, едва касаясь губами её уха, и моё горячее дыхание скользнуло по коже. Она вздрогнула.

— Хочешь быть моей? — спросил я низким, хриплым и непреклонным голосом.

Алина слабо кивнула.

— Насколько сильно?

— Всем сердцем и всей душой, — прошептала она.

— Тогда покажи мне.

Я забрался на кровать и прижался к ней всем телом — обнажённым, требовательным, не оставляющим места сомнениям. Мои руки обхватили её бёдра, крепко сжимая их, когда я притянул её ближе. Пальцы скользнули по изгибам её тела, запоминая каждый сантиметр, каждый подъём и опускание груди.

Она выгнулась навстречу мне в безмолвной мольбе о большем. Я довольно улыбнулся и уткнулся лицом в её шею, позволяя губам исследовать нежную линию горла. Я целовал её там — сначала мягко, затем сильнее, — пока не добрался до нежного изгиба, где шея переходила в плечо.

А потом укусил.

Сильно.

Она ахнула, и всё её тело напряглось подо мной. Я стиснул зубы сильнее, оставляя на ней свою метку, и сосал кожу, пока не почувствовал медный привкус крови.

Она не шевельнулась.

Тихо заскулила — но не сопротивлялась.

Хорошая девочка.

Она подчинялась. Полностью. Добровольно.

Когда я отпустил её горло, она застонала — тихо и мучительно, и этот звук завибрировал у моей кожи. Мой рот последовал вдоль её пульса, оставляя огненный след на шее и спускаясь к груди, поклоняясь языком каждому сантиметру её тела. Под моими губами кожа была словно атлас, её аромат кружил голову, опьянял. Я чувствовал, как она дрожит, как срывается её дыхание, но она не отстранялась — наоборот, раскрывалась передо мной.

Я опустился ниже и широко развёл её бёдра, обнажая мокрую, набухшую сердцевину. Стиснув руками её бёдра, я наклонился к ней и не стал торопиться — дразнил языком, посасывал, медленными движениями доводя напряжение до невыносимого предела. Я мучил её клитор, пока ноги не задрожали, пока она не начала задыхаться, умолять и извиваться подо мной.

А затем я жёстко присосался к нему — ритмично, безжалостно, мокро и грязно.

Она вскрикнула, голос сорвался, тело выгнулось над кроватью, когда её накрыл мощный оргазм. Но прежде чем она успела прийти в себя, я отстранился с порочной ухмылкой и вытер рот тыльной стороной ладони.

Её глаза распахнулись — затуманенные, отчаянные.

— Куда вы? — выдохнула она, раскрасневшаяся и задыхающаяся.

— Куда, блядь, захочу. — Я встал у изножья кровати, мой тяжёлый член блестел от смазки, а я ухмылялся, наблюдая, как она извивается.

— Разве вы меня не хотите? — прошептала она. — Я недостаточно вам нравлюсь? — Она попыталась прикрыть тело руками, и на смену наслаждению, ещё мгновение назад владевшему ею, начал приходить стыд.

— Не делай этого, — приказал я. — Никогда от меня не прячься.

Она замешкалась, пытаясь сжаться и закрыться.

Мой голос стал низким — опасным, собственническим.

— Я сказал. Не смей.

Она замерла.

— Ложись, — приказал я. — Дай мне на тебя посмотреть.

Медленно, послушно она раскрылась передо мной — обнажённая, раскрасневшаяся, блестящая от желания. Развела ноги, приподняла бёдра в безмолвном приглашении. Я обхватил член кулаком и медленно провёл по нему рукой, не сводя с неё глаз. Её зрачки расширились, дыхание перехватило.

— Мне бы сейчас кончить прямо на тебя, — прорычал я. — Залить твой живот. Пометить твоё лицо. Заклеймить каждый сантиметр твоего тела, словно ты мой грязный маленький трофей. Но пока нет.

Я забрался на кровать и пополз к ней, словно зверь, подкрадывающийся к дрожащей добыче. Наши взгляды встретились — её глаза были широко распахнуты, полны желания и страха, — и одной твёрдой рукой я прижал её к матрасу. Мои пальцы снова сомкнулись на её горле, не настолько сильно, чтобы причинить вред… лишь достаточно, чтобы напомнить, кому именно она принадлежит.

— Тебе нравится, когда я тебя развращаю, правда? — прорычал я, проводя толстым членом по её мокрым складкам и позволяя набухшей головке дразнить её вход, но не давая ей того, чего она так жаждала. — Тебе нравится, как я тебя использую.

Дыхание застряло у неё в горле.

— Да, — прошептала она почти пристыженно — и при этом до безумия возбуждённо.

— Хорошо, — пробормотал я, проводя губами по её губам. — Потому что однажды я заберу тебя из этого мира. Оторву от всего и всех. Ты будешь принадлежать мне без остатка. Моя собственность. Моя одержимость. Моя погибель. Навечно.

