ГЛАВА 5

АЛИНА

Ночной холод пробрался глубоко в кости, проникая даже под одеяло, которое я судорожно прижимала к обнажённому телу, пока, пошатываясь, брела к садам. Каждый шаг давался с трудом. Внутри была пустота, меня трясло — не только от холода, но и от ужаса того, чему я только что стала свидетелем.

Томазо был мёртв.

Убит.

И я чувствовала, как его кровь пролилась на мою кожу, словно последнее жестокое благословение.

Ночь будто сжималась вокруг меня, превращаясь в удушающий саван, поглощавший и звуки, и дыхание. Всё вокруг стало слишком тихим — неестественно тихим. Казалось, сам воздух скорбел вместе со мной или затаил дыхание, ожидая чего-то ещё более страшного.

Где она?

Куда делась та женщина?

Та, что одним быстрым, жестоким ударом оборвала его жизнь и исчезла во тьме, словно призрак.

Я брела по полям, окружавшим поместье графа Косты, и холодная неровная земля больно впивалась в босые ступни. Трава тихо шуршала на ветру, а тишину нарушали лишь далёкие голоса, плывущие между деревьями, словно заблудшие духи.

Но никто не появлялся.

Ни одна тень не шевельнулась.

Только пустота.

Я повернула обратно, и чувство поражения тяжёлым камнем навалилось на грудь. Вдалеке виднелась конюшня, залитая светом факелов и теперь переполненная людьми. Они роились вокруг места убийства, словно мухи над пиршеством, а их сверкающие маски казались гротескными в тусклом свете. Праздник превратился во что-то гораздо более мрачное — в болезненное любопытство, рождённое смертью.

— Он был таким хорошим человеком, — рыдала неподалёку одна женщина, и её слова доносились до меня будто сквозь воду.

— Самый добрый парень из всех, кого я знала, — добавила другая, подавляя всхлип.

Их горе казалось далёким, хотя они стояли всего в нескольких метрах.

Я сломалась.

Слёзы хлынули сами собой, и остановить их было невозможно. Моё тело сотрясали рыдания, которые я не позволила себе выпустить наружу в конюшне. Томазо был хорошим человеком.

Слишком хорошим.

И если быть честной — слишком хорошим для меня.

Всё ещё кутаясь в одеяло, я отвернулась от толпы и продолжила поиски, направившись к небольшой рощице неподалёку.

Здесь у ночи были зубы.

Воздух казался наэлектризованным и напряжённым, словно за мной кто-то наблюдал, словно сами тени затаили дыхание, ожидая момента для нападения. Я ускорила шаг, босые ступни мягко ударялись о земляную тропу, огибавшую конюшню. Сердце бешено колотилось, и каждый его удар требовал мести.

Она всё ещё была где-то здесь. Я чувствовала это.

Тошнотворная смесь горя, страха и кипящей решимости бурлила в груди, пока я приближалась к заброшенным хозяйственным постройкам — старым конюшням, сараям, сломанным экипажам. Мой взгляд обшаривал каждую щель, каждый угол в поисках малейшего движения.

Темнота словно искажалась вокруг меня, шепча невидимыми угрозами.

На краю зрения мелькали фигуры — бесформенные, безжалостные тени. Они скользили между деревьями и постройками, дразня меня движением и исчезая так же быстро, как появлялись. Были ли они настоящими?

Или мой разум начинал рушиться?

Снова и снова я бросалась к ним. Но тьма лишь смеялась.

Насмешливая. Неуловимая. Холодная.

Я была одна.

Совершенно, мучительно одна…

Кроме огня, разгоравшегося у меня в груди, — яростного и дикого.

Полная луна заливала пейзаж бледным светом, словно тончайшей паутиной, окрашивая мир в серебро и тени. Передо мной возвышались заросшие, будто населённые призраками сады.

Здесь было что-то ещё.

Наблюдавшее.

В воздухе ощущалось давление — едва уловимое, но гнетущее, словно туго натянутая струна касалась самой моей души. Я чувствовала это — нечто тёмное. Нечто древнее. Оно кралось вдоль границы владений вместе со мной, оставаясь за пределами моего зрения.

И всё же я шла.

Всё же продолжала искать.

Дыхание вырывалось короткими, неглубокими вдохами. Я напрягала зрение, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь плотную завесу мрака.

И вдруг замерла.

Из теней появилась фигура, наполовину скрытая у стены садового сарая. Высокая женщина, окутанная мраком, сжимала в руке кинжал, блестевший от крови — крови Томазо.

Она шагнула вперёд с издевательской ухмылкой, её глаза горели ядом. Черты лица исказила злоба.

Она собирается убить меня следующей.

Паника хлынула по телу. Я попятилась, сердце бешено забилось о рёбра. Ноги едва не подкосились.

Кто эта женщина? Почему Томазо? Почему я?

И тут…

Из темноты выскользнула ещё одна фигура.

Мужчина.

Он стоял на краю сада, наполовину очерченный лунным светом. Ветер играл его тёмными растрёпанными волосами, а вспышка ледяных голубых глаз ударила в меня словно молния. Он не просто наблюдал — он всё чувствовал. Двигался так, словно сама тень обрела плоть, каждый шаг был плавным, выверенным и опасным.

Он был прекрасен.

Прекрасен так, как прекрасна буря — дикая, разрушительная, неземная.

Он заставил ночь умолкнуть.

Облачённый в чёрное, он двигался с грацией, словно высеченной из древнего мифа, длинное пальто струилось за ним, как дым. Он не произнёс ни слова. В этом не было необходимости.

Женщина с кинжалом перевела взгляд на него, но что-то в ней дрогнуло. Она отступила на полшага.

Она не могла пошевелиться.

Он взял её на прицел — и этого оказалось достаточно.

Я застыла, всё моё тело натянулось, словно струна, пока я смотрела.

Ждала.

Он преодолел расстояние между ними за один вдох.

Его рука метнулась — быстрее мысли, быстрее страха.

Блеснула сталь.

Клинок вошёл женщине в грудь с пугающей грацией — одно точное движение, настолько безупречное, что казалось почти прекрасным.

Она судорожно вдохнула, глаза широко распахнулись в немом потрясении, а затем она рухнула.

Кровь расцвела под ней, словно чернила в воде, и на одно застывшее мгновение время забыло, как двигаться.

А потом она рассмеялась.

Дикий, нечеловеческий хохот прорезал воздух — резкий, неестественный. Её тело один раз содрогнулось, а затем начало растворяться, прямо у меня на глазах превращаясь в ничто, словно дым, развеянный ветром.

Сердце грохотало в груди так, будто я сама стала частью этого ритуала. Словно её смерть проникла внутрь меня и вытащила на поверхность нечто тёмное.

Он повернулся ко мне.

Его взгляд хранил непостижимые тайны и нечто гораздо более пугающее, чем жестокость.

Голод.

Он поглощал ночь.

Я чувствовала, как он обвивается вокруг моей души, словно мороз и пламя одновременно. Он извивался внутри меня — развращая, соблазняя, пробуждая. Этот мужчина был не от мира сего. В этом я не сомневалась. Ни один смертный не мог источать такую силу.

И всё же… я не отступила.

— Прости меня, — произнёс он низким, хриплым голосом, словно выкованным веками, проведёнными среди теней.

— Кто ты? — выдохнула я. — И что ты сделал с этой женщиной?

— Ничего такого, чего она не заслуживала, — ответил он, и его голос смягчился, превратившись во что-то почти нежное, почти мурлыкающее.

Но передо мной его уже не было.

В следующее мгновение его руки обхватили меня сзади — сильные, неумолимые — и притянули к нему. Я ахнула, когда по телу разлился жар, а по венам пробежал порочный разряд наслаждения. Его горячее дыхание коснулось моей шеи, руки крепко сжали талию, словно он ждал этого мгновения целые жизни.

Мне следовало бежать.

Но я не побежала.

Я хотела этого.

Хотела его.

Словно всё, что я когда-либо любила, всё, чего когда-либо боялась, пробуждалось внутри меня — необузданное и дикое.

Задыхаясь, я развернулась в его объятиях.

Одеяло соскользнуло с моих плеч, словно последняя иллюзия, от которой я избавилась.

Я стояла перед ним обнажённая в лунном свете, а сердце грохотало в груди, словно разбушевавшаяся буря.