Она задрожала подо мной, её глаза затуманились от голода и покорности.

Тогда я поцеловал её — жёстко, всепоглощающе, — проталкивая язык между её губ, одновременно перехватил запястья и прижал их над головой. Она застонала мне в рот, уже окончательно потерявшись в ощущениях. Идеально.

Я ухватился за край простыни, оторвал полосу ткани и туго обмотал ею её запястья, привычным движением привязав к изголовью. Вид её, лежащей передо мной вот так — беспомощной, раскрасневшейся, истекающей влагой, — был, блядь, божественным.

— Только посмотри на себя, — пробормотал я, проводя языком по её шее. — Извиваешься ради меня. Течёшь ради меня. Полностью моя.

Я прижался к ней всем телом и начал тереться между её бёдер, сводя с ума ритмичными прикосновениями. Её бёдра выгибались навстречу, отчаянно пытаясь получить желанное трение. Я лишь улыбался, мучая её членом, который она пока не могла получить.

Она тяжело дышала, скулила, умоляла глазами, а её тело умоляло ещё громче.

И наконец я обхватил свой член рукой и прижал толстую головку к её входу. Я вошёл в неё — медленно, контролируя каждое движение, — растягивая её своим членом.

Она ахнула, лицо исказилось, когда тело напряглось, пытаясь принять меня. Она была тесной, и это сопротивление вырвало из моего горла низкий стон.

Её лицо болезненно скривилось, и я схватил её за челюсть, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Прими меня, Алина, — приказал я резким, жадным голосом. — Целиком.

Она кивнула — послушная, отчаянно желающая.

Я входил глубже, сантиметр за сантиметром, пока не оказался в ней полностью. Блядь, она ощущалась невероятно — тесная, мокрая, пульсирующая вокруг меня так, словно её тело было создано для того, чтобы быть заполненным моим. Кончиками пальцев я провёл по её связанным рукам, ниже, к груди, жадно изучая каждый изгиб. Я находил каждую чувствительную точку, дразнил большим пальцем сосок и медленно входил в неё толчок за толчком.

Её стоны вызывали зависимость. Каждый звук, который она издавала, лишь сильнее разжигал огонь внутри меня.

— Я горю от желания к тебе, — выдохнула она сорванным, жаждущим голосом. — Трахни меня глубже.

— Хорошая девочка, — прорычал я.

Я схватил её за бёдра и ускорился, теперь входя жёстче, позволяя звуку сталкивающихся тел наполнить комнату. Она вскрикнула, её связанные запястья натянули простыню, спина выгнулась, пока я безжалостно трахал её.

Но именно в тот момент, когда её дыхание сорвалось, когда тело начало дрожать на грани разрядки, я вышел из неё.

Её крик разочарования разорвал воздух.

— Бальтазар! — вскрикнула она. — Ты меня мучаешь! Вернись в меня!

Я ухмыльнулся, лениво обводя пальцами её соски.

— Ещё нет.

Из её груди вырвался отчаянный, первобытный стон. Бёдра сжались. Глаза вспыхнули.

— Возьми меня, Бальтазар, — взмолилась она. — Трахни меня. Пожалуйста.

Её голос — хриплый, надломленный, пропитанный желанием — был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.

И я ещё не закончил её ломать.

— Кому ты принадлежишь? — пробормотал я, зависнув губами совсем рядом с её губами — так близко, что она чувствовала жар моего дыхания на приоткрытом рту.

— Я принадлежу тебе, — прошептала она.

— Скажи ещё раз, — потребовал я, выдыхая ей в губы.

— Я твоя, Бальтазар, — застонала она. — Твоя… твоя… только твоя.

Моё лицо исказила порочная ухмылка. Я обхватил член и снова резко вошёл в неё — глубоко и жёстко, заставив вскрикнуть, пока её связанное тело извивалось подо мной. Я трахал её безжалостно, неумолимо, использовал её именно так, как она умоляла, с каждым жестоким толчком подводя всё ближе и ближе к краю. Её крики наполнили комнату — прерывистые, задыхающиеся, насквозь пропитанные первобытной потребностью.

Она разлетелась на части подо мной, выкрикивая моё имя, когда её накрыл оргазм — яростный, необузданный, божественный. Её тело судорожно сжалось вокруг моего члена, и я тоже сорвался, простонав сквозь стиснутые зубы, когда кончил глубоко внутри неё.

Обессиленный, я рухнул на неё, наши мокрые от пота тела переплелись среди теней. Я потянулся вверх, чтобы развязать её запястья, и в тот же миг, как она оказалась свободна, её пальцы впились в мою спину, ногти царапнули кожу.

Я мрачно рассмеялся.

— Значит, у моей покорной маленькой кошечки всё-таки остались коготки. — Я наклонился и прикусил мочку её уха. — Хорошо. С этим я могу работать.