Его глаза, ещё мгновение назад голубые, почернели, став такими же тёмными, как сама ночь, — бездонными, бесконечными, наполненными желанием, от которого у меня перехватило дыхание.

Повинуясь инстинкту, порыву или чему-то, лежащему гораздо глубже мысли, я притянула его к себе.

И поцеловала.

В этом поцелуе не было нежности.

Не было ласки.

Это было столкновение двух огней, поцелуй двух погибелей.

Его губы обрушились на мои, пальцы запутались в волосах, и я чувствовала его — всю силу его тоски, потребности, чего-то первобытного и бесконечного. Его поцелуй был обладанием. Его прикосновение — проклятием.

И я хотела пасть вместе с ним.

Моё тело прижималось к его телу, жар и голод нарастали с каждым вдохом. Кожа пела там, где он касался меня. Моя душа тянулась к его душе, словно прилив, покоряющийся притяжению луны.

Он пожирал меня, а я позволяла.

Потому что хотела, чтобы он поглотил меня.

Целиком. Без остатка.

Безвозвратно.

Спустя целую вечность, уместившуюся между двумя ударами сердца, он отстранился.

Я осталась стоять, задыхаясь и дрожа, губы покалывало после нашего поцелуя — поцелуя со вкусом огня, лунного света и чего-то запретного. Грудь тяжело вздымалась, пока я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

И в его глазах… я увидела нечто новое.

Не просто желание. Не просто тьму.

А нечто опьяняющее — нечто, что знало меня.

И всё же сквозь туман жара и адреналина внезапно пробрался холод.

Что я наделала?

Я поцеловала незнакомца. Мужчину, окутанного тенями. Убийцу.

— Я… мне так жаль, — запинаясь произнесла я, мой голос дрожал и звучал непривычно тихо. — Я не хотела тебя целовать. Не знаю, что на меня нашло.

— Нет, — мягко произнёс он, но в его голосе звучала непоколебимая сила. — Вина лежит на мне. Я джентльмен… или когда-то им был. Мне не следовало позволять подобной близости. Не следовало пользоваться ситуацией.

Он отступил и изящно, грациозно поклонился.

— Меня зовут лорд Бальтазар.

Когда он выпрямился, лунный свет скользнул по царственным, убийственно прекрасным чертам его лица. Заиграл на тёмных ресницах, на губах, всё ещё покрасневших от моих поцелуев.

— Я леди Алина Точино, — ответила я едва слышным шёпотом. Моё имя казалось слишком хрупким на языке.

— На самом деле это моя вина, лорд Бальтазар. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Он улыбнулся — понимающе. Такой улыбкой, которая не просто видит тебя… а читает насквозь.

— В пылу момента мы часто сбиваемся с пути, — пробормотал он. — Но если это и было ошибкой… то прекрасной.

Он снова поклонился с такой изысканной учтивостью, что сам этот жест казался поэзией.

А затем отступил, позволив тишине подняться между нами.

Я застыла.

Мысли кружились. Пульс грохотал. Кто он на самом деле? Аристократ? Убийца? Спаситель, посланный тьмой, — или то самое существо, которого боялась сама тьма?

Мне хотелось шагнуть к нему и задать вопросы, ответы на которые я ещё не была готова услышать. Но страх сковал позвоночник.

Его присутствие никуда не исчезло — оно по-прежнему давило на меня, невидимое, но тяжёлое, словно бархат, пропитанный льдом.

Я попыталась пошевелиться — попыталась, — но тело не слушалось.

Взгляд лорда Бальтазара держал меня в плену, приковывая к земле силой, которой я не могла дать названия. Я не могла убежать.

Не могла дышать.

Не могла отвести взгляд.

Я застыла между ужасом и искушением.

И тогда он двинулся.

Он без усилий преодолел разделявшее нас расстояние, ни на мгновение не отводя от меня глаз. От него исходила тьма — не злоба, а глубокая, древняя сила, обвивавшая его словно живая тень.

— Наконец-то ты моя, — прошептал он.

Меня пронзила внезапная, неистовая дрожь — словно под кожей произошло землетрясение.

— Наконец-то… что? — сумела выдохнуть я.

Он склонил голову набок, словно отгоняя какую-то мысль — или воспоминание.

— Когда я увидел, как она занесла над тобой клинок, моя кровь застыла в жилах. Я бы сжёг весь мир дотла, лишь бы уберечь тебя.

Он говорил тихо, но его слова обрушились на меня подобно грому.

— Ярость и пламя захлестнули меня. Я убил бы ещё сотню таких, как она. А теперь… тяжесть этого обещания лежит на моей душе.

Он шагнул ближе, и ночь словно сомкнулась вокруг нас.

— Я обязан защищать тебя, Алина. Мне суждено заботиться о тебе вечно.

Его слова тяжёлым железом легли мне на грудь, вызывая в равной мере ужас и нечто куда более опасное.

Желание.

Мне следовало бежать. Кричать.

Но вместо этого я стояла совершенно неподвижно, сердце бешено колотилось в груди, а тело изнывало от смятения и желания. Что-то в нём — его присутствии, голосе, невероятной притягательности — заворожило меня.

— Ты… хочешь заботиться обо мне? — спросила я, задыхаясь.

— Да, дорогая Алина.

Он поднял руку и лёгким, словно шёпот, прикосновением провёл кончиком пальца вдоль линии моей челюсти. Холодный огонь, вспыхнувший вслед за его прикосновением, едва не лишил меня дыхания.

Позади нас с грохотом распахнулись двери конюшни.

Толпа хлынула наружу, словно прорвавшая плотину вода, — люди переговаривались, ахали, встревоженные голоса сливались в один неразборчивый гул. Я застыла на краю сада, обнажённая, укутанная тенями мужчины, которого не должно было существовать.

Их глаза начали поворачиваться.

В мою сторону.

Шёпот прокатился по толпе, словно дым. Я чувствовала их взгляды — тяжёлые, вопрошающие, некоторые — обвиняющие.

И тогда…

Из конюшни показалась вереница мужчин — мрачных и бледных, несущих на руках безжизненное тело.

Томазо.

Его безжизненное тело держали бережно, словно он всё ещё мог чувствовать их прикосновения.

Голова безвольно склонилась набок, невидящие глаза не мигая смотрели в небо, словно искали там нечто недосягаемое.

Я застыла, не в силах пошевелиться, едва способная дышать.

Горе обрушилось на меня — обнажённое и беспощадное. Перед глазами всё поплыло, грудь свело от беззвучного крика.

Его больше нет.

Его смех, прикосновения, тепло — всё было отнято у меня за одну жестокую ночь.

По щекам текли горячие, неудержимые слёзы. Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать вместе осколки разбитого сердца — хрупкие обломки любви, утраты и вины.

Всего за несколько дней я потеряла двух мужчин.

Два сердца, прикоснувшихся к моему.

Одно — огнём.

Другое — невинностью.

А теперь мир вокруг меня рушился, погружаясь в тишину и шёпот.

Толпа смотрела на меня — застывшая, перешёптывающаяся; люди обменивались подозрительными взглядами и едва скрываемыми гримасами отвращения. Их жалость была отравлена ядом. Их молчание звучало громче криков.

Они знали.

Или думали, что знают.

Проклятие Франческо эхом звучало в моей голове, словно сбывшееся пророчество.

Я была обречена.

Отмечена.

Гнила изнутри от грехов, которые уже не могла исправить.

Раздался голос — звонкий и яростный.

Мария.

Мать Томазо.

Она выступила из толпы, глаза горели горем и жаждой мести.

— Ты согрешила, — обвинила она. — Ты сама навлекла на себя это проклятие. А теперь из-за тебя погиб мой сын. Ты должна искупить свои грехи, грязная шлюха.

Её слова полоснули по моей душе, словно плетью.

Толпа согласно закивала, а их холодные, прищуренные, обвиняющие глаза сомкнулись вокруг меня стеной.

Приговор, от которого не сбежать.

Публичная казнь молчанием и взглядами.

Я всматривалась в их лица, отчаянно ища хотя бы каплю сочувствия, протянутую руку, тихое слово поддержки.

Но не было ничего.

Только осуждение.

Только позор.

Грудь сдавило, словно петлёй. Дыхание участилось, паника расцвела между рёбрами острыми шипами. Ноги грозили подкоситься, и на мгновение мне захотелось сдаться.

Захотелось лечь рядом с Томазо и больше никогда не вставать.