Моя рука скользнула между её ног, пальцы погрузились во влажный жар её измученного ласками лона. Она ахнула, тело дёрнулось.

— Не разжигай новый огонь, если не готова снова сгореть, — прорычал я.

— А кто сказал, что я не готова? — промурлыкала она, и в её глазах сверкнуло опасное обещание.

— Ах ты порочная маленькая плутовка, — прорычал я, чувствуя, как член снова твердеет.

На этот раз я не стал ждать.

Я перевернул её под себя и жёстко трахнул — никакой нежности, только первобытная, безрассудная потребность. Я двигался быстро, вколачиваясь в неё, наши тела с шлепками сталкивались друг с другом, а комнату наполняли звуки секса и стоны. Она была настолько чувствительной, что кончила в тот самый момент, когда я вошёл в неё, вскрикнув и снова расцарапав ногтями мою спину.

Я взревел, кончая, и мои бёдра судорожно дёргались, пока я изливался в неё — горячо, грубо, отдавая ей всё без остатка, ничего не сдерживая.

Когда силы наконец покинули меня, мы рухнули рядом в мерцающей тишине, мокрые от пота, спермы и удовлетворения. Внешний мир перестал существовать. Значение имело лишь её тело, прижавшееся к моему, её запах на моей коже и биение сердца, постепенно замедлявшееся под моей ладонью.

Я глубоко вдохнул, позволяя её сладкой, греховной сущности наполнить мои лёгкие. Внутри неё было что-то… нечто древнее. Нечто тёмное.

Теперь я это чувствовал.

Моя энергия легко проникала в неё, словно дым, просачивающийся в сосуд, который только и ждал, чтобы его наполнили. Под моими пальцами пульсировали её вены, тронутые тенями — тенями, которые я узнал.

Наследие, оставленное Матиасом.

Она не знала, что носит внутри себя.

Но я знал.

Большим пальцем я провёл по её пульсу и наклонился к самому уху, заговорив голосом, густым словно мёд и пропитанным злобой.

— Я чувствую это, Алина, — произнёс я, и мои глаза сверкнули. — Тьму внутри тебя. Ты её не боишься. Ты хочешь её. Ты изнываешь от желания выпустить её на свободу.

Я провёл языком по её шее, ощущая жар, исходящий от кожи.

Затем снова глубоко и медленно вдохнул, наслаждаясь невидимым ароматом её силы.

Алина покачала головой, и её длинные волосы рассыпались по шёлковым простыням, словно ожившие тени. — Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— О, ещё как понимаешь, — пробормотал я. — Не отрицай. Я видел, что ты сделала со своими родителями — как со спокойной улыбкой подлила яд в их бокалы. И что ты сделала с конюхом.

Она застыла, дыхание перехватило, губы приоткрылись в безмолвном ужасе. Я увидел, как в её глазах промелькнуло осознание правды, прежде чем она отвела взгляд.

— Не бойся своей тьмы, Алина, — произнёс я, убирая прядь волос с её щеки. — Не стыдись своей порочности. Она прекрасна. Она могущественна. А твой секрет… со мной в безопасности.

В душе я улыбался.

Потому что я буду питать её, взращивать. Раздувать тлеющие угли её жестокости, пока они не разгорятся настолько ярко, что испепелят всё мягкое, что в ней осталось. Она переродится — не в стыде, а в силе.

И я буду рядом, чтобы направлять её.

Вдалеке ночной воздух разорвал протяжный, скорбный, неземной вой. Он прокатился эхом сквозь тишину, словно пророчество, и по моей коже от восторга побежали мурашки. Глубоко внутри меня что-то шевельнулось — знакомая энергия завибрировала в теле. Её источник был очевиден: её тьма переплеталась с моей, пробуждая нечто древнее и первобытное.

Она ещё не знала, что несёт в своей крови.

Но я знал.

Я тихо рассмеялся, проводя пальцами по её обнажённой коже и всё глубже заманивая её во тьму. Её энергия откликнулась, пульсируя в идеальном ритме с моей. Вместе мы были опасны. Вместе мы были божественны.

Вой стих.

Тишина опустилась словно бархат.

Мы лежали во тьме, неподвижные, переплетённые друг с другом, а наши энергии сплетались воедино. Комната гудела от чего-то невидимого — чего-то запретного и совершенно опьяняющего.

И когда я наконец насытился, когда её пульс замедлился, а губы изогнулись в мягкой, греховной улыбке, я призвал свою силу, позволил ей волной прокатиться по воздуху и растворился в тенях.

Я оставил её в покое. Обнажённую. Помеченную. Удовлетворённую.

Я нашёл то, что искал всё это время, — восхитительное сочетание близости и погибели, тёмное наслаждение, разделённое двумя душами, слишком извращёнными для света.

И я никогда это не отпущу.

Если, конечно, не решу её убить.

Время покажет.

А времени у меня было сколько угодно.