Но тут…

Бальтазар.

Он двинулся словно сама судьба, бесшумно оказавшись у меня за спиной. Его руки обвились вокруг меня с непоколебимой решимостью, заслоняя от кинжалов их взглядов.

Его голос коснулся моего уха.

— Позволь мне отвезти тебя домой, — прошептал он. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Я буду защищать тебя. Буду заботиться о тебе. Давай станем любовниками на веки вечные.

Я повернула голову.

— Вечность — это… очень долго.

Я осмелилась оглянуться через плечо на толпу, которая уже решила, что я виновна. На безжизненное тело, которое теперь будет вечно преследовать меня во снах. На жизнь, которую я разрушила.

Бальтазар взял моё лицо в ладони с такой нежностью, что стало больно.

Его глаза прожигали меня насквозь — два древних, неугасимых уголька, пылающих во тьме.

— Да, — тихо произнёс он. — Но я потрачу каждый отпущенный мне вдох на заботу о тебе. Ты и я, Алина. Связанные сквозь века.

Его прикосновение обжигало мою кожу, оставляя на ней своё клеймо. Оно выжигало страх, вину и ту девушку, которой я когда-то была. А то, что осталось, теперь целиком принадлежало ему.

На краю внутреннего двора ждала его карета, похожая на призрачную колесницу из сна — роскошная, чёрная, блестящая в лунном свете, — убежище среди руин этой ночи.

Он помог мне забраться внутрь, его прикосновения были осторожными, почти благоговейными. Укутал мои плечи бархатом и шептал нежные обещания, которые дымом вились у моего уха.

— Я буду защищать тебя. Всегда. Ничто и никогда не отнимет тебя у меня.

Когда карета тронулась, он обнял меня, баюкая в своём тепле, словно я была чем-то священным. И, возможно, в тот момент так оно и было.

Больше мы не произнесли ни слова. Слова были бессмысленны, когда каждый удар сердца звучал громче любой речи.

Наконец карета замедлила ход.

Вдали показался мой дом, окутанный тенями.

Ни единого огонька.

Ни звука.

Неужели они все умерли?

Сердце ухнуло вниз. Неужели яд, который я подмешала им в еду, оказался слишком сильным? Неужели моё желание исполнилось самым непростительным образом?

Я сидела на краю сиденья, напряжённая, едва дыша. Мой взгляд не отрывался от лица Бальтазара.

— Я не хочу уходить от тебя, — призналась я, и слова дрогнули на губах, словно хрупкие листья на ветру.

— Прощай, — тихо произнёс он. — Пока что.

Он сжал мои ладони, не желая отпускать. Наши пальцы переплелись в неохотном прощании. Его губы в последний раз нашли мои — поцелуй затянулся, словно клятва, пропитанная тоской.

Я спустилась из кареты в ночь, и холод тут же впился в кожу.

В доме царила тишина.

Слишком глубокая.

Я прокралась внутрь, и каждая половица стонала под моими ногами. Сердце колотилось, пока я ждала — прислушивалась.

Но не было ни криков боли. Ни звуков рвоты. Только тишина.

Я поднялась по лестнице.

И вдруг…

Звук.

За дверью родительской спальни раздавался их мерный, спокойный храп. Тихая волна облегчения захлестнула меня. Они были живы и невредимы.

Яд лишь ослабил их, но не убил.

Я проскользнула в свою спальню и закрыла за собой дверь. В тишине щелчок защёлки прозвучал словно последний удар барабана.

И тогда я увидела его.

Бальтазара.

За моим окном он стоял совершенно неподвижно, окутанный тенями и лунным светом, словно на самом деле никогда и не уходил. Жар его взгляда обжигал мою кожу, проникая сквозь стекло, прямо в душу.

По позвоночнику пробежала дрожь. Дыхание перехватило.

Я не могла пошевелиться.

Это был страх?

Или очарование?

Я не знала.

Я знала лишь эту боль — невыносимую тоску, тянувшую меня к нему. Моё сердце грохотало словно барабан, пробуждая нечто первобытное. Каждая частичка меня жаждала его.

Я прижала ладонь к оконному стеклу.

И в тишине, околдованная лунным светом и воспоминаниями…

Я не желала ничего сильнее, чем вновь оказаться в его объятиях.